Закат.

Из лесу тянуло разогретой смолой. Он сидел на выщербленной ступеньке. Курил.

Крыльцо дома, потемневшее от дождей и снега, выходило на некогда широкую деревенскую улицу. Теперь она заросла бурьяном и лопухами, а в соседских палисадниках густо плодилась крупнолистая крапива.

К нему никто не ездил.

По странному совпадению, только этот дом в конце улицы не был разрушен после отступления. Тогда, жарким летом 1943 года.


Отстраивать дома после войны было некому. Если и возвращался кто потом, с фронта, - то строились ближе к станции. А эту улицу, изрытую воронками и ощетинистую остовами сгоревших срубов – считали проклятой.

Изредка, любопытные пацаны стайками налетали в поисках опасных игрушек. И находили ж, стервецы! Что б потом шибануть взрывом по селу, отрывая себе руки, обжигая лица, рикошетя по тем, кто выжил и помнил.

Он тоже помнил, не мог забыть... хотел...

Днем за работой – отпускало.

Огород, коза, пара хохлаток – неказистое хозяйство, но требующее внимания. Раз в три дня ходил в сельмаг: хлеб, спички, курево. Иногда – соль, сахар, мука, крупы. Молча расплачивался и уходил, клоня голову. Даже словоохотливая продавщица, скучающая от жары и мух, никогда первой с ним не заговаривала. А на его слова – цедила отрывисто.

Днем таки отпускало... немного.

Вечером, если погода позволяла, – курил на щербатом крыльце, и, глядя на верхушки сосен, - тяжело думал.

Складываясь картинкой, ковыряла и мучила память...

- Говори, сука, хрен лесной, где прячетесь? – чавкающим ударом по месиву лица. Его глаза видели только красное и сапоги,.. блестящие черные сапоги.
- Ну, будешь говорить? – еще удар, красного становится больше,.. затекает в рот, .. капает на пол.

За стенкой – женский вой.

Арина! Аринушка!

- Что, падло, - узнал? Выебут ее сейчас, а сиськи потом собакам скормят!

Он мычал, мотал разбитой головой, падал к стене на крик жены.

Нет! Суки! Она же беременная...

- Я тебя последний раз, выблядка, спрашиваю: скажешь?
- Скажу, - хрипел, захлебываясь соленым.

И сказал.

Под вечер в лесу становилось тихо.

Как-то этой весной мимо его дома проходили дачники: мужчина, женщина и толстая девочка лет пяти. Шли в лес за ландышами. Мужчина кивнул в знак приветствия (еще ничего не знал), а девчушка пролепетала, картавя:

- Здгавствуйте, дедушка! – улыбнулась и убежала, смешно переваливаясь на пухлых ножках.

Больше он никогда их здесь не видел. Рассказали, видать, в деревне,.. хотя ждал, вдруг еще?

Сумерки наваливались тяжелым.

С годами, начал бояться ночи и снов. Часто стала приходить Арина. Звала. Он и рад бы, да не мог на себя руки наложить, а жизнь не отпускала, терзая каждым закатом.

Почему его не расстреляли тогда?

Это все бы закончилось.

Но они стояли вокруг, когда он ползал по мокрой земле, ища в хвое отрезанную грудь своей любимой Аринушки.

Смотрели и молчали.

Потом пятнадцать лет строгого. Выжил. Насквозь пропитался сосновой смолой. Вернулся.

И все опять молчали.

Никто, никогда, ни слова упрека или осуждения. Только тишина.

Что-то закат над станцией сегодня яркий. Кричат там, потянуло гарью. Сбросив оцепенение – прислушался. Пожар?

Он шел в сторону деревни, под ногами потрескивали сухие иголки.

Увидел толпу у дома дачников. Кое-кто пытался лить воду, но высушенный июльским солнцем бревенчатый сруб горел весело, постреливая искорками.

Люди расступались, пропуская его к центру.

- Юля! Юлечка-а-а-а! – женщина рвалась к двери, царапая землю.
- Где она?
- Там... спала в комнате... доченька! – звон лопнувшего от жара стекла.

Он не думал, просто пошел туда, к разбитому окну, сбросив на ходу рубаху.

Опалило горло, вдохнул – закашлялся, но влез в горящий дом.

- Юля-я-яааа! Не-е-еет! – женщина запрокидывала голову, комкала платье руками и вдруг рванулась к окну, где в дыму, увидела красную кофточку дочери.

Девочка была жива, только, надышавшись дымом, обморочно спала.

Мать, как безумная, выхватила из его рук ребенка, и бросилась от рушащихся стен.

Он уже занес ногу, чтобы влезть на подоконник, как вдруг - обрушилась темнота...

Люди закричали все вместе, одним натужным воплем, когда прогоревшие балки уронили шиферную крышу.

***

- Мама, а чья это могила? И почему она не на кладбище, а тут под лесом?
- Дедушки, - Юлия Александровна поправляет выцветший бумажный венок на кресте, - хорошего дедушки.
- Твоего?
- Да... моего...
Букет ландышей в граненом стакане и запах хвои...