Мы были в актовом зале нашей школы. Помещение находилось в объятиях хаоса, вокруг царили темнота и бардак. Я видел одну сцену, а тем временем сознание говорило: «Здесь ничего нет. Нет стульев, окна грязные и разбитые». На стену сцены заползал свет фонаря тошнотворно желтым кругом. Он только дополнял тьму. Девушка играла для меня сценку, юмористические струны которой преобразили всё вокруг. Ничего не изменилось, но всё было другим.
Мы вышли из зала и по пустынной школе шли в кабинет, где гнездилась жизнь. Я с ней сел на третью парту второго ряда, потому что так было надо. Она была последней. «Урок» проводил странный, полусумасшедший учитель. На плечах его лежали грязные, коричневые волосы. Он был в старом сером пиджаке. Круглые очки делали его похожим на Джона Леннона. Подобно желтому кругу в актовом зале учитель дополнял «жизнь» этого класса. Девушка смеялась и разбивала стекло этой жизни. Учитель с озабоченным испугом приближался к ней и хотел заглушить смех монотонным голосом его внутреннего радио.
За пределами школы нас ждали не менее серые цвета. Мы блуждали у ржавой фабрики, которая напоминала большую трубу с летающей тарелкой на верхушке. Дворы этой фабрики казались лабиринтом, мы искали выход оттуда. Снег обманывал нас своей белизной, и скучное небо говорило нам об этом. Страх пытался пережевать нас, но смех девушки затмевал солнце этого воздуха. Мы радовались вопреки страху. Она вела меня за руку к выходу из этого лабиринта.
Мне кажется, что я их видел всегда. Её волосы были по настоящему черными. Цвет был не таким, как тьма актового зала. А тем временем сознание говорило: «Даже снег не сравнится с этим цветом».
Теперь я сомневаюсь, есть ли что-то кроме черного цвета её волос.