Продолжаю наслаждаться Пелевиным. "Священная книга оборотня". Книгу с таким названием так и хочется подарить Серавину... Студенты дёргались, когда я читая её в перерыве начинал ржать... Люблю смешные книги. Пелевин чем дальше тем больше становится похож на тех писателей, которых я больше всего люблю, которые свою главную скучную порой мысль заворачивают в фантастическую обёртку из ржача и приятных всяких размышлизмов. А этот текст вообще больше всего мне напомнил так восхитившую меня книгу "Там где нас нет" Михаила Успенского. У Успенского герой молился чурбанам с изображением бога Проппа, а его английский друг говорил, что у них тоже есть схожий обычай, но бога зовут не Пропп, а Фрезер... Вот именно в таких мелких элементах для меня была вся прелесть... Ох...

- Ты знаешь сказку про аленький цветочек?
- Какую именно?
- По-моему, есть только одна.
Он кивнул в сторону рабочего стола, на котором стояли компьютер-моноблок и серебряная статуэтка. Рядом со статуэткой лежала книга, заложенная в нескольких местах. На ее обложке краснела полустертая надпись «Русские Сказки».
- Эту сказку записал Сергей Аксаков, - сказал он. - Со слов своей ключницы Пелагеи.
- А про что она?
- Про красавицу и зверя.
- А причем тут цветочек?
- Из-за него все началось. Ты правда не знаешь этой сказки?
- Нет.
- Она длинная, но суть такая: красавица попросила отца привезти ей аленький цветочек. Отец нашел его в далеком волшебном саду и сорвал. А сад сторожило страшное чудовище. Оно поймало отца красавицы. И ей пришлось отправиться в плен к чудовищу, чтобы оно отпустило отца. Чудовище было безобразным, но добрым. И она полюбила его, сначала за доброту, а потом вообще. А когда они поцеловались, чары развеялись, и чудовище стало принцем.
- Ага, - сказала я. - Ты хоть понимаешь, о чем это?
- Конечно.
- Да? И о чем же?
- О том, что любовь побеждает все.
Я засмеялась. Все-таки он был забавный. Наверно, завалил нескольких быков, заказал какого-нибудь банкира, а теперь с обычной человеческой самонадеянностью считает себя чудовищем. И думает, что любовь его спасет.
Он взял меня под руку и повел к футуристическому дивану, стоявшему между двух рощиц из карликовых деревьев-бонсай с крохотными беседками, мостиками и даже водопадами.
- Почему ты смеешься? - спросил он.
- Могу объяснить, - сказала я, садясь на диван и поджимая под себя ноги.
- Ну объясни.
Он сел на другой край дивана и закинул ногу за ногу. Я заметила вылезший из под кителя край кобуры.
- Это одна из тех сказок, которые отражают ужас и боль первого женского сексуального опыта, - сказала я. - Таких историй много, а та, про которую ты рассказал - просто классический пример. Это метафора того, как женщина открывает звериную суть мужчины, и осознает свою власть над этим зверем. А аленький цветочек, который срывает отец - настолько буквальный мотив дефлорации, дополненный к тому же темой инцеста, что мне трудно поверить, будто эту сказку рассказала какая-то ключница. Ее, скорее всего, сочинил венский аспирант прошлого века, чтобы проиллюстрировать дипломную работу. Придумал и сказку, и ключницу Пелагею, и писателя Аксакова. Кто такая ключница? Женщина, сжимающая в руке ключ… Даже не просто ключ, кольцо, на котором висят ключи. Надо ли объяснять?
За то время, пока я говорила, он заметно помрачнел.
- Где ты этого набралась? - спросил он.
- Это трюизмы. Их все знают.
- И ты в них веришь?
- Во что?
- В то, что эта сказка не о том, как любовь побеждает все на свете, а о том, как дефекация осознает свою власть над инцестом?
- Дефлорация, - поправила я.
- Неважно. Ты действительно так считаешь?
Я задумалась.
- Я… Я никак не считаю. Просто таков современный дискурс сказок.
- И что, когда тебе дают аленький цветочек, ты из-за этого дискурса считаешь его символом дефекации и инцеста?
- Ну зачем ты так, - сказала я чуть растеряно. - Когда мне дают аленький цветочек, мне… Мне просто приятно.
- А что касается современного дискурса… Тебе никогда не хотелось забить его осиновым колом назад в ту кокаиново-амфетаминовую задницу, которая его породила?
Такого энергичного обобщения я не ожидала.
- Почему?
- Чтобы он не поганил наш аленький цветочек.
- Так, - сказала я, - насчет кокаина я понимаю. Это ты о докторе Фрейде. Верно, был за ним такой грешок. А причем здесь амфетамины?
- Могу объяснить, - сказал он и поджал под себя ноги, пародируя мою позу.
- Ну объясни.
- Все эти французские попугаи, которые изобрели дискурс, сидят на амфетаминах. Вечером жрут барбитураты, чтобы уснуть, а утро начинают с амфетаминов, чтобы продраться сквозь барбитураты. А потом жрут амфетамины, чтобы успеть выработать как можно больше дискурса перед тем, как начать жрать барбитураты, для того чтобы уснуть. Вот и весь дискурс. Ты не знала?
- Откуда такие сведения?
- У нас в Академии ФСБ был курс о современной психоделической культуре. Контрпромывание мозгов. Да, забыл сказать - все они к тому же педики. Это если ты спросишь, причем здесь задница.
Разговор шел не туда, куда надо, и пора было менять тему. А я предпочитаю делать это резко.
- Александр, - сказала я, - ты мне объясни, чтобы я поняла, что здесь делаю. Ты меня трахнуть хочешь или перевоспитать?

Вот эта мысль насчёт "чтобы не поганил наш аленький цветочек" мне донельзя симпатична...

И ещё из Пелевина:

Закончив осмотр, я подошла к стеклянной двери на крышу. Вид отсюда открывался красивый. Внизу темнели дыры дореволюционных дворов, облагороженных реставрацией. Над ними торчало несколько новых зданий фаллической архитектуры - их попытались ввести в исторический ландшафт плавно и мягко, и в результате они казались навазелиненными. Дальше был Кремль, который величественно вздымал к облакам свои древние елдаки со вшитыми золотыми шарами.
Проклятая работа, как она исказила мое восприятие мира, подумала я. Впрочем, так ли уж исказила? Нам, лисам, все равно - мы идем по жизни стороной, как азиатский дождик. Но человеком здесь быть трудно. Шаг в сторону от секретного национального гештальта, и эта страна тебя отымеет. Теорема, которую доказывает каждая отслеженная до конца судьба, сколько не накидывай гламурных покрывал на ежедневный праздник жизни.

В колонках играет: DDT-valse

LI 3.7.15