Атрибуты ушедшей эпохи из Братского Музея Света.


Поэт из Рязанщины Олег Романов своеобразно откликнулся на заметку Люди помнят одну лошадиную силу. Он прислал два стихотворения на тему "Одной лошадиной силы".

Геннадий Морозов

ЖЕРЕБЁНОК


В просторной и чистой конюшне,
Как в доме,
Лежит жеребенок
На свежей соломе.
Он утром родился,
Он жить привыкает.
И лошадь
Дыханьем
Его согревает.
Прилип он
Всей шерсткою
К радостной маме,
В тепле и покое
Брыкает ногами.
И только понятно
Лишь мне одному,
Что где-то телегу
Готовят ему...

Олег Романов

ПОЗДНО

Г.С.Морозову

Жеребёнок ржёт в ржанище
Потерял чертёнок мать.
Но напрасно ждёт и ищет,
С бойни мать - уже не взять...

К стихам было приложено большое интервью Олега Романова с поэтов Геннадием Морозовым,в котором тот рассказал историю написания и публикации стихотворения "Жеребёнок":




Вся Ваша сила вот в таких строчках: «И вихрем поднимается чуприна, объята этим зыбистым ознобом» - это о траве. Сочно, необычно! Вот еще: «В бочагах весны томится влага». Их, таких строк, очень много в Ваших многочисленных книгах. Знаю Ваше стихотворение «Жеребенок», Геннадий Сергеевич, еще краевед, Почетный гражданин г. Касимова, заслуженный учитель РСФСР Ахмед Муртазинович Ишимбаев (1906 -1998), которому 28 октября исполнилось бы 105 лет, считал классическим! Читателям «Мещерской нови» было бы интересно узнать, как оно появилось на свет?

- Я его написал как-то - совершенно не помню как. Ну, прямо, как-то легко написалось. Некоторые стихи долго пишутся, а этот это просто как выдох! Написал и понес подборку стихов в журнал «Нева». Там не только «Жеребенок» и другие вещи были. Руководил поэзией всей в журнале, в те времена, а это 1974 год примерно или 1975, очень опытный, очень известный, дружил с Есениным, из Есенинского круга человек – Всеволод Александрович Рождественский (1895-1977) – зав отделом поэзии журнала. Не Роберт Рождественский, а Всеволод Рождественский. Он тысяча восемьсот девяносто пятого года рождения. И вот я приношу стихи заведующему отделом поэзии. Ему уже под восемьдесят лет. Он уже прожил все серьезные годы: репрессии, войны т.д. и т.п. и остался живой. У него культура на вооружении – безусловно. Это человек огромной культуры. Он в Царском Селе родился и там жил, и там гимназию заканчивал и т.д. и т.п. И вот этого «Жеребенка» он читает. И говорит мне: «Гена, вот последние строчки – «И только понятно//Лишь мне одному, //Что где-то телегу//Готовят ему» - надо бы снять и переделать». Это заявляет мне старый опытный поэт. Но я парень был, не сказать, что нахальный, но с характером я был человек. Я сказал: «Всеволод Александрович, давайте назад. Назад, стихи». И он мне вернул… Проходит время я еду в Москву. Захожу в редакцию газеты «Литературная Россия». И приношу эту подборку стихов. Там сидел Саша Бобров такой. Зав редакцией. Он берет у меня эти стихи, и говорит: «Прекрасное стихотворение! Очень замечательное. Мы его поставим на полосу сразу. И другие. Надо бы подборочку какую-то. Кто-то б чтобы написал о тебе врезочку так называемую. Кто может из известных поэтов о тебе написать?» - говорит мне Саша Бобров. Я звоню Горбовскому Глебу, с которым мы всю жизнь дружим. Я говорю: «Глеб вот тут просят, Саша просит, написать врезку. Напиши скромно». И мне Глеб написал. Тут же по телефону продиктовал, и мы вот запустили в печать. И вышла эта подборка. Вот. И с этим «Жеребенком». И я тогда пришел в редакцию журнала «Нева», к Всеволоду Александровичу Рождественскому – старейшему нашему поэту показываю ему и говорю: «Всеволод Александрович, Вы просили снять строчки, но и в этом же ведь весь смысл писания – в этих строчках. Вот Москва напечатала. И его, старого, поэта я нахал молодой, поддел! Я настолько стал наглец, что с Тютчевым начал работать, править! Вот я всегда был такой нахальный. Даже в технике написания стиха – немного бесстыдник. Он говорит: «Ну, что ж, Геннадий, в Москве другая цензура. У нас цензура закручивает полные гайки». То есть Петербург всегда был цензурированным городом, наиболее консервативным и в Москве можно было напечатать то, что нельзя напечатать в Петербурге. Но если б я был полный олух. Я бы послушался Всеволода Александровича. Хочется напечататься в «Неве». Да я поправлю, Всеволод Александрович, скажите только, как поправить. Я бы написал, но я – другой человек. Я – человек характера. Я человек личности. Внутренне себя сформировал в борьбе к устойчивости и сказал: «Нет, я не буду». Потому что я знаю, что это хорошо, а Вы меня дискредитируете. Поэтому-то я, когда работал редактором. Я немножко постскриптум говорю, хочу сказать. Вот мне поступает рукопись молодого поэта. Я мог молодого поэта поднять и опустить. В смысле унизить, не поймите превратно. В то время у этого слова только одно значение было. Или поднять. Или опустить. Редактор – хозяин книги. Если редактор любит стихи и живет этой поэзией, как вот Боря Друян, например, там вот у нас работал в редакции. Это люди преданные, искренные. Им плевать на национальность, на ориентацию, на всякую разную, им важно искусство. Вот и я такой же из этой когорты. Я люблю искусство. Не важно, кто это написал. И вот когда ко мне приходили поэты, я мог книгу поднять – показать ему, где у него пробелы и даже отдать свои строчки. Прямо придумать на ходу и подарить. Поднять книгу или опустить. У меня четыре поэта вступили в Союз писателей. Первые книги выпустили и их приняли. Я работал так же, как вот и редактор. На полной отдаче. Если талант есть – я его всегда поддержу. Всегда его одобрю. А другие редактора наоборот опускали. У нас, писателей, от наплыва графоманов отравление текстом случается. Сам испытал, работая редактором в издательстве. Так вот Всеволод Александрович Рождественский был из когорты, который опускал. Потому что он прожил сталинские времена. Он прожил войну. Каток уже катился туда-сюда по нему. У него уже душа уже стала другая. Его отформировало время. Поэтому я ему, старичку, простил все. Ну, а стихи остались живы. Вот так вот. Поэтому литература это такая сложная штучка. Не только талант нужен, но и еще нужна внутренняя жилка, состояние личности, в этой литературе.