На заметку Про бабушку Феню...мему-АРТ

На фотографии очень давнего времени мне 3 года, я с бабушкой и её дочерью тётей Леной. г. Минусинск. 1950г.

БАБА ФРОСЯ

Глава 3

Давным-давно я пытался выразить свои чувства к ней примерно так, стихами:

«Бабка Ефросинья,
Как за атаманом
Бегали мальчишки
За тобой гурьбой…»

Далее шла такая нелепица, какую и повторять стыдно. Ясно – бабка моя в стихотворную форму не вписывается. Одно извиняло – натура сложная, в чём я смог лишний раз убедиться после такого случая. Мне всегда казалось, что она не то чтоб не ладит, а как бы это помягче выразиться, слегка пикируется со своим зятем на уровне бытовых отношений… И вот, много позже, желая подыграть старой женщине, и зная за дядей один грешок, я сказал, что любил он прийти домой «подшофе». Бабушка посмотрела на меня удивлённо: «Знаешь, Миша совсем редко пил, - и добавила, нарочито подчёркивая, - очень редко!» - После этого разговора я зауважал бабушку ещё больше, хотя на самом деле таковой она мне приходилась лишь по возрасту и роднёй мы не были.

Просто наша семья познакомилась с бабой Фросей и её дочерями через кого-то из общих знакомых, и так вышло, что стали они дружить, тем более у бабушки дочь на выданье, а у мамы моей родной брат, тот самый, которого я так неловко пытался после вывести на чистую воду, жених. Когда умер отец, именно баба Фрося забрала меня этаким шпендиком к себе в дом, а уж потом и дядя Миша сошёлся с тётей Леной, которые заменили мне родителей. Баба Фрося, мы звали её почему-то именно так, баба, не раз пыталась рассказать мне, как да что, но я всё отмахивался: «Потом, потом…» - ну и, как водится в таких случаях, этого «потом» более не случилось, опекунша скончалась и осталась тайна моего появления в доме на Пристанской улице до конца не раскрытой, а уж бабка могла кое о чём поведать, тем более рассказывать умела и словарный запас её был богат. Вообще-то, уроженка Курской губернии оказалось в Сибири с прочими переселенцами ещё до революции или «переворота», как говорили они вместе с другой старушкой, которую баба Фрося тоже, считай, приютила. Эта – вторая, Евдокия Степановна, приходилась бабе Фросе невесткой, мужева брата жена, который умер после «германской». Беда, как известно, одна не приходит, Степановна тогда же схоронила ребёнка и потеряла ногу, так что оказалась никому не нужной… И вот уже деверя её, Ивана Фёдоровича, давно нет в живых, вышли замуж обе дочери бабы Фроси, я появился в гостеприимном доме, а Степановна всё жила среди нас и никто не спрашивал: «А что здесь делает эта бедняга, да ещё безногая, да страдающая одышкой – астма, болезнь, которая не только ей досаждала, но никому в голову не приходило роптать. Баба Фрося же, если выходили меж ними мелочные разборки, всегда уступала, впрочем, и Евдокия Степанова излишне не заводилась. Объединяло их украинское происхождение, ласковая распевность говора, «смесь французского с нижегородским», изредка и польские обороты проскакивали, но удивляло меня не это, а то, что сквозь смешения и временные рамки эпох, язык их, а значит и наш, сохранил всю правильность русской речи и теперь, когда приходится слышать от собеседника эти «чаво» и «клево», вспоминаются неучёные бабки, да к тому же хохлуши, которые не в пример нынешним грамотеям, изъясняясь по-своему, русскую речь блюли.

Многое, что в детстве случилось, я запомнил в их пересказе. Например, когда хоронили моего отца, вижу себя словно со стороны на чужих руках, и как гроб потом опускали в яму на вышитых полотенцах, или то, как уже будучи учеником отправился я после школы через протоку, покрытую ноздреватым апрельским льдом, в бор, за вербочками. Иду назад, а бабка моя в это время, спрятавшись за толстенным столбом, за который прикручивают баржи на берегу, терпеливо поджидает, когда внучёк, обходя полыньи, беспечно выйдет на сухое место. Бабушка специально таилась, понимая, что если я, увидев её, начну метаться, то не миновать мне ледяной купели. Сидела за столбом, как говорится, сама не своя, томилась в тягостном ожидании и всё-таки дождалась. Вышел любитель природы на берег благополучно, тут и «сторож» ему навстречу: «Здравствуй, родненький». - «Баба, а я вербочек вот нарвал», - и протягиваю ей пучок, в душе понимая, что не нужно верить улыбающейся старушке, и то, что делал до этого я не совсем правильное и разрешённое. «Вербочек, ну давай их сюда, вот спасибо то…» - После этого вербочки с такой быстротой заходили по моей спине, что только держись и гнала меня бабка, ревущего, перед собой до самого дома, подхлёстывая изредка, впрочем, не больно, а орал я, зная, что если бьют, то надо кричать, по её присказке: «Дают – бери, а бьют – беги». - Послушный был мальчик.

Есть в умении заставить подчиняться свом желанием, воле и даже капризам, нечто загадочное, почему-то одного слушаются, а другого – нет. Вот и бабка моя, Ефросинья Терентьевна, добивалась такого без каких-то особых методов. Извечная труженица, обыкновенный маляр /это её единственная гражданская специальность/, наша «военная» бабка прибирала к рукам исподволь, заражая собственным трудолюбием. Не успев сказать, что надо красить железную крышу, городить забор или перекапывать землю под грядки, бабка уже хватала кисть, молоток или лопату, а там, смотришь, и зять уже ей не перечит, и мы, ребятишки, тоже не остаёмся в стороне. Воспитывая трудом, «за одним рыпом» любила баба Фрося что-нибудь поучительное рассказать, хотя и без тени нравоучения. Вспоминая трудную военную пору, говорила: «В школу, где девчонки /то есть дочери её/, училась, медкомиссии частенько наведывалась, следили за тем, чтоб детей чесотка да вши не одолели. Так вот про Нонну мне учительница сказала: « У девчонки бельё старенькое, в заплатах, а очень чистое…» - похвалила». - Это «старенькое и в заплатах» бельё, похоже не давало старушке покоя и много позже, хотя доходов в нашей семье не прибавлялось, а с выходом бабки на пенсию даже стало меньше, но меня в детский садик, а тем паче в школу, бабушка собирала, проявляя чудеса изобретательности, подолгу просиживая за допотопным «Зингером» - швейной машинкой с ножным приводом. Помню сшитые ею матроску и аккуратные городские брючки, едва ли не с отворотами, что среди пацанов того времени считалось необыкновенным шиком, да ещё расклешенные, как у насоящего моряка. Она внуков родных так не снаряжала, может, жалела сироту казанскую? Старалась, чтоб отца своего я не забывал, при случае вспоминая: «Дмитрий Харитонович очень добрым был. У нас после войны недород случился, так он, царство ему небесное, отдал мне свою картошку: «Вам, Терентьевна, нужнее. Девчонок кормить надо», - так и сказал…» - резюмировала сурово бабка. Она вообще, в отличие то своей невестки, Евдокии Степановны, была менее сентиментальной. Не видел я её плачущей, хотя и в нашей семье происходило такое, что требовало выражения горя, какая-нибудь безвыходная ситуация, а может она столько на своём веку повидала, что ко всему привыкла? Знала баба Фрося одно: пришла весна – берись за копку, летом – полив, прополка… Помню, идём мы с ней степью, за городом, к Пороховушке – тяпки через плечо, а жарко, чебрецом пахнет, сухой полынью. В траве саранча стрекочет, «кузнечики» здоровущие. Такого если поймаешь, то он в спичечный коробок не влазит, весь из себя коричневый, с красными подкрылками и блестящими слюдяными крыльями. Позднее, читая у Михаила Булгакова в «Мастере и Маргарите» о всаднике, имевшем плащ с красным подвоем, вспоминал я тех минусинских «кузнечиков», что неожиданно выпрыгивали из сухой травы и с пулемётным треском, порядочно пролетая по воздуху, так же неожиданно исчезали. Кажется даже порохом жженым пахло по следу полёта… С бабой Фросей мы шли полоть картошку, пешком туда и обратно, километров по пять в один конец, а возможно и дальше. Она всюду любила бегать на своих двоих, и работала споро, без каких-либо экивоков. «Мы здание четвёртой школы с напарницей в один день выбеливали, - поясняла бабушка, - этаж до обеда, этаж – после». - Я знал эту школу, где во время войны был госпиталь, на площади, наискосок от мартьяновского музея. Там, кистью махая вручную, надо было поупираться, чтобы за день успеть. «Зато рассчитывались с нами военные /бабка любила рассказывать о военных/, рассчитывались хорошим обедом. Обычно их командир спросит: «Ну, Терентьевна, кушать с нами будете или домой возьмете?» - «Какой «с вами», домой, домой!» - а он знает, что у меня там Лена с Нонной да Степановна… - да ещё племянники, которые норовят к обеду поспеть, - и наливает побольше. Принесу, то-то в радость. Хлебаем – всем хватало». - «Вы, мамо, скажете, - заметит какая-нибудь из случайно оказавшихся здесь дочерей, - прямо-таки хватало?» - Бабка и бровью не проведет: «Как ни трудно было, а голодом не сидели!» - и я ей верил. Баба Фрося умела «в лепёшку расшибиться», - как заметил бы дядя Миша, а достать необходимое. Стоило мне приболеть… «Врач сказал: «Нужно мальчику сладкого больше кушать». - Вот тебе и фунт изюму, где ж его, сладкого, да ещё «больше» взять? – Не помню теперь где, но достали сладкого и «побольше», так что «мальчик» благополучно выздоровел. Она и потом, если с кем беда, уже тут как тут, хлопочет: соседку ли хоронить, дальним родственникам помочь. О себе думала мало. Наряд всегда носила один и тот же – фартук пёстрый, с большим карманом, кофточка трикотажная, юбка коричневая. Бывало, тётя Лена ей скажет: «Разве одеть больше нечего?» - «А чего выряжаться, работать надо!» - но ходила всегда опрятно, голову повязывала белым платочком, на манер комсомольской косынки, какими в тридцатые годы девчонки подвязывались.

Лет в шестьдесят случился у неё сердечный приступ, но бабушка отлежалась и позже о своих болестях не вспоминала, стараясь не докучать ближним старческими недугами, и дожила едва ли не до ста лет. Забыл, в котором году такое случилось, но год её рождения только на год позже есенинского. Мне нравились стихи лирического поэта и, посматривая на бабку, я удивлялся, а ведь Есенин тоже мог бы ещё пожить, новыми стихами порадовать. Бабкино прозаическое существование казалось мне скучным и зряшным. Теперь стыдно в этом признаться, но тогда думал именно так, что вот, дескать, эта живёт, а поэт умер. Ещё Шукшин задавался вопросом относительно того, что был смысл в их жизни или не было никакого смысла, а только работа, работа… Работали, да детей рожали… Так и бабка моя, жила долго-долго, по-разному, но на судьбу не роптала, хотя о родине своей той, рассейской, последнее время частенько припоминала, сокрушаясь, что так и не пришлось «в ридной Анновке побывать…» - Боль, однако, носила в себе, поэтому и плач её о родной стороне был какой-то робкий, грусти я той не заметил и только со временем пришло ощущение чего-то потерянного.

Кстати, в этом году бабе Фросе исполнилось бы сто лет. Целый век прошел. Ох, как много, а с другой стороны посмотреть, так всего-то длиною в жизнь одного, не самого сильного и удачливого человека…