Так по летописям, позднейшим исследованиям и по нынешним хроникам Валентин Распутин, кажется, затаив дыхание, следит за робким становлением, мучительным выживанием нашего гражданского общества, сам содрогается как от наносимых ему ударов 1917-го, 1991-го. Сибирские прорехи – это не только семь месяцев провисевший губернатор Гагарин (Петр запретил снимать с виселицы) или наглейший ворюга, лихой тиран Пестель. Это и невероятные 1990-е, когда мощнейшие в мире алюмкомбинаты, видимые из космоса ГЭС перелетали пушинками в чужие карманы.

Но как складывается гражданское равновесие, общественное мнение? Где именно копится драгоценный культурный слой для будущих цветов гражданского общества? Распутин дает очень важную антитезу: Иркутск и Братск. На фоне Иркутска (где, кстати, тоже построили Иркутскую ГЭС, так, для чистоты сравнения упоминаю) Братск был раздольем, «целиной». Комсомольские стройки – простор для новых воевод, секретарей райкомов. Но в период государственного краха вдруг именно они стали эпицентрами бандитизма. К упомянутым Распутиным «братским», подмявшим всю Иркутскую область, можно добавить уралмашевских, тольяттинских, набережно-челнинских…

Тут уже по-другому посмотришь на собрания тех чудаков (Валентин Распутин был тоже «замешан»), защищавших памятники, церкви, старую архитектуру… чего и близко не было в Солнцеве, Орехове и других панельных «бандопитомниках».

И вся «Сибирь, Сибирь…» оказывается развернутым комментарием к...

В одном давнем разговоре я признался Валентину Григорьевичу: читая «Прощание с Матерой», все ж никак не мог вытряхнуть тезис, что объективно Братская ГЭС важнее, ценнее затопленной деревни. Сочувствовал, дивился колоритным собраниям в избе Дарьи, но… как-то ассоциировал себя скорее с противниками Матеры. В тот раз Валентин Григорьевич промолчал, как теперь понимаю: до возможного ответа мне нужно было еще дорасти.

Игорь Шумейко.Купол терпимости.Валентин Распутин как русский диссидент