Продолжение. Начало смотреть здесь


ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПИСЬМО


После доклада Хрущёва об осуждении культа личности Сталина, зажатый народ приподнял головы. Я тоже вдруг осмелела и решила указать любимой подруге на её ошибку: неравноправное отношение к однокласснице. Лучше бы я этого не делала, потому что я не очень-то понимала национальную природу Розы Шагиахметовой, но я с нею тоже дружила, а мне хотелось, чтобы дружили все, невзирая на то, кто как одет. Словом, я была за социальное и национальное равенство. Роза была из большой татарской семьи. Она ходила в школу на уроки в головном платке, а вместо коричневой шерстяной формы надевала светло-зелёное хлопчатобумажное платье. Только теперь я поняла, что Роза придерживалась национально-религиозного дресс-кода, а тогда я понимала её наряд, как материальный недостаток, то есть бедность.
Прямо сказать Ларисе, что я думаю насчёт Розы и Ларисиного холодного отношения к ней, мне было не под силу. Я долго думала, как это сделать, и решила, что лучше будет, если я всё объясню в письменном виде. Моё сочинение не было открытым письмом, но Лариса открыла его перед всеми. Видимо, она была так ошарашена и, пребывая в полном недоумении от моей писанины, поделилась с другими одноклассницами, а те с Елизаветой Васильевной. Письмо я заканчивала фразой «только помни, что мы с тобою не ссорились», и потому смело шла в школу. Когда я вошла, в класс, то все четвероклассницы гудели у учительского стола. Завидев меня, некоторые притихли, но Зенкина продолжала так же кричать или от волнения или в назидание мне:
- Она пишет: «Вы с Розой, как две капли боды!» С ошибкою пишет!
Мне стало стыдно, но не за письмо, а за ошибку. Я написала, как братья Бубенцовы, которые вместо «в» писали то «б» то «д», и этот их казус весело обсуждался учителем вместе с учениками на уроках. Теперь это называют дислексией и относят к разряду врождённых нарушений, о чём наша учительница, тогда не знала. Так, благодаря Зенкиной, мне запомнилась ещё одна фраза того письма.
Прозвенел звонок. Я была подавлена, что моё письмо видели многие, оно ведь было личным. Лариса отводила взгляд. На перемене я подошла к Елизавете Васильевне, и она передала через меня просьбу маме: прийти в школу.
Дома я всё подробно рассказала мамочке. Она не ругала, но досадовала, что ей надо шить, а придётся потерять вечер. Не помню, шли ли мы вместе или я ждала маму после уроков, а может, я просто очень была взволнована, и моё воображение рисовало мне картины, как мама пришла в школу, как её ругает Елизавета Васильевна. Но всё было иначе. Елизавета Васильевна ушла стоять в очередь за сливочным маслом, и моя мама её не дождалась. Масло «выбрасывали» нечасто. Или учительница оказалась столь тактична, или просто не знала, о чём говорить? Возможно, она хотела предупредить: «Объясните дочери, что писать подобные письма – это опасно».
Мама с облегчением вернулась домой, но жалела о потерянном времени.
- Да и правильно, что написала! – поставила она «точку» на этом письме.
На следующий день я отчиталась о мамином приходе в школу. Елизавета Васильевна мне верила и тихо сказала:
- Больше не пиши таких писем.

Другие главы читать на сайте Братск.орг