Владимир МОНАХОВ (Братск, Иркутская область)

— Чем для Вас привлекательно восьмистишие как стихотворная форма?
— Возможностью малым набором букв, звуков и строк изложить свои чувства и ощущения, которые хороший читатель сможет домыслить, продумать и заново перепеть своими словами за пределами стихотворения. Для этого восьмистишие должно быть напористым, мускулистым, острым на язычок, эмоционально и по содержанию тянуть даже на роман. Многим русским поэтам это удавалось и удается.

— Какие Ваши любимые восьмистишия у других поэтов?
— Любимых много! Перечисление займет немало места. Но вот когда-то запали в душу и помню долго-долго такие строки Кирилла Ковальджи:

Я отцовскую чайную ложечку
серебряную
давно засунул в ящик
и не пользуюсь ею.

Чем-то мне неприятны вещи,
спокойно пренебрегающие временем,
запросто переступающие
через своих владельцев...

или это:

Опять перестрелки и взрывы,
опять в тупике мудрецы.
История несправедлива —
границы горят, как рубцы.

И, если врачующий раны,
от нас отвернется Христос,
столкнутся народы и страны
и пустят себя под откос...

Десять лет назад открыл для себя и до сих пор не забываю мощное стихотворение Валерия Прокошина, хотя оно и разбито автором на большее число строк:

Провинция — убогие места:
Тысячелетье варварства и чуда.
— Кто здесь живет?
— Наверное, Иуда.
Сады... церквушка... кладбище...
Верста.
Провинция — библейские места:
Здесь век пройдет, пока воскреснет слово.
Сады... церквушка... кладбище... Голгофа.
— Кого распяли?
— Кажется, Христа.

Это же русская библия, которую талантливый Валера пересказал двумя катренами. Ни одному автору Книги книг не удавалось сказать так сильно.