Марка 1962 года о строительстве Братской ГЭС.
В Братск прибывает съемочная группа Первого канала
В Братск в ближайшее время прибывает съемочная группа в составе пяти специалистов Первого канала дляработы над фильмом о городе. В течение нескольких дней телевизионные специалисты из Москвы будут проводить в Братске съемки. Результатом этой работы станет фильм под рабочим названием «Братск - вчера, сегодня, завтра».
Лента посвящена 60-летию города и будет содержать факты исторического прошлого Братска, сегодняшние достижения, а также перспективы завтрашнего дня. Предполагается, что продолжительность фильма составит не менее одного часа.
Экспозиция Братского Музея Света.
Я себе живо представляю как будут рассказывать о Братске на Первом канале в заказном кино.Но мне хотелось,чтобы мои читатели познакомились
с рассказом "Братская ГЭС", который написал
малоизвестный ( а точнее давно забытый) в СССР писатель Григорий Свирский (сначала обязательно прочтите его биографию). В рассказе действуют реальные лица.Например,
Хотулев Никита Михайлович. Единственное,что меня смутило явной недостоверностью,что на строительстве Братской ГЭС работали зэки ( бывшие были, сам таких знавал), и каждую неделю в бетоне они умудрялись замуровывать до пяти тел неугодных стройке людей. Это явный перебор - число жертв на строительстве плотины было минимальное.
Но если вам покажется,что рассказ излишне мрачен и драматичен,
то рекомендую почитать документальные повествования участников стройки, которые я процитировал неделю тому назад. Там об этом же,но шершавым языком плаката.
Братская ГЭС
Юра поднялся в самолет «ИЛ-14» и огляделся: куда приткнуться? Самолет местный, кресла ненумерованные. В хвосте, похоже, монтажники расположились. В черных лоснящихся кожухах, резиновых сапогах. Один в зимней шапке с опущенными ушами, которую не снял даже здесь: чалдон теплу не верит — ныне тепло, а через полчаса зуб на зуб не попадет. Тайга! Только уселись, тут же повытягивали из своих необъятных карманов бутылку «Облепихи», другую, третью… Разлили в бумажные стаканчики, один протянули Юре, забившемуся в последний ряд, возле туалета.
— Глотни, паря, чтобы довезли живьем!
Юра пригубил и огляделся, куда поставить.
— Ты что, паря, иль кореец какой?.. — удивился чалдон в зимней шапке с опущенными ушами. — Русский? Тогда не плескай…
— Н-не могу пить! — выдавил Юра, чувствуя, как наливаются огнем уши. — Собака… это… покусала!
Монтажники покачали головами сочувственно. Собака покусала — дело серьезное.
Юра поднялся к иллюминатору, из которого было видно крыло с полосой гари от выхлопных патрубков, и подумал: почему ляпнул про собаку?.. Вот ведь, о чем болит, о том и…
Едва Юра получил паспорт, сразу отнес заявление в летную школу. Привезли Юру в город Чугуев, под Харьковом, вышел к ним, стриженым, кадровик в синем кителе и сказал, чтобы написали биографии в свободной форме. Юра решил, что в свободной форме — значит, вроде сочинения на вольную тему. Писал, как было… Что долго жил с дедом в Норильске. Дед работал машинистом, бабка — стрелочницей, а вся поездная бригада — зэки. Рос на руках у зэков, которые в нем души не чаяли, поскольку где у зэков свои-то? Письма в лагеря редки, а в письмах — слезы.
«…Слово «зэки» у иных вызывает неприязнь, опасения, — завершал свою биографию-сочинение Юра. — А в нашей семье это слово порождает представление о честных добрых людях. Они, сам видел, люди не падшие, им надо верить. Порой они больше стоят, чем тем, кто на свободе».
Юриных дружков зачислили в летную школу, а Юру, естественно, даже в чугуевский гарнизон не пустили. Сообщили открыткой: мол, мандатная комиссия считает невозможным…
Юра, ошарашенный, потерянный, вернувшись, побрел не домой, а к своей классной руководительнице Надежде Ивановне, рассказал, что произошло…
Надежда Ивановна заплакала. «Выходит, — сказала, — я тебя плохо учила, если ты решил, что можно говорить с кем угодно о чем угодно… Это я виновата. Вышел с открытой душой… к собакам».
После того где только Юра ни работал, видел: собаки вокруг. Бешеные псы. Шоферил на стройке: завгар записывал ему липовые ездки, а деньги — себе. Бензин заставлял сливать в канаву. «Не хочешь сливать — продавай…» В Москве вещи начальству возил на дачу. А писали — гравий… В другом месте — с завмастерскими не поделился, тот кулак к Юриному носу: «Убирайся к такой-то матери!..»
На Братскую, твердо решил Юра. Комсомольско-молодежная стройка. Больше некуда…
— Хотуль! — закричали со всех сторон самолетной кабины. — Рули к нам, Хотуль!
Юра привстал, чтобы увидеть Хотуля! Какой он? Оказалось, темнолицый, мужиковатый, медлительный, с усмешинкой. Ватник как у простого работяги. В незавязанной ушанке. Словно это не о нем писали в «Правде»! Сравнивали с былинным богатырем и еще с кем-то…
Хотулев остановился посредине кабины, высматривая свободное место.
— Хотуль! — кричали механики. — Уважь деревню Никитовку!
Хотулев кивнул засаленным кожухам и прошел дальше, к последнему ряду. Приглянулся ему там, видать, огненно-рыжий юнец с желудевыми и огромными, как пятаки, глазами. Вокруг было много озабоченных, пьяно-благодушных, пустых глаз. А эти — сияли как-то исступленно-встревоженно. Не то восторг в них, не то страх. Ожидание чуда, которого всегда ждут с холодком на спине… Энтузиаст, видать! Хотулев любил энтузиастов. И — жалел их.
— К нам? — утвердительно спросил он, пристегиваясь рядом с юнцом.
— Ага, на Братскую, — с готовностью отозвался тот. — Юрой зовут. Шоферю по белу свету.
Фамилия его была известной. Оказалось, сын летчика-испытателя. «Папин кусок застрял в горле, — объяснил Юра с нервной веселостью. — Слишком жирный…»
Хотулев взглянул на него сбоку. Рыжие волосы торчком. Ровно факел. Живет — горит. Бороденка реденькая, монгольская. Словно кто-то выщипывал, да недощипал. Лет двадцати семи парень. А все еще похож на гривастого, лет семнадцати, школяра. «Недощипанный-от, — с улыбкой подумал Хотулев. — Эх, как бы тебя тут не дощипали!..»
— А чего в летчики не захотел? Как отец.
У Юры кровь от лица отхлынула. Даже губы посинели.
— Давайте выпьем! — воскликнул он торопливо. — У меня коньяк есть. «Ереван». Такого нигде не купишь…
Выпили по чайному стакану.
— За новую жизнь! — сказал Юра. — Всюду. Как у вас, на Братской…
— Оно конечно, — не сразу согласился Хотулев. — Передний край коммунизма… Отец-от где?..
Пришло время привязаться ремнями, Юра пьяно хорохорился: «Что я, собака, привязываться буду..», — а тут сразу перестал отталкивать ремни, уставился в иллюминатор отрезвело.
С птичьего полета мир кажется аккуратно расчерченным и прибранным. Даже таежные болота — не такими уж страшными…
Хотулев корил себя за то, что спросил Юру об отце; не зря, правда, спросил, хотел понять, что за энтузиаст недощипанный. Может, пособить надо?.. Эх, да не к месту спросил…
Когда самолет начал опускаться к Братску и высоченные мачтовые сибирские лиственницы, за иллюминатором, кинулись зеленой волной навстречу, Юра, едва не рассказал все, что бывает, говорят лишь другу или случайному пассажиру, с которым больше не встретишься: что отец погиб. Разбился. Только газеты не писали. И все подробности…
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ