Сейчас живут или на руинах той страны, 
которой уже нет, или в своей - совсем другой - стране - и это одновременное существование обломков-осколков - трухи с новыми домами и новыми улицами - как в материальном, так и в духовном плане - разделило людей и писателей необратимо.( Есть еще и маленькая группка, у которой свой остров , но о них пишут глянцевые журналы).И линия раздела настолько глубока и широка, что те, кто находятся на стороне руин, не могут разглядеть в тумане другого берега.
Так и писатель Александр Кузьменков, ставший известным в узких литературных кругах ,благодаря своим весьма острым и умным критическим" черным меткам": посылал он их писателям, окольцованным премиями, путь которых уже ясен и прост, а вот талант часто совсем не той подлинной пробы, которая стоит на таланте самого Кузьменкова, что несколько снижало градус его борьбы ... Хотя это не болевая точка писателя Кузьменкова, а так ,некоторый , не слишком дорогостоящий его компромисс с самим собой . И я не об этом. Я - о руинах. С легкой руки обаятельного учителя всех времен и народов Дм Быкова, которого благополучно «черная метка" обошла( вовремя надо похвалить господина пирата!), мы узнали, что писатель А. Кузьменков живет на руинах страны( вместе с самим Д. Л. .Б). Но после прочтения его книги " Группа продленного дня" возникло у меня другое, сильнейшее ощущение, что - да, живет и растет проза Александра Кузьменкова на руинах, но только на руинах иных - его собственного идеализма. Причем рухнуло здание так давно, что сам ступающий по камням и обломкам, уже забыл - то ли это был мавзолей, то ли церковь, то ли славное здание городского Загса. Но рухнувшее когда-то жестоко придавило и душу писателя Кузьменкова, сплющив юношеский романтизм до цинизма, а в качестве средства писательского восприятия мира предложив вместо любви - суррогат, который придает всему, что А. Кузьменков описывает безнадегу похмельного синдрома - как известно, вызывающего у человека тошноту и отвращение ко всему - любимой в пьяном угаре женщине, своему дому, городу, стране - и к любому человеческому лицу, искаженному до кошмарной отвратительной маски хихикающим позади бесом. Вот в такой мир - похмельного отвращения к миру читатель и попадает. В мир перкеле:"Он немного помолчал, что-то взвешивая в душе, и добавил с уверенностью и досадой: я все понял, перкеле" - так заканчивается рассказ" И бы вечер, и было утро"). Но читая А. Кузьменкова внимательно - нельзя не признать, что демон перкеле выбрал очень талантливое перо, руку, клавиатуру - для исполнения своей воли: писатель-то А. Кузьменков настоящий, а колодец настоящего художника всегда уводит к подземной воде его национального архетипа, что, конечно же, обогащает его творчество и соединяет с океаном общечеловеческого.
Ф.М. Достоевский, с которым А Кузьменкова кто-то сравнил в сети, в любом самом низком и падшем существе видел свет. У Достоевского русский человек низок в падении, как никто другой, но, как никто другой, велик в гениальных прозрениях, идущих всегда от его имманентного, генетически данного ему порыва и иррационального прорыва к Богу. Или возьмем пример более близкий: В. Шукшин, деревенщик, человек трудной судьбы: можно не любить его деревенских чудиков, но не признать, что они любимы автором никак нельзя. У А. Кузьменкова нет ни света, ни любви к героям - только отвращение. И в его героях нет даже крошечного глазка, через который можно увидеть духовное и взрастить его в себе. Его деревня - это низость, тупость, грубость, животные страсти и т д Более того, в его деревне нет метафизического фона - который, конечно, сильно идеализировал Белов (и жизнь ему это продемонстрировала), воспринимая как вечный символ некоего русского лада, но, даже без идеализации, он, этот вечный фон как-то чувствуется (и потому влечет многих писателей ) за всеми, даже слишком «натуральными" проявлениями,. которыми деревня полна. Конечно, на современную литературу сильное влияние оказали латиноамериканцы: читаешь Бакина - их вспоминаешь, читаешь фрагменты прозы Буйды - вообще возникает порой ощущение переводной литературы, не избежал этого влияния и А. Кузьменков. И получается у него иногда такая вот гремучая смесь из Маркеса и Баркова под хрип Высоцкого.
Есть и еще один писатель, которого нельзя не вспомнить: это Венедикт Ерофеев. Казалось бы, и его блестящим пером водил бес - ан, нет, не победил он его душу, хотя, выпил писателя полностью и выжег все, что за ним - но у А. Кузьменкова нет ерофеевского юмора, нет его скоморошьего смеха сквозь слезы, нет его суффийского кружения и поиска рая в душе. Александр Кузьменков по сути своей обвинитель, который изначально ненавидит обвиняемого, а адвоката считает продажным и не верит абсолютно в торжество правосудия. И потому уходит в свою личную антисистему, поднимая флаг с Веселым Роджером: отсюда и лексика в постбарачном стиле, и хулиганство в Постбарковском. . Анархист, скажете вы. Нет. Анархиста ведет стихия, у него нет (или не должно быть) социальных ролей, вызывающих подсознательное почтение: у А. Кузьменкова есть - из тех, еще советских времен его юности. Он борется с этими фантомами - но они вырастают из подтекста ( это и отец - большой начальник девочки Тани, и любовница из какой-то там комсомольской номенклатуры и т д).Борьба с авторитетами идет на всех его личных фронтах - и даже на литературно-историческом. Потому чуть остановлюсь на маленькой повести "Десятая годовщина": писатель попробовал изменить ход истории - декабристы победили и вот прошло десять лет, какие они? Ну, разумеется, они все в стиле других героев А. Кузьменкова ,хоть и сохраняют некоторые узнаваемые черты. В общем-то, ни одного декабриста нет, есть писательские оттиски с одной и той же болванки. Вот, Кюхельбекер (самый романтичный, чистый, неприспособленный к быту, чем-то мне всегда напоминавший В. Хлебникова) у Кузьменкова становится цензором и сдает Пушкина. Помогает ему Булгарин (который, на самом-то деле, крайне рискуя, сохранил у себя архив декабристов и тем спас многих из них). Наверное, А. Кузьменкову захотелось славы Синявского, его" Прогулок с Пушкиным", воспринятых как скандал, а на самом деле, на мой взгляд, просто навеянных немного хулиганской, школярской любовью к поэту.
Пожалуй, единственный герой, которого писатель Александр Кузьменков любит, это старый Аксель Траат, которому "отказали зрение и слух".
. Не удержусь и здесь процитирую отрывок отличной прозы.:
"Старый Аксель Траат давно перестал варить картошку: слишком хлопотно, решил он, испечь много проще. Он не мыл клубни, – грязь, засыхая в горячей золе, отваливалась сама. Полуслепой и оглохший, он бросал картофелины туда, где его наждачные ладони чувствовали трепетное тепло. (...). Обострившееся чутье открыло ему другой мир, пространство без линий и форм, без лиц и пейзажей, которое клубилось вокруг, таяло и снова сгущалось в неясные образы и темные звуки. Разгадка их отнимала день за днем и ночь за ночью.. Если погода позволяла, Аксель выносил табурет на крыльцо своей гнилушки, жевал папиросу, морщил пергаментное лицо и тщетно пытался сложить разрозненные мазки увиденного и услышанного в некий знак, простой и величественный иероглиф, который разом развяжет все узлы и взломает все печати. Отчетливее всего были сны, приходившие во время редкого ночного забытья. Нынче ему привиделась пустая деревенская изба, заросшая крапивой и репейником до выбитых окон. Ветер тревожил ставни, они тяжело хлопали, и осколки оконных стекол прозрачно и жалобно дребезжали в ответ. Нищее дерево царапало низкие цинковые облака иссохшими скрюченными пальцами. Удары ставней и вздохи ветра зазвучали в унисон, слились в черный языческий псалом, осанну смерти и мщению."
Обратите внимание на клубни картофеля и глагол" клубиться" - такими находками пронизана ткань прозы Александра Кузьменкова - прозы, которая и сама сливается в "языческий псалом, осанну смерти и мщению" - и подобна наглухо закрытому старому дому, все щели которого так плотно заросли мхом и плесенью, что не пропускают даже луча света.
Но ведь дом каменный. Двери можно открыть. А перк ели рискнуть написать с заглавной буквы – и тогда это окажется не черт, а сам Укко…
