Толстый
(записки мальчиша-плохиша)
Хоть и палач, но все же – человек!
Надпись на школьном заборе в Изюме
С первого класса я учился с Валей Б. из нашего двора. Девочка она была болезненная: слабенькая и худенькая. Часто пропускала уроки, и ее мама поручила мне опекать подружку. И я опекал - по дороге в школу и домой. Как-то по пути после уроков говорили обо всех наших одноклассниках. Перед домом стали обсуждать наших "толстунов".
- У нас в классе три толстяка!- сказал я.
- Четыре!- самоуверенно поправила меня девочка.
- И кто четвертый?- немало удивился я.
- Ты! - без сомнения простодушно ответила худенькая Валя.
- Не может быть? - был поражен этому откровению девочки я, поскольку всегда считал себя большим, крупным, но не толстым. Тем более, что до этого случая, никто и никогда меня в этом не попрекал.
- Конечно, ты вон какой толстый, - настаивала на своём Валя, размахивая передо мной тоненькими ручками.
Но я слушать ее дальше не стал, а побежал домой. Бросив портфель, сняв куртку и одежду, в одних трусах остановился у зеркала и принялся себя внимательно рассматривать. Ничего толстого в себе я не находил. Видел себя большим, крупным, сильным - для пущей убедительности сжимал руки, демонстрируя скромные мальчишеские бицепсы.. Видел себя в отражении, ну, никак я не толстым, а всё это эта завистливая милюзга придумала.
На следующий день я уже шел в школу самостоятельно, и вернулся без Вали. В классе я держался от нее подальше. Валя почувствовала перемены в наших отношениях и тоже держалась особняком.
Через две недели мы столкнулись с Валей во дворе. Я был со старшими мальчишками, которые принялись дразнить хлипкую девочку. Я тоже поддержал их обидные слова. До этого Валя терпеливо сносила брань других мальчишек, но когда к ним присоединился её бывший друг, то она неожиданно бросилась на меня с кулаками. И в ответ я начал её бить.
Я бил её со всей мальчишеской силы, вкладывая в удар всю недетскую мощь, которой уже был наделен. Валя отлетела от моих ударов, но я догонял ее и снова был. Бил руками и ногами, под дружное одобрение соседских пацанов. И, остановился только, когда меня скрутили взрослые. Окровавленная девочка с трудом уползла в свой подъезд, где ей навстречу с криком бежала мама.
Вечером пришла к нам мать Вали. Она кричала, плакала, говорила, что Вале вызывали врача, она так пострадала.
- За что? - не понимала мама Вали. - Вы ведь так дружили!
Я молчал. Потом приступила к разбирательству моя мать. В руках у нее был тяжелый аргумент - ремень, который она пустила в дело. Она тоже спрашивала - за что, ты зверь, избил девочку? Но я упорно молчал. Я сам не понимал - за что я побил хрупкую, болезненную Валю, потому что не помнил - с чего началась моя обида не нее?
И молчал всю жизнь до этой минуты, когда вы все узнали вместе со мной подлинную правду. Потому что только сейчас, когда я стал большим и, как справедливо заметила Валя, толстым, эти два эпизода у меня связались воедино.
Лопата
Рою могилу
Что-то кольнуло в боку.
Земля зовёт!
Из надписи на кладбище
Утром из окна кухни Степан Семенович увидел, что в огороде стоит лопата. Инструмент с коротким черенком одиноко высился на заснеженном поле, глубоко проникнув штыком в мёрзлую землю, подавая слабый почти неуловимый сигнал, что находится не на своем месте. Степан Семенович удивлённо рассматривал лопату, перебирая в мыслях, как она там могла оказаться, и медленно, медленно, перекатываясь с одной думки на другую, вдруг споткнулся о главное – лопату оставила в огороде Тамара Ивановна.
Это воспоминание обожгло слезами глаза, в которых тут же помутилось, подрезав весь белый свет, а Степана Семеновича отшатнуло в сторону. Чтобы не упасть, он оперся руками на обеденный стол и до детали вспомнил всё- всё, каждый из семи дней, которые он прожил без жены: как скоропостижно она умерла, как набежали соседи, подъехали друзья, прилетели из далеких городов дети, а потом в единой похоронной процессии шли за гробом до самого кладбища, густо заросшего молодыми деревьями. Кладбище было старым, разбитым некогда в лесном массиве. А теперь молодая поросль брала свое, стараясь стереть с лица печального места уныние, вернуть изначальную красоту, поглотив могильный траур красно-желтой осенней веселостью юного подроста. И с активными зарослями лесного наступления уже никто не боролся, оставив на попечение природы судьбу кладбища.
Омытыми слезой глазами Степан Семенович снова осмотрел лопату в заснеженном огороде. За эту неделю, что он прожил без жены, двор замело, укутало снегом, и расцвеченная листопадом чернота осени уступила место снежно-небесному чистопаду, хотя за текущим годом еще числился октябрь. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: в здешних местах осень была коротка, и зима всегда приходила рано, не равняясь на календарь.
Степан Семенович вялым движением снял с вешалки пальто, надел его, сунул ноги в валенки и пошел к выходу. На крыльце его лицо обожгла солнечная свежая веселость, от которой старым глазам делалось больно. Выждав, когда глаза привыкнут к активной белизне округи, Степан Семенович осторожно спустился с крыльца и пошел в огород, где сиротливо ссутулившись стояла лопата. Он шел не торопко, гребя ногами снег, набивая следами свежую тропку, вдыхая пронизывающий холод утра, который прочищал тяжело дышащую грудь старика.
«Странно,- думал он по пути,- как это раньше я не замечал лопату в огороде?»
Степан Семенович и Тамара Ивановна прожили вместе пятьдесят два года, и в их семье прагматично планировалось, что раньше умрет по состоянию здоровья муж. Тамара Ивановна всегда старалась пресекать этот бесконечный разговор о грядущих похоронах, который с годами возникал между ними всё чаще и чаще. Но Степан Семенович относился к нему с ответственной серьезностью и, не обращая внимания на возражения супруги, каждый раз давал всё новые распоряжения, ежели ему будет суждено умереть прежде. Но вышло так, что первой ушла Тамара Ивановна. Умерла на ходу, на бегу, в заботах между кухней и огородом, который она в последние дни старательно копала, готовя землю, как она приговаривала, к зимней спячке. Копала усердно, все боялась не успеть, и потому лопату не убирала, а оставляла там, где заканчивала очередную порцию работы.
Степан Семенович погладил ладошкой рукоять, которая была отполирована неутомимыми руками жены, не почувствовав ни одной шероховатости под дрожащими пальцами. И вспомнил, как пять лет тому назад по просьбе Тамары Ивановны сменил сломавшийся черенок, позвал жену и торжественно вручил обновленный инструмент. Тамара Ивановна потерла рукавицей по свежему дереву, потом несколько раз копнула лопатой землю и молча кивнула, одобрив работу мужа. Степан Семенович напряг память, попытался еще что-то вспомнить из истории лопаты, но тут его окликнул сын.
- Папа! Ты что там стоишь?
- Да вот лопата осталась…
- Что с ней сделается?
- Мать копала огород и не докопала.
- И ты собираешься сейчас копать?
- Копать? Нет, копать уже поздно. Просто лопата стоит тут, и я вот думаю…
- И пусть она там стоит, потом уберем.
- Убирать не надо,- осенило Степана Семеновича. – Пусть стоит здесь.
- Да пусть стоит, никому не мешает, - согласился сын.
- Только не убирайте,- настаивал Степан Семенович.
- Да никто ее не уберет!- успокоил отца сын.
- Пусть так и стоит, а я весной докопаю,- принял решение Степан Семенович и впервые после смерти жены почувствовал рядом с собой присутствие Тамары Ивановны. Какой-то успокаивающей надеждой откликнулась его душа на согревающую мысль, что она никуда не ушла, пока стоит в огороде её лопата, пока остались незавершенным её дело, которое сможет закончить только Степан Семенович.
Лился возмущенный чай
Гол как сокол, лишь посошок в руке,
Кто носит жизнь в себе - уже не налегке!
Надпись в библиотеке Тулуна
Когда-то я любил ходить в гости к Оле Кеппул.. Много разговаривали, иногда читали друг другу стихи. Как-то за разговором Оля забыла про готовящуюся на плите еду, и блюдо подгорело. Но вместо бабского крика, причитаний, ахов и охов Оля тут же написала стихотворный экспромт, который каким-то чудом сохранился среди моих бумаг.
Лился возмущенный чай
И котлеты подгорали.
Погрузив глаза в глаза
Мы стихи с тобой читали.
Час пройдет, и ты уйдешь,
В дом напротив тебя звали.
А за ужин пред семьей
Оправдаюсь ли?
Едва ли!
-И часто пишешь? - спросил Олю.
-Частенько! Но в основном, когда в магазине в очереди за чем-нибудь стою, - просто ответила она.- Но редко записываю.
- Почему?
- Зачем? Главное - сочинить. А забылось - туда ему и дорога.
Прошло немало времени в разъединении. Снова встретились как-то. Я вспомнил, про ее способность к рифмовкам, напомнил ей тот эпизод и спросил - пишет ли она?
-Больше стихов не пишу! - призналась подружка.
-Почему?
-Времени нет!
-Да, куда же оно делось? Сейчас в магазинах всего полно, в очередях стоять не нужно, свободного времени должно быть с избытком для стихов.
-Вот и плохо,- высказала сожаление Оля о неудобствах советского времени. - Раньше, я пока в очереди стояла, столько успевала за жизнь передумать и насочинять всяких куплетов. А сейчас все в магазинах быстро - товар деньги, чек. Некогда остановиться, задуматься словом. И вся жизнь теперь так. Бегом, а значит мало-словесно.
- Жалеешь?
- Иногда жалею!
Господи, подумал я, это, наверное, единственная женщина в нашей стране, которая искренне пожалела об очередях, разрушивших СССР, в том числе.
