Сегодня через наши СМИ в необразованные головы втирается такая историческая небылица. Дескать жила себе Российская империя, не зная горя под крылом ее царей – да пришел злой Ленин с большевиками, сверг царя, выдрал цвет нации и загнал страну на 70 лет в тупик. Но, слава Богу, добрый Ельцин сверг большевиков-еретиков, воздвиг храм Николаю II, ошибочно нареченному при жизни «кровавым» – и страна вернулась с возрожденными кадилами на верный путь.

И многие уже не в курсе даже, что Николая II никто вовсе не свергал, он сам отрекся от престола 2 марта 1917 года, за полгода до большевистской революции, в пользу брата Михаила. Но и тот не посмел занять российский трон, ставший в ту пору символом национального позора.

И дело даже не в бесплодных казнях и военных поражениях нашего позднего самодержавия. По мне его ключевым преступлением стало истребление прочно забытой сейчас «империи Мальцова» – Русской Америки, как называли ее современники. Когда я попал в места, сохранившие о ней вещественную память, просто разинул рот: не верилось, что такие чудеса были возможны на родной земле! И в противовес накрывшему нестойкие умы вранью мне хочется рассказать этот в высшей мере символичный эпизод родной истории.

«В трех уездах: Брянском, Жиздринском и Рославльском, – расположилось фабрично-заводское царство, созданное усилиями одного человека. Тут работают более ста заводов и фабрик; на десятках образцовых ферм обрабатывается земля; по речонкам бегают пароходы; своя железная дорога; свои телеграфные линии. Отсюда добрая часть отечества снабжается стеклом, фаянсом, паровозами, вагонами, рельсами, земледельческими орудиями…

Люди, проживающие свои доходы на интернациональных публичных женщин, проигрывающие в карты кровь и пот народа, чуть не с ужасом говорят о Мальцове: «Это – маньяк! Как простой мужик забился в деревню и живет там с крестьянами!..» Он мог бы тратить миллионы, играть роль при дворе – а он бросил карьеру, удовольствия столичной жизни…»

Так начинается восхищенный очерк публициста конца XIX века Василия Немировича-Данченко о сказочной стране Мальцова. Такого воплощения мечты народа о земном рае не было у нас, пожалуй, больше никогда. Мальцов мечтал полученное им в промышленных объемах счастье распространить на всю державу, но не тут-то было!

Сергей Иванович Мальцов родился в 1810 году в семье крупного помещика. С детства тянулся к наукам и к поступлению на военную службу владел тремя иностранными языками, хорошо знал химию, физику, механику.

Он делает блестящую карьеру в Кавалергардском полку, в 37 лет – полковник, в 39 – генерал. В поездках за границу изучает на манер царя Петра металлургические, стекольные и прочие производства Англии, Бельгии и Франции. По царскому велению организует Императорское училище правоведения, становится первым его директором. И вдруг на пике успеха бросает службу и поселяется в селе Дятьково в 40-а километрах от Брянска. Друзья – в недоумении; жена-красавица, урожденная княжна Урусова, уже настроившая громадье своих придворных планов – в полном шоке.

В Дятькове же была хрустальная фабрика отца Мальцова, а окрест – еще несколько его стеклянных, чугунных и сахарных заводов. Вот приведением в порядок всего этого и занялся набравшийся передового опыта Мальцов.

Небольшой чугунный завод в селе Людиново Калужской области он превращает в крупнейший в Европе комбинат с огромным перечнем продукции: от рельсов – до кухонной посуды. Там в 1870 году был построен первый русский паровоз-тяжеловоз, превзошедший лучшие французские и австрийские аналоги и получивший Большую золотую медаль на выставке в Москве. Его купили казенные железные дороги России, и было таких построено 118 штук – огромное по тому времени число.

В том же Людиново Мальцов воздвиг судоверфь, где был создан и первый русский пароход с винтовым движителем. В музее хрусталя в Дятькове можно увидать, каких высот он достиг и в этом промысле. Вершиной стали два хрустальные иконостаса для местных церквей, описанные современниками как «восьмое чудо света» – но вдрызг разбитые в последующих смутах…

И все же главным чудом «империи Мальцова» было другое.

Освободительная реформа 1861 года заложила страшный динамит под Российскую империю – и я считаю революцию 1917 года прямым ее итогом, хоть и отодвинутым по времени. Раскрепощенные крестьяне не получили главного – земли; верней получили ее за такие выкупные платежи в пользу помещиков, что не могли осилить за всю жизнь. И из кабалы физической попали в долговую, с рождения приобретая вместе с именем пожизненную задолженность. А помещичьи сынки при этом получали столь же незаслуженный пожизненный доход.

Первых это опускало до ненависти к безнадежному труду и классу паразитов, вторых – до этих не обязанных трудиться паразитов. Отчего целый класс, давший множество великих творцов в музыке, литературе и науке, откуда вышел и Мальцов, был обречен на загнивание и гибель.

В те же 60-е в Америке Линкольн раздал землю всем желающим по символической цене, и там возник из тех же хлеборобов класс свободных собственников, опора всего будущего. А в России – класс нищих должников, способных копить лишь ненависть к господам, что потом и жахнуло в свирепой гражданской войне, поколовшей все хрустальные иконостасы. И весь промышленный прогресс пошел у нас вразрез с упадком большинства, жившего как на каторге, в болезнях и голоде, с дикой смертностью.

Но Мальцов, чудесным образом соединив в себе черты Петра и Чацкого, нашел рецепт, как разрешить это системное противоречие. Он первым на Руси постиг, что передовое производство несовместимо с рабским трудом. Убитые нуждой рабы могли ковать лишь какой-то примитив, но делать лучшие в Европе паровозы могли лишь те, кто сами были потребителями благ прогресса.

Эту идею через полвека схватил Форд, став строить автомобили, на которых могли ездить их строители. Мальцов же еще в середине 19 века совершил неслыханный экономический переворот, пустив огромную часть прибыли на то, что называется сегодня социальным пакетом. И это дало невиданные результаты.

В его заводском округе на землях Калужской, Орловской и Смоленской губерний трудились 100 тысяч человек, производя машины всех видов, стройматериалы, мебель, сельхозпродукты и т.д. Там даже ходили свои деньги, была своя полиция, своя железная дорога в 202 версты и своя система судоходства.

А соцпакет работников немыслимо опережал все и российские, и западные нормы. На «горячих» участках рабочий день был восьмичасовой – за что лишь много позже стали бороться на Западе. Рабочие по мальцовской «ипотеке» получали квартиры на 3-4 комнаты в добротных деревянных или каменных домах; за хорошую работу «жилой» долг порядка 500 рублей по тем деньгам с них списывался. Топливо и медобслуживание для всех были бесплатными. В школах для мальчиков и девочек кроме всего преподавались пение и рисование, а желавшие учиться дальше шли в пятилетнее техническое училище – «мальцовский университет». Его выпускники обычно становились директорами и управляющими на мальцовских предприятиях.

При этом Сергей Иванович был человеком самых образцовых правил. Не пил, не курил, не пропускал ни одной праздничной службы в церкви, пел в церковном хоре и почитал за честь дозволение читать обеденный апостол. При своих многомиллионных оборотах тратил на себя 6 тысяч рублей в год – включая «представительские» при поездках за границу, где с небывалым для России успехом сбывал свою промпродукцию.

За 30 лет трудов он создал действующую модель прогрессивного развития страны, сулившую спасительное примирение непримиримых классов. Так настроил производство, что при высокой степени передела и добавленной стоимости оно стало выгодней торговли недрами, лесом и зерном, на чем стояла встарь Россия – и стоит сейчас. Но тут-то его умная коса и нашла на самый дурной камень.

Жена, оставшаяся с детьми в Петербурге, получавшая самое приличное содержание и не пропускавшая ни одного придворного бала, стала распускать слух, что ее муж сошел с ума. Поет в мужицком хоре, тратит на этих мужиков все деньги – ну не идиот? Это дошло до Мальцова, написавшего тогда товарищу: «Двор в лице жены Александра II забрал мою жену. Она подружилась с больной императрицей и бросила меня. Детей приохочивал к работе – бросили, ненависть ко мне затаили. Много они заводских денег сожрали – и все мало. Выросли, поженились, и им кажется, что с заводов золотые горы получать можно…»

И кончилась эта дрязга тем, что неверная жена пала в ноги императрице с мольбой защитить от «спятившего мужа». Та перекуковала это императору – и по навету двух глупых баб самого, может, умного в России тех лет человека объявили сумасшедшим.

Для него это стало страшным ударом, но и после отдачи его под суд в 1882 году в качестве умалишенного он еще был готов «царапаться». Но в начале 1883 года он по дороге из Людиново в Дятьково попадает, как сейчас говорится, в ДТП – и с тяжелой черепно-мозговой травмой слегает на полгода в больницу. Тем временем его семья, уже при Александре III, добивается признания его недееспособным с лишением всех прав на заводскую собственность.

Униженный и обворованный царским двором, он уезжает в свое крымское имение Симеиз, где и умирает 21 декабря 1893 года. Жена с детьми под стать нынешним рейдерам выкачивают из его «империи» все оборотные средства и оставляют ее рабочих в нищих. И еще через несколько лет она приходит в необратимый упадок. Но за всем этим был не просто оборотный капитал – а замаячившее было будущее всей России в виде редкого, но бытовавшего в истории Европы эволюционного прогресса.

Что-то подобное бывало и на Руси, пример – история купцов Строгановых, свивших при Грозном их могучее гнездо в Сольвычегодске. Там они создали свои выдающиеся школы зодчества, иконописи, пения, и как венец – еще и фабрику по перековке душ, точней одной души: разбойника Ермака, изловленного ими на большой дороге. Но его не разорвали в клочья, как было принято тогда, а перековали в героя-завоевателя Сибири, которую он руками Строгановых и положил к ногам Грозного.

Тот, как известно, крайне подозрительный субъект, сперва впал в страх, что некая семейка накачалась таких сил, позволивших удвоить государство – и подверг ее опале. Но после месяца раздумий разрешил их в государственную пользу: вернул в честь Строгановых и принял от них Сибирь.

Да, там еще был и пример великой верности мужьям их жен. В музее Сольвычегодска хранятся вышитые ими с бесподобным мастерством и трудолюбием покрывала, которыми они на свой лад отдавали дань трудовой традиции мужей. А жена Мальцова оказалась злостной белоручкой – но какое дело Государю было до нее? Его долг был принять великий дар Мальцова, а не идти на бабском поводу!

И Петр когда-то получил такой же неожиданный подарок от Татищева и Де Генина, основавших на свой страх и риск, против воли Сената, город Екатеринбург на реке Исети. И от души признал их самовольство, поняв пользу для России от устроенного ими там железного завода. А оба Александра из-за бабьей склоки угробили исключительный почин Мальцова, главное – морально, что для российских подданных всегда имело магистральное значение.

Тем же путем пошел и их потомок Николай II, отставив лучшего из царедворцев – графа Витте, сделавшего для России столько, сколько ни один из его современников. Он в фантастически короткий срок провел транссибирскую магистраль, без которой у нас просто не было б сейчас Сибири, договорясь с Китаем о спрямлении дороги через его территорию. Спас государство от банкротства через денежную реформу его имени и водочную монополию; после поражения России в Японской войне 1905 года поразил дипломатов всего мира: «Витте подписал так договор с Японией, как будто не она победила, а Россия!»

Все это так ударило по самолюбию бездарного царя, что он сменил умельца делать государственное дело Витте на фразера Столыпина, умевшего только душить виновных в его неудачах. А затем и вовсе сдал страну распутному Распутину – только с того, что этот одаренный хам мог укрощать страданья болезного царевича Алексея. Но на страданья всей державы этому зарывшемуся в лоно обожаемой супруги фату было наплевать. Когда держава издыхала в бойне Первой мировой, его фаворитом стал министр двора граф Фредерикс, блюститель придворных этикетов. И никакие сводки с фронта не могли нарушить церемоний царских завтраков, обедов и отборного приема посетителей – хоть бы от них зависела судьба всей русской армии.

За это он и получил под зад – и не от большевиков, а от своих же генералов, склонивших его к отречению, после чего записал в дневнике: «Кругом измена и обман». Но первым предателем и стал он сам, скинув в тяжелую минуту власть на брата, и не думавшего принимать ее – то есть просто смываясь с трона, как крыса с тонущего корабля.

Пришедшее на смену ему Временное правительство, кстати и арестовавшее его как изменника – но состоявшее из той же кости, не только не смогло поднять власть, но уронило ее еще пуще. И пришедшие следом большевики даже по сути не совершали никакого переворота – переворачивать было нечего. Самодержавие оставило страну в виде разодранного одеяла, где всяк пер на себя свой клок и копившаяся долго ненависть влекла громить дворянские поместья, рушить церкви и драть в клочья ближних.

В 1918 году и страны-то не осталось: только эти лоскуты, на которых гуляли взаимоненавидящие полчища, включая интервентов – во много превосходившие числом войска большевиков. И они сшили всю страну вовсе не жестокостью, которую тогда являли абсолютно все, от темного батьки Махно до образованных Деникина и Врангеля. А своей дееспособной оргструктурой, не имевшейся больше ни у одной из сил. Но очевидно, что и без жестокости, которая теперь им ставится в укор, было не унять безумного разгула этой ненависти, копившейся еще с освобождения крестьян.

Сегодня у нас в моде и во власти снова одни паразиты – а токарь, шахтер, пахарь, скотник лишены и голоса, и власти. И при всех экскурсах в царизм, особенно в его позорный финиш, откуда наши идеологи хотят извлечь какой-то положительный пример, история Мальцова прочно предана забвению.

А он явил по сути бесподобную потугу вытащить Россию из ее фатальной невезухи в мировой просвет. Но утратившие нюх цари, привыкшее сидеть на дармовом человеческом ресурсе, как мы сейчас сидим на нефтяной трубе, в его лице срубили самую что ни на есть жизненную ветвь. И мы ее сегодня рубим почем зря, мысля при этом мыслями двух Александров с Николаем: ничего, на наш век хватит!

Да, Николаю, прожившему слаще некуда свой век, хватило: пока страна барахталась в крови, он сладко нежился с женой и детками – за что потом и поплатился. Но у страны еще были в запасе те большевики, что невзирая на весь град проклятий из неблагодарного к ним будущего, путем всегда жестокой хирургии вернули к жизни насмерть пораженную страну.

Ужасно для теперешней страны, лишенной напрочь духа Строгановых, Гениных, Татищивых, Мальцовых, – что и никаких спасительных большевиков в ее запасе больше нет.