АТРИБУТИКА
Рассказывая в начале статьи об инстанциях, проверяющих мышление человека, мы затронули проблему соотношения в человеке собственно человеческого и того, что в нем имеет аналогию в животном мире, аналогию для его знака. Так вот – эти инстанции практически единственное собственно человеческое, мы называем это сутью. Остальные же его качества носят языковой (атрибутивный) характер. И векторное кольцо, со всей его неподвластностью разуму, полностью входит в языковую (атрибутивную) часть человека. Потому его действие проявляется не только при контакте физическом или визуальном, но и через язык жизни – в поступках, образе поведения, в языке литературном (в прозе и особенно в поэзии).

Принято считать, что мышление принадлежит своему носителю. Но как тогда расцепить такой, скажем, пассаж, который мы находим у Валерия Брюсова (Петух). Он пишет Илье Эренбургу (Кот): «Я искренне люблю Вас, то есть как поэта, ибо как человека не знаю. Это, однако, не значит, что я люблю Ваши стихи. Напротив. Говорю это откровенно по тому самому, что я люблю в вас поэта...» Фантастические, если вдуматься, слова: стихи не нравятся, человека не знает, зато как поэта уже полюбил. В этой ситуации разум Брюсова, в данном случае логическая инстанция (поскольку он Петух), стоял навытяжку перед чисто языковым векторным кольцом (кольцо разуму неподвластно), а попросту говоря, был отключен (ведь Кот хозяин Петуха).

В свою очередь, уже Гумилев (Собака), как слуга Брюсова, ревнует его к Эренбургу и пишет: «Меня смутил только Ваш отзыв об Эренбурге. Сколько я его ни читал, я не нашел в нем ничего, кроме безграмотности и неприятного снобизма».

Во многом, конечно, Гумилев был нрав, учуяв необъективный подход Брюсова к Эренбургу, но сам перед кольцом так же беспомощен, проглядел талант у своей жены Анны Ахматовой (Бык): «Мне тогда и в голову не приходило, что она талантлива. Ведь все барышни играют на рояле и пишут стихи...».

Конечно, вектор, идущий через прозу, стихи, историю, культуру, не так трагичен, как в прямом контакте, но разве не трагичен сам факт, что нам не дано объективное восприятие именно тех авторов, которые наиболее нам близки, – кольцевых соседей. Разве не трагично было для Бунина (Лошадь), всю жизнь молившеюся на Льва Толстого (Крыса), читать беспомощную и дурацкую критику Толстого Сувориным (Лошадь). Разумеется, что необъективны оба – один в своей безграничной любви и, другой, в бессильной злобе.

Великий Набоков (Кабан) остался в литературе с целым сонмом уничижительных характеристик, полученных им от Лошадей. Куприн: «Талантливый пустопляс», Бунин: «Блеск, сверкание и отсутствие полное души», Бабель: «Писать умеет, только писать ему не о чем», Георгий Адамович: «Но есть что-то леденящее, мертвящее в его даровании».

Сам же Набоков приложил и ум, и сердце, дабы разоблачить своего слугу, достаточно великого, хоть и небезгрешного Зигмунда Фрейда (Дракон), которого называл не иначе, как «венский шаман», в чем, кстати, был очень близок к истине, ведь шаманство дело весьма мистическое, а Фрейд был близок к мистицизму как никто.

Истории эти можно продолжать бесконечно. Ничтожный Владимир Соллогуб (Петух) высмеивает великого Лермонтова (Собака) («Большой свет»), Валентин Катаев (Петух) издевается над Гумилевым (Собака). Историям этим несть числа. И дело не только в том, чтобы благодаря исследованиям по векторному кольцу объяснить необъяснимые явления в истории человечества. Благодаря векторному кольцу, мы проникаем в мир мистики, мир явлений, не подвластных разуму, своего рода антимир. Векторное кольцо дает шанс изучить этот мир максимально подробно и, научившись с ним взаимодействовать, перенести это умение на другие неподвластные разуму сферы.

С другой стороны, векторное кольцо наглядно показывает, что иррациональные сферы чрезвычайно мощны и очень опасно их недооценивать. Словом, не война с мистицизмом, а мирное сосуществование и взаимное уважение должны стать нашим девизом.

И все-таки равновесие невозможно. Если мы считаем, что мы – дети Европы и наш девиз – движение вперед, то мы так или иначе должны теснить мистические сферы, ибо тот Восток, где главенствовала мистика, – это Восток стабильности и застоя. Ну а если наш путь это особый путь, путь слияния мистического и рационального, прогресса и духовности, то единственное, чего нам можно пожелать, так это объективности, ведь свойства сплава будут зависеть от того, в какой степени нам удастся угадать волшебные пропорции. Не переборщить бы нам с мистической духовностью, ну а с разумом, думаю, мы не переборщим.