Сильвия Плат англ. Sylvia Plath

Сильвия Плат
Дата рождения:
27 октября 1932
Дата смерти:
11 февраля 1963 (30 лет)
Место смерти:
Лондон
Гражданство:
Великобритания
Род деятельности:
поэтесса, писатель
Язык произведений:
английский
Премии:
Пулитцеровская премия (1982 - посмертно)



Сильвия Плат (англ. Sylvia Plath; 27 октября 1932 — 11 февраля 1963) — американская поэтесса и писатель.

Известная в основном благодаря своей поэзии, Сильвия Плат также написала основанную на событиях собственной жизни повесть «Под стеклянным колпаком», главной темой которой стала трагедия молодой девушки, страдающей от тяжёлой депрессии.Содержание [убрать]
1 Биография
1.1 Ранние годы
1.2 Жизнь и смерть Сильвии Плат
2 Ссылки

[править]
Биография
[править]
Ранние годы

Сильвия Плат родилась 27 октября 1932 года в штате Массачусетс. Ее отец Отто Эмиль Плат был профессором Бостонского университета, признанным специалистом по пчёлам. Мать была более чем на 20 лет моложе отца. Когда Сильвии исполнилось 8 лет, её отец скончался от последствий хирургической операции.

В 1950 во время летних каникул после окончания третьего курса колледжа Плат выигрывает первое место в конкурсе рассказов, устроенном журналом «Мадмуазель», что обеспечило ей месячную поездку в Нью-Йорк с возможностью стажироваться в журнале.

Лондонский дом, где жила и покончила с собой Сильвия Плат (раньше в нем жил Уильям Йейтс)

С этого момента душевное состояние девушки начинает стремительно ухудшаться, все происходящее вокруг угнетает ее, учеба и отношения с людьми теряют всякий смысл в ее глазах. В результате Сильвия Плат оказывается в состоянии тяжелой депрессии, на пике которой предпринимает попытку самоубийства — отравившись снотворным, она заползает в подвал своего дома. После чего следует пребывание в психиатрической клинике, где Сильвия подвергается лечению сеансами электросудорожной терапии. Вскоре Сильвии становится значительно лучше, и она преодолевает депрессию. События этого периода жизни достаточно подробно описаны в ее полуавтобиографической повести «Под стеклянным колпаком». После успешного окончания колледжа Сильвия получает грант на обучение в Кембридже, где знакомится с поэтом Тедом Хьюзом, за которого она выйдет замуж в 1956 году.
[править]
Жизнь и смерть Сильвии Плат

Могила Сильвии Плат

Когда выяснилось, что Сильвия беременна, семейная пара перебирается жить в Англию. Некоторое время они живут в Лондоне, но затем переезжают в небольшой городок в Девоне. Вскоре, из-за неверности Хьюза, отношения между супругами портятся, и в итоге в конце 1962 они разводятся. Плат вместе с двумя детьми возвращается в Лондон, где 11 февраля 1963 кончает жизнь самоубийством. Утром она тщательно закрыла двери в комнаты к детям, положила в имеющиеся щели мокрые полотенца и включила газ.

В 1982 году Сильвии Плат была посмертно присуждена Пулитцеровская премия за поэтический сборник.

СИЛЬВИЯ Оригинальное название: SYLVIA
116 мин. Производство Великобритания 2003 год

Режиссер: Кристин Джеффс
"Умирать - это искусство" - такими словами одного из знаменитых стихотворений Сильвии Платт ("Леди Лазарь") начинается картина. Утверждение, может быть, и спорное, но тем не менее... "Сильвия" раскрывает перед нами миф о легендарной поэтессе, о романтике и о трагедии, об одной из самых ошеломляющих любовных историй нашего времени. Утонченная экранизация трагической истории жизни и любовных отношений одной из самых ярких литературных пар XX века - американской поэтессы Сильвии Плат и британского поэта Теда Хьюса.
В ролях: Блит Дэннер, Гвинет Пэлтроу, Джаред Харрис, Дэниэл Крэйг, Майкл Гэмбон

 

СИЛЬВИЯ ПЛАТТ
В переводе Василия Бетаки.
ЭПИТАФИЯ
В ТРЁХ ЧАСТЯХ
(Из ранних стихов)
1.
Качаясь на волнах лазурного моря

Приходят бутылочные корабли,

И каждый с особым посланьем, которое...



«Разбей своё зеркало, бойся беды –

Чирикает первый, – и выбери остров,

Где тихо, где волны смывают следы».



Второй мне пропел: «Не сходись слишком просто

С портовым бродягою, и не забудь

Гнать флиртоискателей, гнать их, прохвостов!»



А третий, единственный из кораблей,

Кричит: «Утонуть – есть немало путей!»



2.

Мой остров… И толпы сияющих чаек

В глаза утонувшего моряка

Все целятся с неба, и снова взлетают…



Голодный прибой, будто исподтишка,

Ворует сады у земли метр за метром.

И брызги. И кровью сочится рука,



Пытаясь поднять утонувшего – где там!

Как ветер сметает с небес облака!

И вот одинокая чайка, от ветра



Отстав, и припомнив судьбу кораблей,

Кричит: «Утонуть есть немало путей!»



3.

Кузнечики – это мои домовые.

Пружинные ножки – скок через порог!

Зелёные острые ушки кривые



Смеются: дождь звёздный бьёт хижину в бок,

Вся комната – ящик, как крыса пищащий.

Окно? Но оно перед новой стеной.



И небо – фальшивка! И в ящике – ящик,

Сквозь серую крышку которого Бог

Увёл людей-ангелов. Травы волной



Всё пишут на лицах могильных камней:

«Пойми! Утонуть есть немало путей».




ДУША ИВЫ

Рут Файнлайт



Я знаю глубину. Я в неё проникла

Корнем. Но ты боишься глубин.

А я не боюсь – я там была, я привыкла.



Может, во мне ты слышишь море?

Неудовлетворённость его? Или верней,

Голос пустоты, твоего сумасшествия?



Любовь – только тень. Ну не плачь по ней!

Послушай: её копыта всё тише,

Она ускакала – табун коней…



Всю ночь вслед за ней буду скакать… Ты услышишь –

И голова твоя станет камнем,

Останется эхо, эхо, эхо…



А хочешь услышать, как звучит отрава?

(Это не я, это ветер, ветер!)

Это не яд – капли дождя…



Я пережила не один закат,

Я до корня опалена,

Красные нервы горят и торчат.



Я разрываюсь на куски,

Они разлетаются во все стороны,

Ветер такой – не перенести!



И я не в силах не закричать.

Луна безжалостна, она меня тянет,

Она – жестокая и пустая!



Её сиянье меня убивает –

А вдруг, это я её поймала?

Ну, отпускаю её, отпускаю –



Она ведь плоская, и такая малая…

Как же твои страшные сны

Овладевают мною? Ответь!



Во мне всё время крик твой живёт,

Ночью взлетает он, хлопая крыльями,

Когти хищно ищут, что полюбить!



Я так боюсь невнятного, тёмного,

Что спит во мне. И целый день я

Чувствую мягкие перистые шевеленья



Зла. Облака проплывают и исчезают,

Не облака – лики любви.

И я вся дрожу оттого, что они…



Мне не вместить в себя большее знанье…

Что это, что это, чьё это лицо?

Смертоносное в паутине ветвей,



Змеиный яд его поцелуев

Парализует волю. Бывают

Очень мелкие повседневные ошибки,



Но они убивают, убивают, убивают…




ПРЕСЛЕДОВАНИЕ



А там, в лесу, меня преследует ваш образ...

Расин

Подкрадывается леопард.

Однажды он убьёт меня.

От жадности его горят

Леса. Он горд, как взлёт огня!

Его скользящий мягкий шаг

Всё время за моей спиной,

И в скалах коршуны кричат,

Что он охотится за мной.

Я – по камням, я – по шипам,

Слепящим полднем сожжена…

Какие страсти в нём кипят!

Как злая кровь его красна!



Пасть зверя – раною сквозной

Алеет – да прольётся кровь!

Он землю нюхает за мной,

Он – мщенье за грехи отцов!

Как зубы белые ликуют,

Как яростна узоров страсть

На этой шкуре!

Поцелуи

Всё иссушают. Это – власть

Судьбы. Он обречён на голод.

Где он пройдёт – пожар и мгла

Долизывают ветви голые

И обгорелые тела



Тех женщин, кто… Угроза рядом,

Всю рощу съест полночный зной,

Он привлечён любовным чадом,

Он дышит за моей спиной!



На задних лапах неустанно

Идёт, таясь в засадах снов,

Как гибок он! Как чёрной сталью

Сверкают пальцы рук и ног!

Упруги бёдра. Голод гложет.

Трещат деревья от огня,

Бегу – и вспыхивает кожа,

И пламя гонит прочь меня…



А жёлтый взор, впиваясь в душу,

Он сердца требует! Ну, на!

Швыряю – и ещё мне хуже:

Теперь вся кровь ему нужна!

Меня подстерегает голос

Там, где золой стал бывший лес,

И я бегу, но тайный голод,

Сверкая, валится с небес

В меня!

Вбегаю в башню страхов,

И тёмная моя вина –

За дверью. Там. Но ею пахнет,

И кровь, как гром, в ушах слышна,

И леопарда мягкий шаг

По лестнице, всё заглуша…

Вверх…





ПЕЙЗАЖ



Над черепицами

рыжих крыш

туман толпится

серый как крысы



два грача

на пятнистой ветке платана

глазами жёлтыми

полными тумана

уставились

ожидая ночи

на кого-то

бредущего

в одиночестве...


ПЕСЕНКА ЛУДИЛЬЩИКА



Чинить-лудить посуду,

Лудить, клепать, паять –

Кастрюли ваши будут

Как новые сиять!



Чинить кривые донца,

Пусть чайник на плите

Сверкает ярче солнца

В кастрюльной тесноте!



Чинить кривые рожи,

Развеселив навек –

Ведь это тоже может

Весёлый мастер Джек!



От жизни вы устали?

Одна улыбка: раз –

И снова заблистали

Зрачки туманных глаз!



Мгновенно распрямится

Скривлённая нога,

И разом превратится

В красавицу карга.



Исчезнет тусклость кожи,

Согбенная спина:

Отрихтоваться может

Любая кривизна!



И в сердце, без сомненья,

Каков бы ни был шрам,

Одним прикосновеньем

Я всё исправлю вам...



А если вдруг меж вами

Молодок отыщу

С жемчужными руками

И радостных ещё –



Счастливей, и светлее

Я сразу стану весь,

Пускай меня согреют,

Пока ещё я здесь!



КОЛЫБЕЛЬНАЯ В АЛИКАНТЕ



В Аликанте по булыжным улицам,

Грохоча, катают пустые бочки

Под ветхими столбиками балконов,

Мимо харчевен,

Где накладывают в тарелки жёлтую паэллу.

А в садиках на крышах, в кустах зелёных,

Кудахчут куры пёстрые, рыжие, белые.



Разболтанные трамваи,

Битком набитые, звонят отчаянно,

Визжа на поворотах рельс,

И синие вспышки воздух прошивают,

Играя проводами.

А там, в порту, свистящем и шипящем,

В неоновом свете влюблённые гуляют,

На каждой пальме торчат рупора,

И с каждой пальмы

Румба самбу перебивает

У них над головами!



О Какофония,

Богиня джазов и скандалов!

Хриплая подруга волынок и цимбал,

Голос твой растресканный всем раздирает уши.

Ну и пускай себе все твои crescendo, fortissimo,

presto и prestissimo

Ревут хоть на весь мир,

А я зароюсь головой в кучку подушек,

Piano-pianissimo,

Убаюканная шёпотом скрипок и лир.


СОН. СБОРЩИКИ РАКУШЕК.



Распускался сон как бутон: листки по краям -

Взмахи ангельских крыльев. Она вернулась

В приморское детство маленьких улиц

Израненная бродяжничеством. И там –



Потрясённая возвращеньем, босая стояла

У соседского дома, где галька блестит и –

Пахло асфальтом. У сада воздух колыхало.

И в жаркое утро были ставни закрыты.



Ничто тут и не изменилось даже:

Сад к морю сползает с синью слиться,

Всюду бледный огонь струится,

Сияет приветственно навстречу бродяжке.



Чайки бесшумны, забравшись к самому небу,

Над приливом три малыша счастливые

На камне, зелёном от тины, сияющие, молчаливые,

Играют. Их рассветному времени окончанья нету.



Зелёный камень – корабль мальчишек.

Палуба в ракушках. Плывут они, пока прилив,

До половины их стройный корабль затопив,

Не запенится у них вокруг лодыжек.



Корабль затонул – а детей на обед

Колокол позвал похоронным звоном.

И заброшенная обратно, в далёкий рассвет,

В потёртых джинсах в близкую воду



В радостном нетерпенье вошла она.

Но друг за другом из грязи,

тень за тенью,

Собиратели ракушек встают со дна

В ответ на такое оскорбленье.



И не видать конца их рядов

Там, где спутаны водоросли и волн обломки.

Мрачные, как химеры, от долгих годов,

Проведённых на корточках у морской кромки,



В ожидании этой затерявшейся, неуместной

Девочки с её первым движеньем любви...

Идут и идут. И острия их вил,

И кремнёвые глаза нацелены на убийство.








ПОБЕДИЛ БЫК



На арене от крови четырёх быков заржавела пыль.

Послеполуденные часы нависли над грубостью толпы –

Каждый раз ритуал смерти исполнен так неумело:

Падают плащи, удары шпаги плохо рассчи-

таны, и кажется, главным желанием было непременно



Выполнить ритуал. Жирный, смуглый, весь в жёлтом

Пикадор с кистями, помпонами и косичкой

Едет к пятому быку, медленно воткнуть пику в бычью

Шею. Не искусство! Нечто неуклюжее и привычное.

А инстинктивный порыв к искусству разожжён был



Разом, когда над затихшей толпой рога грозно

Подняли обмякшее человечье подобие. Всё правильно:

Только эта кровь, пролитая согласно правилам,

Очистила и грубую землю, и грязный воздух.






НИЩИЕ



Падение темноты, холодный взгляд –

Ничто не сломит волю этих вонючих

Трагиков, которые, как фиги вразнос, поштучно,



Или как цыплят, продают беду, как еду... Они

Против каждого дня, против перста указующего

Затевают судебный процесс: весь миропорядок



Несправедлив и капризен! К Суду и к Суду ещё его!

Под узкими мавританскими окнами,

Под белыми стенами с керамикой арабесок – гримаса г0ря,



Потёртая временем – сама на себя гротеск –

Процветает на монетках жалости. И вдоль моря,

Мимо хлебов, яиц, мокрых рыб, копчёных окороков



Нищий бредёт, на деревяшке хромая,

Жестянкой трясёт под

носом у солидных хозяек,

Посягая на души не столь грубые, как у него,



Ещё не задубевшие от страданий за краем

Совести... Ночь расправляется с синевой

Залива, с белыми домами, с рощами



Миндаля. И восходит над нищими

Звезда их. Самая злая. Её надолго переживая, они ещё

С фальшивым, уродливым вдохновеньем за ней следят,

Отталкивая жалостливый взгляд

Тьмы...


ОТЪЕЗД



Ещё и фиги на дереве зелены,

И виноградные гроздья и листья,

И лоза, вьющаяся вдоль кирпичной стены,

Да кончились деньги...



Беда никогда не приходит одна,

Отъезд наш - бездарный и беспечальный.

Кукуруза под солнцем тоже зелена,

И между стеблями кошки играют.



Время пройдёт – не пройдёт ощущение нищеты:

Луна – грошик, солнце – медяк,

Оловянный мусор всемирной пустоты...

Но всё это станет частицей меня...



Торчит осколком скала худая.

От моря, бесконечно в неё ударяющего,

Бухточку кое-как защищая...

Засиженный чайками каменный сарайчик



Подставляет ржавчине порожек железный,

Мрачные косматые козы лижут

На краю охристой скалы над бездной

Морскую соль...






НОЯБРЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ



Упрямо неизменна сцена: скряги-деревья

Хранят прошлогодние листья, не надев траур,

Быть элегическими дриадами не хотят.

Подмёрзлые бесчувственные травы

Всё так же изумрудны. Только разум,

Привыкший романтизировать всё подряд,

Презирает эту нищету. Мёртвые не вопят,



Не расцветают незабудками в камнях,

Которыми кладбище вымощено –

Тут честный и не приукрашенный распад

Распарывает сердце, отскребая, пока не заскрипят,

Белеющие кости, на которых

ни жилки нет.

Когда же в полном блеске явится скелет

Смолкают языки святых, и мухи

В лучах солнца, холодного и осеннего

Не видят никакой возможности для воскресения.



На этот пейзаж пейзажей – смотри, смотри!

Пока глаза тебе не подсунут на ветру

Видения. Какие бы пропащие души

Ни вспыхивали в саване тумана

Над вереском шумя в полёте непрестанно –

Бесись, на привязи у разума, и слушай,

Как плотно заселил он пустоту,

Казавшуюся нежилой и белой...




ДОЛИНА ХАРДКАСТЛ



С каменной твёрдостью ноги ее выбивали

Из мостовой громкое эхо – кремень по стали,

Голубые зигзаги прошивали осколками синими

Чёрный каменный городок,

И треск воздуха, как возгоранье сухой древесины,

Фейерверки искр, летевшие у неё из-под ног,

Разбивал об стены тёмных карликовых коттеджей. Но не могли

Уцелеть эти отзвуки: эхо умерло за спиной,

Сзади, за крайним домом, уже вдали

Отражённое последней стеной. И поползли



Луга в бесконечной кипени трав,

Скачущих в свете полной луны, и --

Гривы по ветру – облачные кони ночные –

Стреноженные луной как море, не оторвав-

шиеся от корней, но летящие неустанно.



И хоть духи, лепясь из тумана, поднимались со дна долины,

Даже висели на уровне её плеча,

Но не сгустился до чёткого призрака ни один, и –

Вот так же не было слов, чтоб прояснить хоть часть

Того состоянья, пустого, бесстрастного,



С которым проходила она деревню, дом за домом,

Где спали люди из снов. А в её глазах не было сна:

Только тонко светилась пыль дрёмы,

Однако и она, и она

Под каблуками гасла.



Длинный ветер, выдувая личность из тела,

Оставил от неё только клочок огня,

Дул озабоченно, тяжело, оголтело

Свистя в самое ухо, отзываясь в тыкве пустой,

В той, которая только что была её головой,



А всё, что ночь взамен уделила ей

За этот жалкий дар, за тело, за стук сердца,

Было только горбатое равнодушие холмов,

от которых некуда деться,

Да клеточки пастбищ, разделённые оградами чёрных камней,

Взваленных один на другой,



Да запертые сараи, где спят выводки то ли поросят, то ли цыплят.

Овцы дремлют в поле, каменной шерстью покрыты,

Коровы, подогнув колени, как валуны лежат,

Да птицы на сучьях в оперении из гранита

Притворились листвой.



И виделось это, всё подряд,

Первозданным изначальным миром. Таким вот

Был он в первом движенье своём, зыбком, невнят-

ном первом шорохе крови и лимфы,

Когда его ещё не изменил ничей взгляд.



Такого мира с лихвой хватить бы могло,

Чтоб погасить её крохотное тепло!

Но ещё до того, как тело отяжелело, и стальные эти

Холмы раскрошили её на осколки кварца в каменном свете,

Она повернула назад.



ДРУГИЕ ДВОЕ



Всё это лето мы жили в переполненной эхом вилле,

Как в перламутровой раковине прохладной,

Копытца и колокольчики чёрных коз нас будили,

В комнате толпилась чванная старинная мебель

В подводном свете, странном и невнятном.

Листья не шуршали в светлеющем небе.

Нам снилось, что мы безупречны. Так оно и было, вероятно.



У белых пустых стен – кресла с кривыми ножками,

Которые орлиными когтями обхватили шары.

Мы жили вдвоём, в доме, где дюжину разместить можно,

И полутёмные комнаты умножали наши шаги,

В громадном полированном столе отражались странные жесты,

Совсем не похожие на наши – не отражения, а жесты тех, других.



В этой полированной поверхности нашла себе место

Пантомима тяжёлых статуй, так не похожих на нас, будто их

Заперли под прозрачной плоскостью без дверей, без окон,

Вот он руку поднял её обнять, но она

Отстраняется от железа бесчувственного, почти жестокого,

И он отворачивается тут же от неё, неподвижной, словно стена.

Так они и двигаются, и горюют, как в древней трагедии…



Выбелены луной, непримиримые, он и она.

Их не отпустят, не выпустят… Всякая наша нежность,

Пролетев кометой через их чистилище, не оставив там ни следа,

Ни разбегающихся кругов – была бесформенной темнотой съедена,

И выключив свет, мы в пустоте их оставляли тогда.

А они из темноты, завистливые и бессонные,

Преследовали нас, отнимали обрывки сна…



Мы порой обнимались, как всякие влюблённые,

Но эти двое не обнимались никогда. И он и она

В жестоком тупике, чем-то настолько отягощённые,

Что мы себе казались пушинками, призраками: это они, а не мы

Были из плоти и крови. Над развалинами

Их любви мы казались небесными. Они, наверное, только мечтали

О нашем небе, едва различимом из их тьмы.





ГРААЛЬ



Через вересковый холм перешли мы,

Сквозь струящийся зеленью воздух.

В нём каменные фермы утонули,

И колышутся травяные долины.

Этот свет – совсем не рассветный,

И совсем не послезакатный:

Наши лица и руки озарил он

Прозрачнейшим отсветом фарфора,

И земля ничего не желает –

Вес исчез – как у всех, кто стремился,

К истоку странного света,



Кто искал сокровище это,

Что являлось рыцарям разным,

Но в руки не далось ни разу:

То видали его на вершине

Холма, то глубоко в море,

И повсюду одновременно...



Узнавали только по свету,

Не похожему ни на свет солнца,

Ни на свет луны или звёзд.

И знакомый путь становился

Незнакомым... И вот мы тоже –

Отчуждённые, не такие...

Там, где крылья ангелов слышно.



И плывём мы среди плывущих

Скамеек, столов... Тяготенье

Растаяло в тихом дыханье

Более лёгкой стихии,

Чем всё земное. И нету



Ничего невозможного. Нету

Ничего недоступного... Но –

Приближенье и есть удаленье!

На банальной дороге домой

Мебель падает, свет исчезает,

И становится каменным тело.





У МУЗ В ПЛЕНУ

(по картине Д. Кирико «Тревожащие музы»)



Мама, какую дурацкую фею,

Какую уродливую кузину

Ты так оплошно не пригласила

Когда-то давно на мои крестины?

Вот она тогда и послала, в отместку,

Вместо себя этих жутких дам,

Чтобы они всё кивали, кивали

Яйцеподобными головами

У колыбели моей по ночам!



Мама, ты так рассказывала сказки,

Что был не страшным даже медведь,

А ведьмы всегда запечёнными оказывались

В имбирные коврижки… Но я не про ведьм:

Видела ли ты этих дам? Могла ли

Хоть словом избавить меня от них,

Чтоб по ночам они не кивали

Безротые, безглазые, с какими-то швами

На лысых луковицах пустых?



В ту самую бурю, когда все двенадцать окон

В отцовском кабинете прогибались от ветра,

Как пузыри готовые лопнуть,

Ты печеньем и яблочными консервами

Поздно вечером нас кормила, и

Пела с нами: «Бум-бум, злится Тор,

Нам плевать на этот вздор»

А вот эти дамы просто стёкла разбили!



Когда школьницы, мигая фонариками,

Стали «Жучка-светлячка» танцевать,

Я стояла в стороне с отяжелевшими ногами

И не могла ногу поднять

В тени этих моих унылоголовых

Крёстных, а ты плакала целый час,

Я не могла сказать ни слова,

Тени удлинились, и свет погас …

Мама, ты гнала меня учиться музыке,

Мои гаммы никто кроме тебя не хвалил,

А ведь все учительницы считали,

Что на ухо мне медведь наступил!

И хоть я свои деревянные пальцы

Тренировала часами – всё ни к чему.

А я в то же время училась, признаться,

Не там, и не так, и не тому

У этих незваных дам, этих муз…



Как-то я проснулась и увидала

Тебя в синем воздухе надо мной.

На зелёном шарике всё сверкало

Яркими птицами, цветами, травой,

И эта планетка с тобой уносилась

Как мыльный пузырь, ты звала: «эй, сюда!»

А я, обернувшись в другую сторону,

Смотрела только на этих дам…



День, ночь, у моей постели

Они, в тех же каменных платьях, со мной.

Лица так же пусты, как тогда на крестинах,

Тень от солнца пугает длиной:

Ведь оно и не взойдёт, и не закатится, а тени –

Не сдвинутся, тени колонн кривых.

В этот мир ты меня поместила с рожденья …

Мама! Мне никогда не оставить их!





ИЗМЕЛЬЧАНИЕ ОРАКУЛОВ



Лежала раковина у отца

На книжной полке. По краям стояли

Два парусника бронзовых. И если

Я раковину к уху подносила –

Звучали гулко в ней морские дали.

И старый Бёклин тоже слушал море:

О море ракушка ему шептала.

И всё, что ракушка ему шептала,

Он знал, а люди ничего не знали.



Отец мой умер. Он кому-то там

И раковину завещал, и книги.

Сгорели книги. Раковину море

Взяло обратно. Но в моих глазах –

Синь:

я храню морские голоса,

Ведь это он их в уши мне вложил,

И волны моря плещут мне в глаза,

И призрак Бёклина по морю плачет.



А люди всё плодятся бесконечно…



К быку на вертеле стою спиной,

Но вижу я не лебедя из бронзы

И не звезду, как знак, что вечность вечна,

А трёх мужчин, что миновав мой двор –

Вверх по ступенькам… Лица их пусты,

Но заполняют внутренний мой взор,

Как самых грубых комиксов листы.



И что? Ну повернётся чуть земля,

По вытертым ступенькам я сойду

И встречу три ничтожества… Что стоит

Такое будущее?… Ну к чему

Виденье это выцветшим глазам,

Которые когда-то созерцали

И Севера зловещую беду,

И грозное паденье башен Трои!


ЗАКЛИНАТЕЛЬНИЦА ЗМЕЙ

(по картине А. Руссо)



Как боги созидали мир,

как люди созидали свой,

так заклинательница змей

Вдруг создаёт свирелью, лунным глазом,

змеиный круг.

А свист её свирели

И зелень снова сотворит, и воду…



Свистит свирель и воду зеленит,

И вот свистя, зелёное качанье

Скользит по длинным шеям камышей,



И зеленью река уже звенит,

Все образы становятся ясней,

Свист создаёт зелёный островок,



Где музыка… нет, не среди камней,

На волнах извивающихся трав

Стоит она, являя сонмы змей



Из змейной глубины души своей!

И ничего не видно, кроме змей,

И чешуёй становится листва…



В зеленоватости змеиных тел

Людские души, кроны тонких ив,

И всё кругом в змеиность обратив,



Она так управляет извиванием,

И власть её свирели велика,

Когда зелёного гнезда качаньем



Командует бескостная рука,

Из средоточия земного рая

Змеятся поколенья, обвивая



Всё видимое… Да возникнут змеи!

И возникают змеи. Змеи есть.

И будут змеи здесь, пока усталость



Её свирели свист не успокоит,

И не устанет музыка сама,

И вновь не высвистит тот прежний мир,



Змеиной тканью ставший над водою,

Змеиной кожей…Водяная тьма

Сглотнёт его, и воды растекутся…



И ни одной змеиной головою

Не будет гладь нарушена. Тогда –

Нахлынет вновь зелёная вода



И обернётся вновь листва листвою.

И ничего похожего на змей

Нет…

И она свирель засунет в сумку

и закроет лунатические глаза.





НАД ИЗЛУЧИНОЙ



Тут над университетской долиной – не горы,

Просто холмы, а точнее – высотки местные:

И не сравнить их с Адирондаками, которые

Там, на севере. Впрочем, они тоже не горы,

Так, скалистые холмы по сравнению с Эверестом.

Но чтобы сущность высоты осознать –

Нам довольно и наших холмов.

Над серебряной спиной реки Коннектикут,

Над домишками, фермами – узловатые линии хребтов

Вытянулись зелёными гребнями,

Если глянуть с Главной улицы на юг

По Плезант-стрит – в воздухе висят они, древние,

Над крышами красными и жёлтыми, а вокруг

Зелёные горы летнюю прохладу надевают на город.



Людям, живущим на дне долины,

Любой пригорок созданным кажется для того,

Чтобы непременно взобраться на него.

Своеобразная логика в том и есть, чтоб идти на

Гору, а затем вниз. Ведь если

Начало и конец пути в одном и том же месте,

То одно только наше преображение там на вершине,

Заставляет нас карабкаться по уклону,

Несмотря на судорожную жажду плоскости под ногой.

И только последний край меняет представление

О сжатом пространстве: вытянув как телескоп взгляд,

Он уводит стены горизонтов за пределы зрения,

И зелёные ставни откосов раздвигая за рядом ряд,



Обнаруживает синеву. Любую вершину можно

Определить, как место,

где ничего выше для взгляда нет.

Вот и стрелы стрижей, их чёрные спинки – внизу,

Где неподвижный и завихреньями искорёженный

Воздух для нас недвижен: в нем отсутствует след

Даже листа, занесённого сюда в грозу.

Столетняя гостиничка

не полностью потеряла свою, когда-то

Круговую веранду. Местами цел и витраж.

Над упавшими опорами знаменитой дороги канатной,

Свидетельница эпохи ушедшей и благодатной,

Почти развалина. Государственный страж

Этих склонов продаёт кока-колу,

И за посмотренный сверху муниципальный пейзаж

Аккуратно собирает по полдоллара

С каждого человека.

Красноватые стёкла окрашивают серую реку –



Бледную неподвижность излучины речной,

Будто розы заполняют зеркало краснотой.

Беспорядочная вблизи верхушка любой волны

Выглажена, потеряна: с неба ведь не видны

Подробности! Перспективы упрощены.

Всё, что внизу – вроде карты. Расчерчены поля

Правильными прямоугольниками, и не валя-

ются как попало подсолнухи

(что вблизи видно было бы без сомненья!).

Машины яркими бусинками нанизаны на нитки дорог,

И люди тоже движутся вдоль, а не поперёк.

Внизу всё – организованность.

Недавно и мы под сенью

Горячих крыш проживали и даже не подозревали,

Каким хладнокровным и механическим

может оказаться движенье.



И вот – высокая тишина.

А за ней и возня кузнечиков не слышна.

http://bolvan.ph.utexas.edu/~vadim/betaki/Silvia_Plath-stihi.html