Взято отсюда: http://lazy-fox.livejournal.com/tag/%D0%B1%D1%83%D1%81%D0%B8%D0%B4%D0%BE Браво их автору!

Служанки мечтают о доброй фее, принцессы – о прекрасном принце, королевы не мечтают, а действуют.
Служанки верят, что чудеса случаются, с принцессами они действительно случаются, королевы творят их сами.
Служанки слабы, но кажутся сильными, принцессы сильны, но кажутся слабыми, королевы обходятся без маски.
Служанки приходят заранее, принцессы являются с опозданием, королевы прибывают вовремя.
Служанки во всем винят себя, принцессы – других, королевы делают выводы.
Служанки не умеют побеждать, принцессы не умеют проигрывать, королевы не соревнуются.
Служанками драконы не интересуются, принцесс драконы едят, с королевами драконы дружат.
Потому что служанки драконами не интересуются, принцессы их боятся, а королевы их приручают.
Служанки, даже хорошенькие, считают себя дурнушками, принцессы, даже уродливые, считают себя красавицами, у королев так и не выдалось времени толком рассмотреть себя в зеркало.
Служанку можно не заметить, принцессу нельзя не заметить, королеву нельзя не заметить, когда ей это нужно.
Служанки покорны, принцессы своенравны, королевы дисциплинированны.
Служанки хотят получить похвалу, принцессы – внимание, королевы – опыт.
Служанки сносят унижения, принцессы мстят за них, королеву унизить невозможно.
Служанки любят, принцессы позволяют себя любить, королевы не задумываются – кто кого.
Служанки всё понимают и терпят, принцессы понимают только то, что хотят, королевы всё понимают и уходят.
Служанки не умеют требовать, принцессы не умеют ждать, королевы знают, что всему свое время.
Служанки не хотят взрослеть, принцессы не хотят стареть, королевы знают, что всему свое время.
Служанки видят мир в черном цвете, принцессы – в розовом, королевы – в черном, розовом и всех остальных цветах.
Со служанками легко, с принцессами сложно, с королевами, по крайней мере, интересно.
Быть служанкой сложно, быть принцессой легко, быть королевой, по крайней мере, имеет смысл.

Часть первая

Департамент по борьбе с детьми-инвалидами


... а ночью в памяти всплывают
всех этих женщин имена,
и снова сердце мне терзает
пред ними не моя вина...


Ирина, Олеся, Марина, Жанна, еще одна Ирина, Нина, Арега, Наталья… И еще имена, имена… И за каждым именем своя жизнь, своя неповторимая история. Но что же объединяет этих женщин – таких разных: красавиц и неприметных, блестяще окончивших институт или только среднюю школу, москвичек и застенчивых провинциалок? Да вот хотя бы то, что каждая из них в какой-то момент своей жизни слышала странный, а скорее страшный совет: оставить, отдать своего ребенка. Форма совета бывала различной: иногда ужасные слова произносились раздраженно, иногда мягко и сочувственно, почти сердечно.

Они рассказывают свои истории без пафоса, спокойно и устало:
Наташа К.: «При очередном переосвидетельствовании в психоневрологической больнице №6 порекомендовали сдать Сашу в интернат и забыть, что она у нас была».

Ирина Д.: «Советовали: «Милая моя, родишь себе нового, здорового, а этого отдай и не думай – Бог приберет».

Ирина Б.: «… и в 9-м отделении больницы мне сказали, что у Жени в мозгу отмерли клетки и только вскрытие покажет, как обстоят дела на самом деле, что такие дети никому и нигде не нужны, при этом как бы меня жалея.»

Арега А.: «И вот эта женщина, психиатр, говорит: «Сдайте его в интернат, он для Вас потерянный ребенок.» Представляете? Сдать! Моего ребенка, моего Валерку! И это говорит врач! Как я ее не убила…»

Тем, кто уступит уговорам, будет легче. Если они сумеют все забыть, конечно. Что касается оставленных детей…

Вот как описывалось их положение в документе, составленном в 1998 году знающими проблему людьми, в ответ на запрос вице-мэра Москвы: «Интернат по сути является «складом»; здесь с ребенком фактически никто не занимается, так как его развитие и улучшение состояния считается невозможным. Худшие варианты интернатов мало чем отличаются от концлагерей… Дети с серьезными нарушениями развития, особенно нуждающиеся в ранней помощи, погибают здесь довольно быстро. Например, из детей с синдромом Дауна в наших интернатах, по оценкам специалистов, 40% умирают на первом году жизни; до взрослого же возраста доживает едва ли каждый десятый» («О положении детей-инвалидов в России. Чрезвычайная ситуация и направления неотложной реформы». Центр лечебной педагогики, Москва, 1998 г.)

К счастью, мамы, чьи высказывания приведены в начале статьи, не вняли советам «доброжелателей» и их дети – их горе и счастье – с ними навсегда, они будут сражаться за их жизнь и здоровье до последнего своего вздоха, именно сражаться, ибо спокойная и мирная жизнь им в нашей стране не уготована.

Кого-то из читателей непременно возмутит нарисованная здесь мрачная картина: «Зачем же изображать все так безрадостно! Как будто нет у нас настоящих, гуманных врачей, как будто нет никаких благих перемен в нашей жизни!»

И надо сказать, что перемены действительно есть. Прекрасные, обнадеживающие перемены! Это, к примеру, принятый еще 20 июля 1995 года Федеральный закон «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации», достаточно удачный и прогрессивный закон, который можно считать одним из шагов в направлении к цивилизованному, гуманному государству. И глава III этого закона посвящена чрезвычайно важной для детей-инвалидов проблеме – реабилитации, благодаря которой возможно помочь ребенку компенсировать ограничения жизнедеятельности, связанные с его недугом, а тем самым хоть немного преодолеть его отверженность, горькое одиночество в четырех стенах дома, пусть даже дом этот и не «казенный». В соответствии с этим замечательным законом всем без исключения инвалидам гарантирована разработка индивидуальной программы реабилитации, содержащей все необходимые именно этому человеку, взрослому или маленькому, мероприятия, направленные «на восстановление, компенсацию, нарушенных или утраченных функций организма».
Причем законодатель, понимая, что полноценная система реабилитации у нас пока не создана, предусмотрел очень мудрый порядок для житейских ситуаций, когда при исполнении индивидуальной программы реабилитации «…техническое средство или услуга не могут быть предоставлены инвалиду или если инвалид приобрел соответствующее средство либо оплатил услугу за собственный счет». В таком случае, гласит ст. 11 Закона, ему выплачивается компенсация в размере стоимости услуг, которые должны быть предоставлены инвалиду.

Выбор учреждения, в котором будут эффективно заниматься реабилитацией маленького инвалида, исключительно важен для родителей и найти его непросто. Вот что рассказывает одна из мам, Ирина Долотова: «Самая информативная вещь – это «родительский телеграф». Мы обращались во множество центров, там все качали головой и говорили: ну зачем вы его взяли, верните его в интернат или в больницу. Единственное место, где мы нашли, наконец-то, помощь – это Центр лечебной педагогики».

Да, общественная благотворительная организация «Центр лечебной педагогики» – ЦЛП – одна из тех организаций, которые противопоставили бессердечной государственной системе гуманистический подход, основанный на достижениях современной науки и практики оказания помощи особым детям у нас в стране и в странах Запада, на убеждении в том, что не существует детей, которые не нуждались бы во всесторонней реабилитации, в т.ч. социальной. «Перспективны» все.

Долгие годы специалисты ЦЛП работали с детьми, не взимая с родителей плату. Очередь из желающих туда попасть растягивалась на 2-3 года. Но в 2001 году для Центра наступили нелегкие времена и услуги его стали платными. Хотя и сейчас руководство ЦЛП изыскивает возможность для самых нуждающихся оплачивать услуги по реабилитации ребенка лишь частично. Даже в новых условиях люди ждут возможности попасть на первичный прием в течение года, и радуются, когда, наконец, с их ребенком начинают работать, а потом радуются вместе со специалистами ЦЛП его первым маленьким успехам, а иногда и большим победам. Но наступает момент, когда радость сменяется совсем другими чувствами: растерянностью, обидой, отчаянием. Это происходит тогда, когда они пытаются реализовать свои права, гарантированные вышеупомянутым Законом «О социальной защите инвалидов в РФ».
Наивная вера в силу закона у некоторых родителей начинает колебаться на самой первой стадии – при получении индивидуальной программы реабилитации ребенка (которая вообще-то должна быть разработана в месячный срок с момента признания его инвалидом).

Вот характерный пример того приема, который встречают родители больных детишек в органах соцзащиты. 29 июня 2001 г. мальчик Глеб, которому не было еще 3-х лет, был признан инвалидом. Диагнозы у ребенка звучали просто устрашающе: несбалансированная хромосомная перестройка, симптоматическая эпилепсия с генерализованными приступами, аномалия развития коры головного мозга… В разработке ИПР для Глеба маме отказали ввиду тяжести его состояния, заявив, что реабилитация ему не нужна, научить его ничему невозможно – рекомендован только домашний уход и наблюдение в 18-й или Филатовской больнице. Такая позиция демонстрирует не только равнодушие и непрофессионализм – по отношению к ребенку она просто преступна.

В информационно-аналитическом материале по проблемам детей-инвалидов Минтруда и социального развития, направленном в комитет Государственной Думы по труду и социальной политике 29.08.2003 г., говорится о том, что дети раннего возраста обладают высоким реабилитационным потенциалом – у 33,5% детей от 0 до 4 лет возможно улучшение состояния, вплоть до снятия инвалидности при условии комплексной реабилитации, в т.ч. социальной! Как сложилась бы судьба мальчика, если бы мама послушно внимала мнению «специалистов» органов социальной экспертизы?

Но к моменту установления инвалидности с малышом уже около года успешно занимались в Центре лечебной педагогики. Более года мама письменно и устно просила о составлении программы реабилитации и включении в нее мероприятий в соответствии с рекомендациями специалистов ЦЛП. Тщетно! У каждого свои обязанности: у специалистов ЦЛП – развивать ребенка, у сотрудников органов соцзащиты – держать оборону и хранить честь мундира своего ведомства: уж коль сказано, что не нужно заниматься реабилитацией Глеба, стало быть не нужно, не признаваться же в собственной неграмотности! А ведь в 2002 году истекали эти самые плодотворные для реабилитации ребенка 4 года, о которых говорится в приведенном выше заключении Минтруда. К счастью, с Глебом продолжали заниматься в ЦЛП психологи, неврологи, педиатр, психиатр, он посещал музыкальные занятия, индивидуальные занятия с логопедом, нейропсихологом, ему делали массаж и обучали навыкам самообслуживания. И он развивался! Развивался, вопреки мрачным прогнозам так называемых «социальных защитников»!
Еще 2 года Жанна безуспешно добивалась того, что гарантировано ее ребенку законом. Но представители Департамента соцзащиты продолжали утверждать, что реабилитация Глебу не нужна! Ну не требуется мальчику обучение общению, движению и ориентации в пространстве, развитие внимания, памяти и интеллекта, речи, мелкой моторики, формирование навыков самообслуживания! А ведь в «Справочнике по медико-социальной экспертизе и реабилитации» (Санкт-Петербург, изд-во «Гиппократ», 2003) совершенно четко и недвусмысленно отмечается, что «в социальной реабилитации нуждаются инвалиды, у которых не удалось достигнуть должного эффекта на предыдущих этапах реабилитации, в частности оказались малоэффективными меры медицинской реабилитации и сохранились различные ограничения жизнедеятельности в связи с неполным восстановлением функций организма». Но московские коллеги авторов «Справочника…» не согласны с констатацией этого очевидного факта. Зачем им прилагать столько усилий для разработки программ реабилитации, когда в стационарных учреждениях такие дети, сданные государству более благоразумными мамами, лежат себе и смотрят в потолок, не доставляя никому хлопот, ни родителям, ни важным, занятым чиновникам!

Не менее драматична история Ирины Б., которая после многолетней борьбы за реализацию права своего сына на реабилитацию, после угроз начальника МСПБ №7 медико-социальной экспертизы Захарченко Н.М., настолько истощилась физически и душевно, что в отчаянии решила сдать мальчика в интернат, т.е. сделать то, к чему ее подталкивали с 1996 года, с момента рождения больного ребенка. В результате мальчик находится в интернате, где проблемы ребенка, над которыми трудилась в ЦЛП большая группа талантливых специалистов, будут решаться одной санитаркой. В одном из интернатов, куда обращалась мама, она робко сказала: «Вот только он у меня такой гиперактивный, все бегает…». На это ей благодушно ответили: «Ничего, привяжем к стулу – не побегает». Это только единичные примеры сломанных равнодушием, жестокостью, безнаказанностью чиновников детских судеб, непоправимо истрепанных ими родительских нервов. Но ведь такой произвол в деятельности органов соцзащиты совсем не исключение. О грубых нарушениях государственной службой медико-социальной экспертизы прав детей-инвалидов говорится в представлении Прокуратуры г. Москвы № 21-116-03 от 10.07.2003 г., где, в частности приводятся такие красноречивые цифры: «…в 2002 году в Москве выдано всего 2626 индивидуальных программ реабилитации, тогда как инвалидами признано почти 16000 детей. Так, в педиатрическом медико-социальном бюро №5 в 2002 г. разработано лишь девять ИПР, …а инвалидами признаны 1858 несовершеннолетних» (!)

Итак, тех счастливчиков, которым удалось благополучно проскочить стадию разработки ИПР и уйти из подразделения медико-социальной экспертизы, прижимая к груди долгожданную программу, поджидает разочарование на следующем этапе – при попытке получения компенсации за оплаченные услуги по реабилитации ребенка.

Такой удар ожидал Светлану С., попытавшуюся реализовать свое право на выбор учреждения, где ребенок будет проходить реабилитацию. Ее дочь Мария посещала занятия в Центре лечебной педагогики. С ней бережно работали специалисты, она радостно общалась с новыми друзьями в интегративной группе подростков, и проявила настоящую одаренность, занимаясь в керамической мастерской. Но начальник Главного бюро МСЭ Москвы Г.В. Лапшина не могла согласиться с таким положением вещей. Существуют государственные учреждения для таких, как Мария, где она и должна проходить реабилитацию, поэтому о компенсации затрат на реабилитацию Маши в ЦЛП не может быть и речи.

Мама рассказывает: «Я убедилась, что в этих государственных бесплатных учреждениях Маша была бы обречена на однообразную, примитивную и изнурительную в своей монотонности деятельность по склеиванию коробочек или сборке шариковых ручек под надзором недружелюбных, хмурых «надзирателей». Поймите же – в Центре лечебной педагогики открыли для девочки ни с чем не сравнимую радость – радость творчества; здесь вдумчиво работали над повышением самооценки инвалида, врачуя раны, неизбежно получаемые им с детства в нашем неприветливом к несчастным людям мире!» Но разве это довод для г-жи Лапшиной – Заслуженного врача РФ, между прочим!

Другой счастливой обладательницей индивидуальной программы реабилитации дочери Полинки является Олеся Б. Выдали ИПР ей на удивление быстро, и написали там все, что требовалось на тот момент девочке, с учетом рекомендаций специалистов Центра лечебной педагогики, и исполнителя указали правильно – ЦЛП, где и занимаются с девочкой, названной когда-то врачом «ошибкой природы», с 2001 года, когда ее, пятилетнюю, принесли туда не умеющей даже сидеть, даже держать голову. Хотелось бы сказать хорошие слова в адрес органов медико-социальной экспертизы, но никак не получается. Ведь на заявлении Олеси с просьбой о разработке ИПР начальник Управления реабилитации и МСЭ инвалидов В.А. Коняева начертала: «Разработать ИПР ребенку в установленном порядке. Мероприятия в ЦЛП должны оплачиваться родителями инвалида» (хотя, «в установленном порядке» диктовать родителям условия оплаты мероприятий по реабилитации органы МСЭ не вправе). Под типографской строкой «С программой социальной реабилитации согласен» рукой истицы, детским разборчивым почерком вписаны ее фамилия, имя и отчество. Впоследствии эта подпись станет одним из оснований для отказа ей в возмещении расходов на оплату мероприятий по реабилитации.
Да, Олеся подписала ИПР. А что могла сделать мать, находясь под прессом такого давления своих «социальных защитников»? Она хотела получить программу. Ведь социальная реабилитация – единственная надежда на облегчение состояния ребенка. Те незначительные для постороннего взгляда изменения, которые произошли в состоянии дочери в результате работы специалистов ЦЛП, для Олеси просто неоценимы! Да, в ИПР написано «за счет родителей». Но оплата и была произведена за счет родителей, в т.ч. за счет пенсионера-отца Олеси, которому она пообещала, что деньги им вернут. Ведь она сама видела текст закона, где об этом говорится! Речь идет всего лишь о восьми тысячах рублей.
Департамент соцзащиты г. Москвы в письме от 11.06.2003 г. зачем-то сообщает Олесе, что «инвалид, в соответствии с законом, может сам принять участие в оплате реабилитационных услуг». Может быть Департамент призывает маму привлечь к оплате саму шестилетнюю на тот момент Полинку? А если говорить всерьез, то, конечно, закон не лишает инвалида или его семью права взять на себя все расходы по восстановлению здоровья. Так и бывает, наверное, когда несчастье – рождение тяжелобольного ребенка – постигает вполне обеспеченную семью. Но письмо адресовано женщине, которая не имеет возможности работать, у которой не хватает денег даже на лекарства дочери – приходится частично тратить пенсию старика-отца. Отец Олеси сокрушается: «Девочка ведь не ходит – Олеся таскает ее на руках. А я говорю: «И сколько ты еще сможешь ее таскать? Она ведь растет, а ты уже больная, и я больной. И что будет дальше? Но для нее это самый дорогой ребенок!»

C 2001 года не может добиться выплаты компенсации за реабилитацию дочери Марины в сумме 3257 руб. 75 коп.(!) Нина С., женщина, которую постигло ужасное несчастье: ее дети, оба – и Марина, и младший, Дима, инвалиды (серьезные интеллектуальные нарушения, отсутствует речь). Департамент социальной защиты населения стоит насмерть, защищая, как они это, видимо, себе представляют, интересы государства.

Но если вы упрекнете наше государство в этой ужасной скаредности в отношении несчастных детей, то будете неправы. Государство наше очень щедрое, невероятно, расточительно щедрое. Ведь на содержание одного ребенка-инвалида в интернате государством выделяется 500 долларов в месяц! (Комментарий Российских общественных организаций к Третьему Государственному Периодическому докладу в ООН «О положении детей-инвалидов», январь, 2005 г.) В чем причина такой невероятной щедрости? И отчего же не поддержать воспитание таких же детей-инвалидов, воспитывающихся в семье? Ведь сравнивая два варианта возможной судьбы детей-инвалидов в нашем государстве: 1) система интернатов, бесчеловечная система «складирования неудачной человеческой продукции» и 2) семейное воспитание тяжелобольных детей, принятое во всем цивилизованном мире, невозможно не видеть преимуществ второго пути. Пути несравненно более гуманного, более эффективного для социальной реабилитации, формирования способности инвалида к самостоятельной жизни.

Причем, очевидно не только нравственное преимущество «семейного» варианта, но и экономическое – поддержка семьи, воспитывающей ребенка-инвалида, обошлась бы государству значительно дешевле, чем содержание интернатов-концлагерей. Вопрос скрупулезно исследован специалистами, доводы в пользу семейного воспитания неоспоримы. Почему же к этим доводам не прислушиваются те, в чьих силах изменить нынешнюю печальную ситуацию? Скажу честно: я не знаю ответа. Можно только воскликнуть вслед за поэтом, правда по менее романтическому поводу, чем зажигание звезд: «Значит это кому-нибудь нужно!»

Комитет социальной защиты населения Москвы, рассмотрев несколько лет назад совместно с Управлением координации исполнения социальной политики Правительства Москвы предложения ЦЛП по улучшению системы реабилитации детей-инвалидов, в письме за подписью Председателя Комитета И.К. Сырникова сообщает: «Учитывая имеющийся острый дефицит бюджетных средств, считаем нецелесообразным их отвлечение в настоящее время на другие цели, непосредственно не связанные с содержанием детей-инвалидов в специализированных учреждениях».(!)

А тем временем, пока маленькие жертвы политики интернирования, не подозревающие о том, что являются обладателями таких несметных сумм, тихо лежат на своих кроватках, или сидят, привязанные к стулу, война с родителями, не пожелавшими расстаться с больными детишками, продолжается. Но об этом – во второй части этого повествования.

Имхо, на сегодня хватит. Продолжение завтра.

Из своего горького опыта: друзья нам даются в утешение, что мы не совсем уж не достойны сей прекрасной жизни.

Именно поэтому я с радостью делюсь с Вами вот этими мыслями чудного друга и замечательного человека, материалы которого уже не однажды здесь публиковала.

Игорь Глушенков

Афоризмы


• За белой полосой в жизни идет черная. Лишь бы не серая!

• Не стоит принимать за счастье мелкие неприятности, когда ждешь большую беду. Это – простое везение.

• В сценическом образе певицы доминировали ее ноги.

• Сегодняшние газеты всегда печатают, увы, вчерашние новости.

• Как часто мы, нагревая руки на сомнительных делах, охлаждаем свое сердце. Иногда до нуля.

• Открыл рот, кричи громче всех. И умнее всех!

• И глупость наша приносит нам часто известность. Только потом дурная слава управляет нами, а не мы ею.

• Заполошные крики о стабильности доведут нас до дебильности.

• В погоне за успехом мы часто забываем для чего терпим лишения. И превращаемся в обыкновенных мазохистов.

• Хорошо родиться и жить в инкубаторе. Никаких хлопот: тепло, сытно. Да только запах выедает всякую мысль и кормят тебя на убой.

• Не требуй от жизни многого и получишь все сполна

• Сколько роз к фуфайке ни прикрепляй, в театр в ней не пойдешь.

Перепостила вот отсюда: http://anna-egorova.livejournal.com/584897.html

Кому некогда ходить по ссылке - прочитайте, пожалуйста, здесь.

***
Я хочу вас попросить о помощи. У нас очень плохо с деньгами. На счете фонда «Подари жизнь» в буквальном смысле нет денег совсем. То есть они есть, но они все расписаны, и получается, что денег – ноль. Везде жертвователи написали, на что их пожертвованные деньги, и мы не имеем права ослушаться их воли.

А деньги нужны позарез. Срочно нужно лекарство «Дакоген» Эльмире Садыговой, это 5 флаконов по 46 тысяч рублей каждый. 230 тысяч рублей.

Нужно лекарство «Ремикейд» Володе Аксенову - 5 флаконов по 32 тысячи рублей. 150 тысяч рублей.
Нужно противогрибковое лекарство «Кансидас» для всех детей по 17 тысяч рублей за флакон. Таких флаконов нужно много. Без них нельзя начинать высокодозную химиотерапию, иначе детям грозят опасные грибковые инфекции. Одному только Даньке Трунову нужен флакон Кансидаса в день в течение месяца. Полмиллиона рублей.

Это даже если не упоминать о том, сколько семей нуждаются в деньгах просто на жизнь и еду.

По-прежнему нужно лекарство Илюше Запьянцеву, про которого я уже писала. Папа Илюши на днях говорит – знаете, он первый раз после пересадки улыбнулся!

А у нас свободных денег – ноль. Их все нужно собрать.

Я еще никогда не собирала деньги на лекарства лично, отмазываясь тем, что не люблю иметь дело с деньгами и что мне только по части донорства удается. Как-то обходились без меня. Но сейчас творится такой период, катастрофа. Конечно, по сравнению с тем, что было раньше, все не так плохо. Фонд ежемесячно тратит больше десятка миллионов рублей. Такое, как кансидас для всех детей - нам и не снилось еще несколько лет назад, его не было вообще. Но тогда у нас от грибковых инфекций умирали дети десятками. А сейчас они выздоравливают.

Чем больше растет фонд, тем больше детей просят помощи у нас. И уже не одно и не два подшефных отделения, а несколько детских больниц. Детей же очень много. И деньги у фонда то и дело заканчиваются СОВСЕМ. Как сейчас.
Как им отказывать? Это ведь жизненно важные лекарства. Всех детей, о которых я написала, я знаю лично, кого-то совсем недолго, а кого-то и много лет. Они уже большие, о них можно столько хорошего рассказать, и с ними можно говорить о чем угодно, прикалываться, смеяться, они даже не думают о ценах на лекарства, и не дай бог им об этом задуматься. Но лекарства-то им все равно нужны в первую очередь, только благодаря лекарствам и лечению эти дети живут. Ждать нельзя, а когда денег нет, приходится ждать.

Может, мы можем собрать хотя бы часть? Тут любые суммы важны. Давайте попробуем хотя бы на Эльмиру собрать, это 230 тысяч рублей. Почитайте, какая у нас солнечная Эльмирка. http://donors.ru/page.php?id=39161

Если вы можете помочь хотя бы небольшой суммой, приходите в это воскресенье в кафе «Дрова» на ул. Никольская, д.5 Это в двух шагах от Красной площади, м. «Театральная» или «Охотный ряд»

Я буду там сидеть безвылазно с 18.00 до 22.00. И буду ОЧЕНЬ рада всех видеть. Звоните 8-916-550-5438. Приходите, пожалуйста. Может, вы давно хотели помочь, но не успевали, помогите сейчас. И раскидайте это сообщение по ленте, пожалуйста. Это тоже очень важно. У каждого из нас есть друзья, которые и не подозревают о проблемах наших детей.

Если вы не можете придти в «Дрова» в воскресенье, но хотите помочь, я могу встретиться с вами где вам удобно, звоните, пожалуйста. Ну и конечно, всегда можно перечислить деньги на счет фонда.

8-916-550-5438

...Весенний день 1942 года. Две женщины идут по улице, с ними девочка лет пяти - она на ходу пытается поиграть, попрыгать... В этот момент их сфотографировал военный корреспондент где-то в районе Невского.

Присмотревшись, видите: первая женщина постарше, вторая - еще ребенок, девочка, но и лицо и фигура у нее старушечьи. А у прыгающей девочки не ножки - спички, и только колени уродливо раздались...

Мы всматривались заново в эту фотографию, сидя в квартире Вероники Александровны Опаховой. Скоро пришла и ее дочь, Лора Михайловна, такая же невысокая, как мать, такая же приветливая, но более сдержанная, с какой-то неуходящей грустью в глазах.
В их непросторной квартире мы долго рассматривали знаменитую фотографию. От нее и начался рассказ - сначала матери, затем и дочери.

"...- Вы не видели людей, которые падали от голода; вы не видели, как они умирали; вы не видели груды тел, которые лежали в наших прачечных, в наших подвалах, в наших дворах. Вы не видели голодных детей, а у меня их было трое. Старшей, Лоре, было тринадцать лет, и она лежала в голодном параличе, дистрофия была жуткая. Как видите по фотографии, это не тринадцатилетняя девочка, скорее
старуха.

- Вероника Александровна, вот эта слева - Лора?

- Да... Мне было тридцать четыре года, когда я потеряла мужа на фронте. А когда нас потом эвакуировали вместе с моими детьми в Сибирь, там решили, что приехали две сестры настолько она была страшна, стара и вообще ужасна. А ноги? Это были не ноги, а косточки, обтянутые кожей. Я иногда и сейчас еще смотрю на свои ноги: у меня под коленками появляются какие-то коричнево-зеленые пятна. Это под кожей, видимо, остатки цинготной болезни. Цинга у нас у всех была жуткая, потому что сами понимаете, что сто двадцать пять граммов хлеба, которые мы имели в декабре месяце, это был не хлеб. Если бы вы видели этот кусок хлеба! В музее он уже высох и лежит как что-то нарочно сделанное. А вот тогда его брали в руку, с него текла вода, и он был как глина. И вот такой хлеб - детям... У меня, правда, дети не были приучены просить, но ведь глаза-то просили. Видеть эти глаза! Просто, знаете, это не передать...

Гостиный Двор горел больше недели, и его залить было нечем, потому что водопровод был испорчен, воды не было, людей здоровых не было,
рук не было, у людей уже просто не было сил. И все-таки из конца в конец брели люди, что-то такое делали, работали. Я не работала, потому что, когда я хотела идти работать, меня не взяли, поскольку у меня был маленький ребенок. И меня постарались при первой возможности вывезти из Ленинграда: ждали более страшных времен. Не знали, что все пойдет так хорошо, начнется прорыв и пойдут наши войска, пойдет все очень хорошо. Нас вывезли в июле месяце сорок второго года.

- А третья - ваша младшая?

- Да. Как видите, она пытается прыгнуть, хотя ее колено вот такое было: оно было все распухшее, налитое водой. Ей четыре года. Что вы хотите? Солнышко греет, она с мамой идет, мама обещает: вот погуляем, придем домой, сходим в столовую, возьмем по карточке обед, придем домой и будем кушать. А ведь слово "кушать" - это было, знаете, магическое слово в то время. А дома она, бывало, садилась на стул, держала в руках кошелек такой, рвала бумажки - это было ее постоянное занятие - и ждала обеда. Животик у нее был, как у всех детей тогда, опухший и отекший. Потом, когда мы покушаем, она снова садится на свой стул, берет эти бумажечки и снова рвет, наполняет кошелек.

- Вроде карточек они ей казались?
- Да, она бумажки рвала вроде как талончики на хлеб. Она занималась уничтожением мелких бумажоночек. Сейчас она взрослый человек, у нее двое детей.
- Как ее зовут?
- Ее зовут Долорес. Она родилась в тридцать седьмом году. У меня муж был военный. Жили мы тогда в военном городке. В то время вернулись очень многие наши военные, которые были в Испании. Мужу понравилось это испанское имя, и он дал его дочке.
- А где погиб ваш муж?
- Муж погиб в сорок втором году при переправе через Ладогу. Он был человеком мирной профессии. Он музыкант, был гражданским дирижером любительских оркестров. Потом ушел на военную службу и стал военным дирижером. И медиком. Был обучен и как медик. А среднюю дочь Бертой зовут, она тоже жива. Все они у меня живы, вся тройка.
- Вы получали иждивенческие карточки?
- Да, иждивенческие, поскольку я не работала. Я была в санитарной бригаде у нас в доме. Но, когда врач узнал, что у меня трое детей, меня освободили. А так я ходила заниматься на медицинские курсы, ну, первая помощь: упал раненый, каким-то осколком подбило, надо втащить в дом, в сануголок, перевязать. Тогда все ленинградцы занимались этим.
- Где вы жили?
- Жили на Гражданской улице, в Октябрьском районе, дом девятнадцать. Сейчас наш дом - Мойка, двадцать, квартира семнадцать. Дочь моя работает уже двадцать лет здесь, в Капелле.
- И вы тоже?
- Я работаю тоже в Капелле, с шестьдесят восьмого года, билетером. У нас на Гражданской была двадцатиметровая комната и такая семья - вот дочери и дали эту квартиру.
- Вот здесь на фотографии - куда вы идете сейчас?
- Насколько я понимаю, это Невский проспект. У нас маршрут был такой: мы выходили из дома, шли по Майорова, по Герцена, делали круг сюда, к ДЛТ (Дом ленинградской торговли, универмаг). Я их водила, чтобы отвлечь от мысли, что надо кушать. Мы просто гуляли. Лора только что поднялась. Врач сказал, что ее надо больше тренировать в ходьбе: у нее совершенно была отнята левая сторона. Видите - она идет с палочкой. И врач говорил, что пусть она как можно больше ходит. Так что мы делали очень большие круги. Даже иногда заходили в кино, смотрели, чтобы отвлечь как-то мысли от еды.
- Кинотеатры работали?
- Работали уже. Мы раз в кинотеатре "Молодежный" смотрели кинокартину "Свинарка и пастух", и была тревога. Сеанс прервали, зал затемнили, и мы немножко посидели там. Зимой, конечно, было труднее, потому что, сами понимаете, воды не было, водопровод нарушен. Значит, люди шли с чайниками, кастрюльками, с санками - кто как мог. И вот в этих люках (были люки открыты с чистой водой) брали воду. А потом у нас в доме дали воду в прачечную, и мы в эту прачечную ходили цепочкой, потому что там лежали груды мертвых, которых увозили машины. Подбирали по улице мертвых, складывали в прачечной (потом машина приезжала и забирала). И там же вода была, в прачечной. Так что мы шли рука за руку. Кто боялся, тот не смотрел в ту сторону.
- А цепочкой шли потому, что боялись?
- Во-первых, потому что боялись, а потом потому, что не было света. Первый несет лучину, как в деревне, и последний несет лучину, а остальные все идут и держат в руках кто чайничек, кто кувшинчик. Надо же помыться, надо же попить, надо и приготовить.
- Сговаривались?
- Сговаривались с соседями по лестнице, по площадке и шли. Если я вот могла взять кого-либо из ребят, давала чайник или кувшин, чтобы шли вместе.

- Вернемся к фотографии. Вы гуляли по проспекту Майорова, а потом?
- Потом шли по Герцена до Невского, вот здесь, около кино "Баррикада", выходили на Невский. Здесь была открыта масса магазинчиков с канцелярскими принадлежностями, с книжками.
- Это февраль - март сорок второго года?
- Это скорее апрель - май, перед нашим отъездом. Увозили в июле (у меня где-то даже эваколисток есть). Меня тогда в военкомат пригласили как жену военнослужащего, потому что у меня в мае прекратилась выплата по аттестату. Тут я начала жить на то пособие небольшое, что мне военкомат давал на детей, поскольку их было трое.
- Лора Михайловна, а вы помните вот этот день? Как вы тут идете с матерью, с сестренкой?
- Нет.
- А другие прогулки, подобные этой, помните? Сколько вам тогда было лет?
- Мы с мамой, казалось, тогда одинакового были возраста. А мне не было тринадцати лет.
- Вы помните свое состояние болезни, голода? Как вы помните свои двенадцать-тринадцать лет?
- По-моему, самое страшное - это когда человек все время хочет есть, а есть ему нечего совершенно. А второе, когда ни руки, ни ноги не действуют и не знаешь, будешь ли ты жить и действовать вообще. Врач приходила каждый день и смотрела, но я понимала, что она только проверяла, жива я или не жива.
- А помочь нечем было?
- Чем врач могла помочь? Она выписала шроты, ну, жмых, выжимки, которые были у нас в детской больнице, шротовое молоко. Но это все было, конечно, несъедобное.
У нее было две таких больных, как я, то есть я и еще одна девочка.
- Это был голодный паралич?
- Паралич на почве дистрофии. Однажды она пришла и сказала, что моя "напарница" умерла.
- Она это вам сказала?
- Нет, она сказала маме, но у меня слух хороший, и я слыхала, что она сказала за дверями в коридоре. Вроде того, что и со мной должно повториться. И, когда на другой день она пришла и увидела, что я жива, она даже удивилась. А потом я встретила эту врачиху. Это после войны, наверно, в пятьдесят третьем году было. Мы шли, у меня ребенок уже был, маленький. Она маму спрашивает: "Как вы живете?
Как ваша семья, муж? Лора, конечно, умерла?" Я говорю: "Доктор! Я жива, у меня даже ребенок на руках". Она онемела, она не знала, что сказать. То есть это вообще чудо из чудес получилось.
- И что же вас спасло? Мама?
- Мама, конечно, с папой, пока он был. И очень хотелось жить. Вы даже не представляете! Я даже удивляюсь, что у ребят моего возраста была такая большая сила воли. Очень хотелось жить.
- А какой была младшая сестренка, вы помните?
- Ну как же! Я помню, у нее такое состояние было, что она сидела и стригла бумагу. У нее мозоли на руках были от этого. Это, конечно, такое психическое состояние было у ребенка. Маленькая, четыре годика. Ей есть все время хотелось, понимаете? Когда ребенок есть хочет, он просит. А она не просила, потому что понимала, что взять неоткуда. Она сидела и стригла и рвала бумажки, то есть даже могла сойти с ума.
- Стригла до мозолей?
- Да, у нее пальцы были в мозолях. Когда мама отнимала у нее ножницы, она находила новую бумажку и молча начинала ее рвать".


Позже мы встречали похожее и в других рассказах о блокадных голодающих детях. Мальчики и девочки рвали, стригли бумажки, сидели, покачиваясь из стороны в сторону, что-то ковыряли непрерывно, методично, стараясь как-то заглушить сводящее с ума чувство голода.


"- Вы говорите, Вероника Александровна, Лора заболела в декабре?
- Да. В декабре. Она пошла первый раз в булочную сама. Стояла в очереди. Пришла и сказала, что у нее ножка слабая, ватная какая-то. Ну, полежала. Ничего. Потом пошла со мной дрова пилить, потому что врач говорила, что тепло - это первое дело, кроме еды, нужно еще и тепло. И вот когда мы пошли с ней пилить дрова, она свалилась окончательно. Наверх ее уже пришлось нести. Она лежала с декабря до мая. Я не могу сказать время точно, конечно, но в начале мая она начала вставать. И врач, которая ходила к нам, говорила, что обязательно делайте прогулки побольше, чтобы укрепиться, потому что был период такой в декабре - январе, когда мы все легли, не было уже сил ни бороться, ни желания встать, ни желания что-либо делать. Двери в квартире были открыты настежь, входил кто хотел. И вот как-то раз пришла врач, я лежала, и все лежали, потому что мы уже потеряли всякие ощущения от такой жизни. Врач на меня так накричала, сказала, что по квартире мы должны ходить. Ух как она меня ругала! Это все-таки был хороший очень доктор. Она ходила к нам изо дня в день, хотя и не надеялась, что мы выживем. В последнее время она мне говорила: "Что я могу? Разве только подписать акт о смерти". Ко мне приходили из ЖАКТа, проверяли, жива ли Лора. Это потому, что в то время бывало, когда люди умирали, оставшиеся пользовались их карточками. Ну, и всегда удивлялись, что она вот лежит, но живет. У нее было желание что-то иногда делать, что-то почитать, что-то пошить одной рукой, как-то приспособиться. И вот потом (я об этом говорила), когда наступила весна, пригрело солнышко, мы пошли гулять. Мне врач сказала: ходите, ходите, ходите, укрепляйте ноги. Ноги очень болели - после лежания долгого и после цинги.

- Вы говорили, что Лору соседки не узнали?
- Да. Мы вышли, и я думала недалеко с ней идти. Я решила, что мы посидим на солнышке, погреемся и пойдем обратно, все-таки еще на четвертый этаж надо поднять ее. Пусть она и весила всего ничего, но и я весила в то время сорок два килограмма. Вы сами понимаете, что это тоже уже вес одних костей. Мне было трудно поднимать ее. И соседки сказали, слава богу, мол, зиму вы пережили благодаря тому, что старшая девочка умерла, а вы пользовались ее карточкой. Тут Лора заплакала и сказала: "Мамочка! Пойдем отсюда. Не будем слушать этих старух!" Они не поверили, что она жива. Не узнали... Мы начали делать прогулки. Сначала прогулки были не очень большие, а потом больше и больше. Как раз во время прогулки, видимо, я и натолкнулась на этого товарища, на фотографа.

- Когда вы впервые увидели эту фотографию?
- Впервые в Музее обороны. Даже не я увидела. Я была у своей приятельницы, мы с ней очень давно дружим. И она тоже прожила с ребятами долго здесь, в Ленинграде, и тоже эвакуировалась уже летом. Ее сын был в Музее обороны. А мальчишки, знаете, бегали туда, там были сбитые самолеты, немецкие каски, оружие и так далее. Он прибежал и говорит: "Тетя Роня! А я вас видел!" А я говорю: "Где же ты меня видел?"-"А я, говорит, был в музее, и там вы, Лора и Доля, все трое. И написано: "Ленинградцы на прогулке"... Когда у меня гостила с Севера средняя дочь, она была в музее и попросила, чтобы нам отпечатали эту фотографию. Но, поскольку она сама уехала, пришлось идти туда Лоре. Вот когда Лора пришла и попросила, чтобы ей выдали эту фотографию, и когда она ее увидела, с ней стало плохо. Вы сами понимаете - увидеть себя в таком состоянии! И вспомнить все это! Снова за какой-то короткий момент пережить весь этот страх и ужас! Мужчина к ней подошел, какой-то тамошний сотрудник, и говорит: "Что вы плачете? В этот год - сорок первый и сорок второй - погибла такая масса народу. Не плачьте! Их уже нету. А вам жить надо". А женщина, которая выдавала фотографии, говорит ему: "Вы видите, это она сама!" Он ужасно смутился, отошел от нее с извинениями. Вот так мы получили эту фотографию. И я храню ее у себя. Все-таки пускай она будет, хотя это ужасно, конечно, и страшно, и всегда вызывает волнение и слезы".

Даниил Гранин, Алесь Адамович. Блокадная книга

Вспомним всех поименно,
горем
вспомним
своим...
Это нужно —
не мертвым!
Это надо —
живым!
Вспомним
гордо и прямо
погибших в борьбе...
Есть
великое право:
забывать
о себе!

Роберт Рождественский

ВНИМАНИЕ!!!!!

Сеть творческих учителей http://www.it-n.ru/ просит о помощи

В городе Нижнеудинске Иркутской области в годы Великой Отечественной войны в здании школы-интернат №5 размещался эвакогоспиталь. Благодаря поисковой группе учащихся этой школы были найдены могилы некоторых солдат умерших от ран в эвакогоспитале. На могилах солдат был поставлен обелиск, торжественное открытие которого состоялось 8 мая 2008 года.

Разыскиваются родственники солдат, похороненных в г.Нижнеудинске. Возможно, кто-то сможет оказать посильную помощь.
1. Кидаров (Кударов)Нияз 1917 г.р.(Казахстан, Казталовский район, колхоз «Киров»),
2. Корчагин Егор Павлович 1912 г.р.(предполагаемый адрес родных - Пензенская область, Барановский район, село Старое Печгур),
3. Соболев Иван Васильевич 1921 г.р.( Марийская АССР, Юринский район, д.Горный Шумец),
4. Лискин Алексей Иванович 1921 г.р.( Мордовская АССР, Инсарский район),
5. Иванов Семен Михайлович,
6. Ефанов Александр Трофимович 1902 г.р.( предполагаемый адрес родных - Орловская область, Измайловский район, село Черник),
7. Мирончук Александр Владимирович 1908 г.р. (предполагаемый адрес родных - Санкт-Петербург,, Калашниковская набережная, д.66, кв.5 ),
8. Нещеретный Денис Ильич,
9. Полунов Григорий Исаакович 1915 г.р.( Санкт-Петербург, Свечной переулок, д.5 кв.22 ),
10. Буков Тихон Михайлович 1901 г.р.(Челябинская область, Макушинский район, д.Лапушино),
11. Ильюхин Петр Иванович 1902 г.р.(Тульская область, Ленинский район, д.Петифьево),
12. Бажинов Филипп Данилович 1919 г.р.(Удмуртская АССР, Глазовский район, Утегуроский с/с, д.Утегур) ,
13. Кабанов Федор Николаевич 1919 г.р.( Новосибирская область, г.Сталинск),
14. Баранов Павел Анатольевич 1917 г.р.( Приморский край, Уссурийская область, Котовский район, село Романока),
15. Малакшинов Сергей Матвеевич 1923 г.р.( Иркутская область, станция Залари п/о Нукуты, Зунгубуцкий с/с),
16. Киримбердыев Хасмахун 1925 г.р.( Киргизская ССР, Ошская область)

Мы не просим, не предлагаем, не настаиваем и не требуем часто потому, что боимся встретиться с отказом. Конечно, если полагать, что «я» - центр вселенной, и мир вращается исключительно вокруг «меня», то, конечно, отказ – это свидетельство того, что «я» не настолько хорош, как «тот, кому никогда не отказывают». Хорошим не отказывают! Совершенных не отвергают! Ой ли?
Девушки, представьте: вы сидите дома, у вас отравление, тошнит и болит живот и тут неожиданно звонит «Мужчина Вашей Мечты». И предлагает встретиться. Какова вероятность, что вы ему откажете? Высокая! А то, что, в случае отказа, назовете реальную причину? Думаю, вероятность низкая (рассказать НОВОМУ мужчине о том, что вы сидите в обнимку с унитазом – на это мало кто решится)… Предположим, соврали. Скажите, а вы различаете, когда вам врут, а когда говорят - правду? У меня на тренингах обычно большинство говорит, что довольно легко отличают (и это действительно так, если собеседник не является «профессиональным лгуном», или если специально не готовился соврать). Значит, будем считать, что различаете. Как и звонящий. И тогда, скорее всего, он заподозрит, что вы врете (вы же специально не готовились! – вообще звонка не ожидали!). И что он подумает? Что у вас болит живот? Ждите! Он, как истинный «пуп земли» решит, что дело в нем. И что это «он» недостаточно хорош для вас: не та фигура, не та зарплата, не тот характер и т.п. – каждый благополучно допридумает на свой вкус. И пойдет дальше «совершенствоваться» и в следующий раз позвонит вам через 10 лет. Если вообще позвонит.
И в обратную сторону то же самое. Как-то клиент мне рассказывает: «Мне очень нравится девушка. Но я чувствую себя с ней так напряженно и скованно, что пока решил не встречаться. Надо с «головой» разобраться получше. Поэтому сдерживаюсь и не звоню ей». Как вы думаете, что там по этому поводу фантазирует девушка (а она не в курсе)? Почему, с ее точки зрения, прекратилось общение? И, как считаете, приходила ли в голову этому мужчине мысль о том, что для девушки это его поведение – настоящее отвержение? Нет! С его точки зрения (по-своему, вполне обоснованной!) он заботится: о ней и об их отношениях!

Итак, если пристально рассматривать каждую ситуацию, то окажется, что решение об отказе диктуется не тем, «какой ты», а, тем, «что сейчас со мной». И даже когда оно связано с темой «какой ты», то в полном варианте все равно звучит так: «как МНЕ рядом с тобой, таким каким ты мне кажешься». Т.е. главное - «Я» и «Мне».

Итак, вывод первый. Если вам отказывают – дело не обязательно в вас. Вы не «пуп земли». («Пуп земли», конечно же, «я». :)) Значит, стыдиться нечего, и не обязательно немедленно заниматься «самоулучшением». Вы знаете, что отказать могут всякому по тысяче различных причин. Вы не стали другим от того, что вам отказали. Вы остались тем же, кем было ДО получения отказа. Все в порядке: это просто отказ.

Дальше.
Второй страх еще интереснее. Звучит так: «Я боюсь, что мне НЕ откажут, но будут делать НЕХОТЯ, терпеть меня, лишь бы не обидеть». Все, кто кивнул головой, читая эти слова, медленно и прочувствованно повторяют вслух: «Я боюсь обидеть отказом, и поэтому часто терплю (и/или обижаюсь), если кто-то значимый обращается ко мне с просьбой». Про вас?
В этом вопросе лучше начать с себя: и научиться отказывать. Нам свойственно приписывать другим свои страхи, сложности и прочее. И тогда, научившись отказывать, вы будете думать: «Я могу отказать. И он может отказать. А если он не может – значит, он таким образом организует свою жизнь, и я за это не могу и не хочу нести ответственность».

Итак, есть 2 вещи, которым очень полезно научиться:
1. Принимать отказ без самоуничижения.
2. Отказывать.

Что вы получите в результате?
Свободу просить, зная о том, что отказ – это не страшно, - просто варианты нормы.
Отношения станут проще.
Людям, конечно, не понравится, что вы стали говорить «нет» там, где раньше говорили «да». Но, поверьте, те, кто действительно любит вас (а не просто сидят на шее вашей безотказности) - никуда не денутся: в остальном-то вы не изменились!
Более того, они смогут «подхватить» это от вас. И вы увидите, как это удобно, когда ОБА могут сказать «нет» тому, чего они не хотят. Всё! Вам больше не придется думать за двоих, фантазируя о том, что понравится или не понравится вашему собеседнику. Вы точно будете знать, что «нет» - это «нет», а не догадываться о том, что вялое «да» - это тоже «нет» (Чтобы потом на протяжении вечера долго и мучительно выспрашивать, почему же так «вяло» было сказано «да», чтобы ГОРАЗДО ПОЗЖЕ все-таки узнать, что согласившийся ужасно страдал ДЛЯ ВАС, давая согласие. А вас он спросил, нужно ли вам это страдание?) Своим неумением сказать «нет» мы создаем массу сложностей друг для друга: один весь в фантазиях на тему «да» - это «да» или «нет», второй – в фантазиях на тему, какой ответ ВЫ хотите получить, а не чего хочет он сам. Результат грустный.
И чем бОльшую ответственность вы будете брать на себя за то, что человек «терпел» ради вас, потому что вы попросили, а он не смог отказать, тем бОльшему шантажу вы будете подвергаться в дальнейшем. Тот, другой, всегда будет говорить «да». И собирать «инструменты» влияния, чтобы потом выдать, при надобности списком, что он для вас сделал, и чем пожертвовал. И, главное, что и сколько вы теперь ему за это ДОЛЖНЫ. ( К слову, я не считаю ваших или своих близких этаким «монстрами-шантажистами». Отнюдь. Они поступают так именно потому, что не умеют попросить, боятся отказать и услышать отказ, и тогда остается только копить материал, который застрахует от «нет» или сделает его для второго человека крайне эмоционально напряженным).
Признавая свою ответственность за то, что другой «терпел, потому, что вы попросили», и, соглашаясь с шантажом, вы поддерживаете такое поведение. И дальше вам придется либо перестать просить (что наблюдается ОЧЕНЬ часто и сильно затрудняет жизнь: ради стакана воды приходится разыгрывать целую сцену на тему «меня никто не любит») либо учиться читать мысли.
Твердая позиция «ты принял решение терпеть, и это твой выбор, за который я не несу ответственности» - может дать толчок к изменению ситуации.

Облегчите жизнь друг другу. Научитесь отказывать и спокойно принимать отказ.