Не буду писать книгу о себе. Не хочется делать свою жизнь достоянием публики. И к тому же у меня непреодолимое отвращение к процессу писания. Лепет стариковский, омерзительная распущенность, ненавижу мемуары актерские.

Книга должна быть написана художником или мыслителем. Гений – это талант умершего.

Вот почему порвала мой опус.

Скромность или же сатанинская гордыня! Нет, тут что-то другое... Не хочу обнародовать жизнь мою, трудную, неудавшуюся, несмотря на успех у неандертальцев и даже у грамотных...

По всем публикациям о Раневской разбросаны упоминания об обидах и несправедливостях, которые выпали на долю актрисы. Ничтожное количество ролей в кино, одиночество, горечь отчаяния – рассуждения на эту тему давно стали хорошим тоном и общим местом. Но что и как происходило на самом деле, кто играл – как это принято выражаться – «неблаговидные» роли, порой уходит из кадра. Точнее, остается за полями той книги, которую так и не написала Фаина Георгиевна. Предлагаемый фрагмент рукописи (хранящийся в РГАЛИ и не публиковавшийся ранее – по крайней мере, в широкой печати), разумеется, лишь отчасти дает представление об одном из самых драматичных периодов в жизни великой актрисы.

Почти полвека проработала Раневская в московских театрах. Шесть в Театре Советской Армии, столько же – у Охлопкова, восемь – у Равенских в Театре им. Пушкина. В начале шестидесятых во время репетиции в этом театре ей сделали замечание: «Фаина Георгиевна, говорите четче, у вас как будто что-то во рту». Напросились. «А вы разве не знаете, что у меня полон рот говна?!» И вскоре ушла.

Почти тридцать лет «прослужила» у Ю.А. Завадского в Театре им. Моссовета. Отсюда Раневская тоже несколько раз уходила, возвращалась и вновь писала заявление об уходе. Завадский старался не помнить обид. Точнее, не хотел на них сосредотачиваться. Он умел казаться великодушным. Иногда был таким. «Прохладный он у нас», – сказала его верная экономка Вассена влюбленной в Завадского Цветаевой.

О взаимоотношениях Раневской и Завадского можно написать отдельную книгу: извечный конфликт между КАЗАТЬСЯ и БЫТЬ нашел в их личностях достойное драматургическое продолжение.

Я никогда не испытывала того, что называется «травля». Видимо, это и есть то самое. Людей, самых различных по своей натуре, вкусам и воспитанию, можно легко спаять, крикнув им: «Куси!» И тогда начинается то, что так любят охотники. У всякого человека, тем более актера, есть в его среде недоброжелатели, мелкие завистники, а когда это все собирается воедино, подогреваемое начальством, – тут надо устоять одной против всех. Трудно это с грудной жабой в 60 лет. Молю об одном: «Господи, дай мне силы!»

В фильме «Золушка» с Э. Гариным (1947 г.)
С восторгом рассказывала об авторе «Золушки» Евгении Львовиче Шварце, ревниво относившемся к каждому написанному им слову. «И он, представляете, позволил дополнить мне сцену приготовления к балу – ну, помните, когда я прикладываю к голове перья, – целой репликой: «Я бегаю, хлопочу, добываю и добиваюсь, очаровываю!» Он – чудный, хвалил меня непрестанно, но в опубликованный сценарий мои вставки не включил!»
Вновь вспоминаю точные слова Ларошфуко: «Мы не любим тех, кем восхищаемся».

Недавно перечитывала «Осуждение Паганини». Какой ерундой все это представляется рядом с травлей этого гения.

Свердловск. Август 1955 года

* * *

Пишу это письмо, не зная, кому его адресовать, так как это никому и не надо и неинтересно. Пишу, наверное, для того, чтобы не сойти с ума в одиночестве. Когда после долгих и мучительных колебаний и опасений ехать на Урал я все же решилась поехать, первый человек, которого я встретила на вокзале, был Завадский. Он удивился, увидев меня, и спросил: «Зачем вы едете, ведь у вас бюллетень». Я ответила, что еду, чтобы не сорвать «Сомовых», так как у меня нет дублерши, и что Ирина Вульф очень не хочет никого вводить, опасаясь ослабить спектакль, – как она мне сказала. Моей ошибкой было то, что я тут же не вернулась с вокзала. Я добавила, что еду с тем, чтобы репетировать «Министершу». В Челябинске репетиций не было: Завадский уезжал в Москву. Первая репетиция была 6-го числа в Свердловске. С первой же репетиции, которую повел Завадский, было ясно и многим другим, что работать со мной он не хочет. Относился ко мне в процессе так называемой работы скучающе-снисходительно, рисовал, томился, предупреждал меня, что я роли не доиграю до конца, предлагал мизансцены, которые ни один нормальный актер принять не может. К примеру: сесть на пол мимо стула и оставаться всю сцену на полу на карачках и в такой позе вести диалоги. Больше ничего не предложил, скучал, рисовал – вокруг все репетировали, все игравшие давали советы, указания.

(Приписка Раневской 1976 года: «...Без содрогания не могу вспомнить этой «репетиции». Я ушла из театра. То, к чему он и стремился».)

Атмосфера была мучительная, не творчество, что-то от самодеятельности. В зал репетиционный входили и выходили, разговаривали, мешали. Я понимала, что в таких условиях не охватить огромной, труднейшей роли. Сидели на первом акте, перевод последующих актов не был готов.

13-го. Дикая боль в сердце.

19-го. Был спазм в сердце и мозговых сосудах, боль была такая невыносимая, что я кричала. Давление подскочило небывало: 165.

«Подкидыш» (1940 г.). С П. Репниным
После «Подкидыша» ей по Москве шагу нельзя было ступить – мгновенно окружали дети с криками: «Муля, не нервируй меня!» От придуманной ею фразы она никуда не могла скрыться.
Двое суток держался спазм. Было много докторов – «укротителей».

Спазмы сердца и в голове начались после того, как я узнала, что обо мне было собрание, на которое меня не позвали, чтобы я не могла оправдаться во всех взваленных на меня обвинениях. Приходил Оленин, мучил несколько часов нотациями, потом приходил Мордвинов и тоже мучил упреками в заносчивости, зазнайстве, в том, что я завладела машиной, лучшей гостиницей, что меня встречают аплодисментами, что я всегда лезла вперед фотографироваться, что во Львове я вышла на одно собрание, где меня вызывали в президиум, на аплодисменты, относящиеся к Сталину, чтобы своим появлением сделать вид, что аплодисменты относились ко мне...

А вот черновик обращения в Министерство культуры, написанный рукой Раневской.

20. 7. 55 г.

Несколько дней до скандала на репетиции «Министерши» в театре шли разговоры о предстоящем производственном совещании, которое откладывала дирекция и парторганизация по разным причинам, одна из которых была недомогание С. Насколько мне известно, «недомогание» заключалось в том, что С. беспробудно пьянствовал, запершись у себя в номере. Я слышала о недовольстве рабочих сцены дирекцией и о требованиях рабочих провести производственное совещание, на котором они хотели высказать эти недовольства. И когда на следующий день после скандала на репетиции мне в частном разговоре Михайлов (актер Театра им. Моссовета. – Д.Щ.) сказал о том, что идет на собрание, я была уверена, что собрание это и есть то самое производственное совещание, которого все дожидались. Думала, что на этом собрании будут обсуждать будущее помещение театра и пр. Чувствуя себя физически не здоровой, решила на собрание не ходить. Когда Оленин сказал мне, что собрание было посвящено только мне и все выступления были только обо мне – где мне было предъявлено много обвинений в частности, обвинение дирекции и Завадского в срыве репетиций по выпуску премьеры «Министерши», – я поняла, что не была вызвана на это собрание ни парторганизацией, ни месткомом, ни дирекцией намеренно. Для того, чтобы не дать собранию разъяснений по поводу того, как велась работа над этим спектаклем, вернее, как НЕ велось никакой работы главным режиссером, который в период гастролей не вел никаких репетиций и которого я силой заставила репетировать в Свердловске, где было только пять репетиций, на которых главный режиссер явно выказывал свою незаинтересованность в работе со мной, что меня глубоко огорчило и вызвало во мне чувство раздражения, так как я работала интенсивно и, видя пассивность главного режиссера, была творчески активна, несмотря на сильное недомогание, работала увлеченно, стараясь своей увлеченностью заразить моих партнеров, которые, видя незаинтересованность Завадского, были раздражительны и недисциплинированы, что, в свою очередь, углубляло мое раздражение и что в результате явилось поводом к скандалу, который выразился в том, что главный режиссер позволил себе крикнуть мне: «Убирайтесь вон из театра». На что я ответила ему той же фразой. (В другой редакции фраза Раневской звучала: «Вон из искусства!» – Д. Щ.) Не могла иначе прореагировать на оскорбление, нанесенное мне впервые в жизни, к тому же публично и никак не заслуженно. Идя навстречу театру, несмотря на запрещение врачей, я поехала на Урал, где в силу климатических условий чувствовала себя настолько плохо, что врачи настаивали на моем возвращении в Москву, в привычные для меня климатические условия. И все же, преодолевая недомогание, я упорно работала над ролью, играла спектакли и даже в день, когда главный режиссер оскорбил меня, играла, имея полное право не играть по состоянию здоровья. Чувство обязательства по отношению к театру и зрителю заставляло меня остаться до конца гастролей, несмотря на то что руководство театра и парторганизация не нашли нужным вызвать меня на собрание, где я подверглась незаслуженным нападкам руководителей, а также части актеров, недовольных мною по тем или иным причинам. После собрания ко мне заходили актеры Адоскин, Баранцев, Сошальская, Михайлов и другие и выражали свое сочувствие мне и возмущение поведением руководства и парторганизации, устроившей это незаконное собрание в отсутствие человека, которого обвиняют. <...>

Протокол собрания мне не показали из опасений усугубить мое болезненное состояние!!!

Узнав об этом собрании и о том, что меня сняли с роли Министерши, я перенесла тяжелый спазм сосудов и сердца. Считаю поведение дирекции и парторганизации незаконным, бесчеловечным и жестоким в отношении актрисы моего возраста... Если я была в чем-то не права, руководство должно было объявить мне выговор, но такая мера воздействия представляется мне несовместимой с моими представлениями о советской законности.

По целому ряду фактов я поняла, что главный режиссер не хотел, чтобы я играла в роли Министерши. Показ спектакля должен был состояться в конце августа в Свердловске, и в то же время главный режиссер из Челябинска уехал в Москву, сказав, что до его возвращения репетиций быть не должно. Вернувшись из Москвы, постановщик спектакля «Министерша» не приступал к репетициям. В Свердловске 4-го числа он вызвал участников в кабинет, где занимался рисованием, в то время как я сбивалась с ног в поисках мизансцен и решения кусков. Все последующие две репетиции тоже были посвящены рисованию, что вызвало во мне особое раздражение, так как нет ничего для актера мучительнее, чем незаинтересованность, апатия и отсутствие интереса к его творчеству со стороны режиссера-постановщика. <...>

Учитывая то, что, помимо инцидента с «Министершей», я за годы пребывания в театре была мало использована, прошу Вас перевести меня в один из театров, где могу быть нужна и полезна. Однажды ко мне обращался режиссер Туманов из Театра имени Пушкина с предложением с ним работать, и если он не изменил своего взгляда на меня как на актрису, я бы сейчас приняла это предложение.

С А. Горюновым в фильме «Пышка» (1934 г.)
О работе в кино она говорила с ужасом. «Пышка»? Кошмар! Огромный павильон, дышащий сырой штукатуркой, нетопленый – зуб на зуб не попадал. И платье ей сшили из той же ткани, которой обтянули дилижанс, – стопудовое. «Я чувствовала себя штангистом, месяц не покидающим тренировочный помост! И когда закончила сниматься, мы с Ниночкой (Н.С.Сухоцкой, сыгравшей в «Пышке» Монахиню) поклялись на Воробьевых горах, как Герцен и Огарев, что наши женские ноги никогда не переступят больше порога этого ада!»
По окончании гастролей в начале сентября буду в Москве, где надеюсь с Вами обсудить этот вопрос...

* * *

На меня вылили помойное ведро, и никто не встал и не сказал, что это все результат недовольства отдельных актеров: одному не сказала похвальных слов, с другим не хочу играть в концертах, третьему не сказала, что он хороший артист, четвертого разозлило, что меня встречают хлопками, а его нет, с пятым не общаюсь (было неинтересно), шестого обругала за то, что не профессионален, на репетициях не собран, распущен, не работает сам дома и т. д.

Предместкома сказал в кругу своих приятелей, после того как довели до припадка: «Пора кончать этот Освенцим Раневской».

Оленин инкриминировал то, что я, входя на собрание, сажусь в первый ряд!!! Значит, должна сидеть сзади. Что в каждом моем шаге – моя нескромность и самоуверенность. Говорят, черт не тот, кто побеждает, а тот, кто смог остаться один.

Меня боятся.

Как я могла все это вынести? Перечитала свое заявление. Глупая, глупая.

* * *

Тетрадочка, подаренная Н. Сухоцкой

«Свадьба» (1944 г.)
«Свадьба» – моя Голгофа! Снимали в голодной, военной Москве. Гримировалась я под зонтиком – с потолка постоянно капало. В павильоне у Анненского бардак, каждый делает что хочет, Грибов с Абдуловым порят отсебятину – это с Чеховым так! В пять утра мы с Веркой (В.П.Марецкая играла в «Свадьбе» акушерку Змеюкину) топали по пустым улицам в длиннополых платьях – она до Триумфальной, я – до Кудринской, как две сумасшедшие, сбежавшие из прошлого века!»
«Дни моей жизни под конец.

Sapienti sat».

«Здесь прах почиет той, что славы и сребра
Средь мира тленного в сей жизни не снискала».

Державин

Прошу иметь в виду для надгробной эпитафии.

Сегодня Л., с которой мы гуляли в Ботаническом саду, шлепая по лужам, сказала: «Я хорошо понимаю то, что вы теперь постоянно вспоминаете детство, эти воспоминания – «грезы старости».

...Последний вечер в Малеевке, будь она трижды проклята. Доконали симпатиями, восторгами, комплиментами, болтовней. Живу в домике на отлете. Сторожей нет, горланят хулиганы из деревни. Прибежала соседка-криминалистка – пишет диссертацию. Посоветовала опасаться родственников и хороших знакомых, которые главным образом и убивают близких!

Никогда еще так не уставала, как на отдыхе в Малеевке.

«Легкая жизнь» (1965 г.). С Н. Румянцевой
...Жаль, что не писала, не записывала.

А знаю многое, видела многое, радовалась и ужасалась многому.

И еще одна неудача – дай Бог последняя – в моей неудачливой, окаянной жизни: «летний отдых». Ниночка (Сухоцкая. – Д. Щ.) по свойству ее характера видеть «прекрасное» во всем описала мне предстоящую райскую жизнь в августе на даче со всеми удобствами (кошмар со всеми удобствами). Ушла бы пешком домой, но там никого нет, кто поможет и мне, и моей больной собаке.

Внуково, 1976 год

Встречи, встречи, письма, письма, письма, письма – это после показа моих старых пленок. Неужели так мало сейчас хороших актрис?

...Звонила Маргарита Алигер, хвалила, хвалили ее друзья, знакомые. Маргарита сердилась, даже ругала за то, что я не рада успеху, велела радоваться, а я не могу радоваться, не получается. Наоборот – тоскливо ужасно. Нет рядом Павлы Леонтьевны – и все в этом.

У меня сегодня особый счастливый день. Позвонил Райкин.

У меня теперь «жизнь в искусстве» – когда читаю жизнь и творчество Станиславского в четырех томах. Театр? Его нет – есть пародия на театр.

1977 год

«У них есть Родина» (1950 г.)
...Весна в апреле. На днях выпал снег, потом вылезло солнце, потом спряталось, и было чувство, что у весны тяжелые роды.

Книжку писала три раза, прочитав, рвала.

...Меня терзает жалость. Кто-то сказал: «Жалость – божественный лик любви». Ночью болит все, а больше всего – совесть. Жалею, что порвала дневники, – там было все.

Есть имена, как душные цветы,
И взгляды есть, как пляшущее пламя,
Есть тонкие извилистые рты
С глубокими и влажными углами.

Есть женщины, их волосы, как шлем,
Их веер пахнет гибельно и тонко.

«Подкидыш» (1940 г.)
Им тридцать лет. Зачем тебе, зачем
Моя душа – Спартанского ребенка.

Марина Цветаева

Почему, почему мне пришли сейчас на память эти стихи молоденькой Марины?

Стала учить старую пьесу Островского и вспомнила эти стихи. Откуда, зачем, почему? Ничего не понимаю и не пойму. Помню, как Марина читала, ни на кого не похожая, нездешняя. Потом вспомнила Марину старую, после Парижа, после гибели мужа. Я помогла ей чем смогла. Потом война, я ее потеряла. Потом ее гибель.

...Скверно все, ненужно.

27. 2. 80 г.

...Была Катя Дыховичная, без голоса, потеряла голос. Как же она, бедняга, будет теперь работать редактором на радио. Хочется мне записать на радио Лескова – «Полуночники».

Тоскливо. Книгу писала три года, потом порвала. Аванс выплатила наполовину, вторая – за мной.

Тоскливо, нет болезни мучительнее тоски.

Кому это пишу? Себе самой.

Как жестоко наказал меня «создатель» – дал мне чувство сострадания. Сейчас в газете прочитала, что после недавнего землетрясения в Италии, после гибели тысяч жизней, случилась новая трагедия: снежная буря. Высота снега до шести метров, горы снега обрушились на дома (очевидно, где живет беднота) и погребли под собой все. Позвонила Н. И., рассказала ей о трагедии Южной Италии и моем отчаянии. Она в ответ стала говорить об успехах своей книги!

...Как же мне одиноко в этом страшном мире бед и бессердечия.

"Совершенно секретно" : http://www.sovsekretno.ru/articles/id/636/
Дмитрий ЩЕГЛОВ