В колонках играет - Apocalyptica - Deathzone

А и не буду я ничего писать. Потому что сказать мне нечего. Любое слово как любое действие (произнесение, написание, создание, а значит подмножество множества всех действий вообще) должно обладать: a) целью, b) ценностью для действие производящего. Если эти условия не выполняются действие теряет мотивацию, а значит не произойдет. Мне сказать нечего, ни о чем и ничего. Пустота снаружи и растерянность внутри. Состояние вселенского ужаса – термин субъективный и расшифровке извне не поддается. Всё плохо, но хорошо. Хорошо – объективная данность, отсутствие причин и поводов, плохо – субъективное восприятие, отношение сознания «к». Ситуации, моменту, месту и времени. Я в ужасе, но для паники нет пространства, а страх в подобных декорациях выглядит не более чем игра или сказка на ночь. Ужжжас. Растерянность сопровождающая точку в которой тебе на голову обрушивается здание, расширившиеся зрачки застывают, а в голове пульсирует: «и сделать ничего нельзя». Теперь, уже, мне. Эта косвенная запись наводит на размышления – зачем и прочие вытекающие возникают синхронно. «Впрочем не важно» (с) – на себя ссылаемся, чтобы избежать повторений. Сойдемся на синдроме ответственности. За тех кого не приручили, но приручить хотели. «Можешь» - писать к примеру смс. Могу, но не хочу. Слов приемлемых нет – написать об открытии? Так его самому и в присущей только самому себе форме нужно. Зачем же чужое, когда и свое под боком – было бы желание, а найти не трудно. Настроение? Бред и бессмыслица. Чепуха внеконтекстная. Цель и ценность. Цель – чаще произвести впечатление, вызвать реакцию, может быть почувствовать разделение с кем-то вообще или кем-то конкретным. В виду обстоятельств нового символа было бы странно. Непостижимость принципиальная и безусловная – жаль не помню название направления, ведь когда-то знала. Хотя какая разница – любую формулу можно открыть заново при желании и потребности. Предвкушаю прочтение. Того единственного, кого следовало прочитать в самом начале. Внутри ощущение будто кто-то настойчиво обращается ко мне по имени, в тон ему думаю – было бы иначе если бы всё-таки тогда прочитала, до того как вывела самостоятельно, без шпаргалок и подсказок в виде карты из слов судьбы чужой и косвенной? Или тогда не смогла бы принять своим, перетопить из слов условных в безусловное ощущение? Эхо – звукам добавили эхо. Вдруг появилось и кажется, что внутри пещеры или на дне колодца находишься. Растерянность - ощущение сходное с тем, которое возникает когда и если бы говорил с кем-то и вдруг увидел, что он давно вышел из комнаты. Не знаешь когда именно, на какой части, и униженным себя (видишь вдруг? Ощущаешь, воспринимаешь?) поскольку говорил монолог. Сомнения – а был ли он вообще, сомнения в рассудке собственном, в том единственном на что опираешься когда ничего другого не остается – не галлюцинация ли присутствие кого-то другого вообще и в этот конкретный момент?. Как если бы говорил запальчиво и вдруг очнулся и почувствовал – «а зачем я всё это?». Обреченность – разница между страхом и ужасом. Страх требует ответных действий, ужас завораживает их невозможностью. Наверно мне хотелось бы сейчас к тебе – прижаться лбом к плечу, укрыться за тенью рук, тобой отгородится – хотелось бы наверное. Как напуганный ребенок бежит к тому, кого помнит уютным, а значит и безопасным, не разбирая дороги и не задумываясь о том кто он, тот который. Просто рефлексом, памятью ощущений – ведь там было, было когда-то так по-другому, не так как сейчас. Не знаю – расплакаться ли, или угрюмо смеяться и говорить ни о чем. Что-то такое. Убежать и забыть. Попытаться. Отложить приговор до дня другого, любого, но главное, что не сейчас. Наверно хотелось бы – через дефис и одним словом. Желание через силу, нежелание через единственный видимый выход. Желание не желая. Но надо быть сильным. Приходится. Потому что я уже знаю… ответ ли? Или картину мира? Где-то повтором, эхом, параллельными линиями – потому что есть лишь пустота и пронзительный холод, а ты лишь фантом из обрывков бумаги и цветных журналов. Но это лишь луч, рефлекторно, декорации в тон. Не о том, другое и лишнее. Я всегда всё усложняю, не потому что люблю эту игру в совмещение всех возможностей, лишь потому что для меня это и есть простое. Усложняю если с другого, не моего угла зрения. С моего это и есть упрощение, разложение до основных цветов. Если продолжить дробить – я не смогу увидеть, за пределами оно чувствительности глаз к спектру. Атомы те которые основанием и элементами первопричины из которых потом воссоздаешь рисунок, они то же условны как выборы эстетических предпочтений. Субъективны и не поддаются контролю сопоставлений. Не сравнимы и не делимы. Сознание странная штука – никогда не знаешь заранее, где та грань за которой событие возводится в абсолют и ураганом распространяется по всем закоулкам памяти. Переоценивая, меняя названия. Одиночество штука смешная – не знаешь его лица, лика, образа, целым явлением, а не отдельными ощущениями от шагов или выдохов, пока не ощутишь его безусловность вне времени, места или контекста. Почти комично оглянуться назад и читать свои не законченные, не оконченные, наброском, эскизом, направлением предположения. Слепки с тех минут. Те ощущения рядом с этим знанием. Состояние Ницше – всё понимаешь, но из упрямства отказываешься признавать единственно верным и эстетически правильным, с тоски пытаешься вылепить из себя бога, чтобы исправить, или хотя бы себя вывести из уравнения первопричин. Состояние Ницше – циничен до крайности, но плачешь над подыхающей клячей, лишь потому что она не человек и ей больно физически. Так что сказать мне нечего, кому, какому, которому, в виду первого обстоятельства, не актуально. А получившееся вовсе не то на что претендует по форме. Не слова, так – бред символический, холод подкожный сведенный к знакам и точкам.