А тебе я как раз благодарна. Я так много тебя жалела, так много слышала тебя в себе, что теперь мне странно думать в прошедшем времени. Странно, потому что раньше не умела помнить о прошлом. А теперь само получается. Я благодарна за то что теперь могу сказать: «меня нет». Причем буквально, точно и не лукавя. Честно для себя, а не ради публики. Помнишь? Совсем недавно Князя света вспоминали – так вот очень точный образ. И Сэм – это ты. И ты прекрасно меня научил. Хотя не известно еще чему. То ли своему, желаемому, то ли жизни того, Другого. Твой отец – как забавно бывает, он смог изменить всех нас, даже тех кого вообще не знал. Вполне возможно, что меня определенно можно назвать его внучкой. Ну условно конечно. Забавно, да? Внуки чертовски часто похожи на первое поколение. Чаще, чем на родителей. Но на самом деле это не важно – теоретические изыски, псевдологичный бред построений. Лёд – ты научил меня ему, моим всегда был огонь. Но лёд был необходим, может быть это первая ступень к ветру. Огонь помноженный на лёд дает ветер. Может быть когда всё уложится внутри так и будет. А может и нет – и мне на это наплевать. Я действительно тебе жутко благодарна, хотя как любой изменившийся ненавижу тебя за изменения. Становишься другим и периодически ностальгируешь по себе старому. Влюбляешься в себя ушедшего собой настоящим. Но это так. Мелочи. Впрочем я тебя люблю, там, в той оставленной за закрытой дверью жизни. Круг замкнулся и всё осталось там. Мы не можем стать друзьями – для этого откровенности слишком мало. Мы не можем стать любовниками – для этого обстоятельств слишком много. Мы не можем стать приятелями – мы слишком хорошо знаем друг друга для этого. Так что остается только одно – быть потерянными воплощениями друг друга. Или просто – родственниками. Мать, отец, брат, сестра – выбирай любую роль, я подстроюсь под ритм. Да, иногда я дико жалею – тебя, себя, ушедшее. Да, иногда я почти помню какой была тогда и когда помню тебя ощущаю отчетливо. Только нет ничего больше. Меня нет такой какой ты меня видел. Да и тебя, тебя тоже нет. Забавно как игры могут изменить жизнь, если присмотреться. Знаешь, в чем мы допустили главную ошибку? Мы забыли, что все актеры делятся на две категории – одни играют, другие перевоплощаются. Я – первый, ты – второй. Разница для зрителя не очевидная, но решающая. Перевоплощающийся может выбрать любую роль и стать персонажем на три часа. При таланте и самоуверенности это будет шедевр. А вот игрок, играющий должен вжиться в роль. Стать персонажем полностью изменив свою личность. Именно поэтому игроки не способны играть все подряд. Выбирают лишь то, что изначально близко. Играющий Лира через неделю получит морщины и седину, перевоплощающийся – лишь умение цитировать Шекспира. И это не лучшее и худшее, это два параллельных, в том эвклидовском варианте не пересечений, выбора. Перевоплощающийся может уйти домой и стать домашним героем, игрок – не может. Игрок будет Лиром до конца. И умрет на сцене реально, потому что забывает себя в роли. Игроки не умеют останавливаться. Никогда. А результат для зрителя выходит один. Разница только в том, что внутри актеров. Вот. Давно это хотела сказать. Знаешь когда для меня дверь закрылась? В том холодном городе. Там поняла. Хотя на самом деле она закрылась еще в первый приезд. Не потому что портрет был отличным от оригинала. Не поэтому. Жесты, ощущение, стена из фальши – вот это было решающим. И тоска, которая накрыла меня волной в номере. Тоски с большой буквы я не знала – там было что-то абсолютное. Нечто глобальное и плотное, как сгусток крови на дне ванной. Руками можно было пощупать. Картинно, до мелочей картинно – номер в отеле, крошечный, убогий, полный остатков чужих разбитых жизней. И высокие потолки, и просто из кошмаров вытащенная ванная комната. И труба. Мне почему то помниться, что под потолком была труба. Созданная для повешенного. Место изначально рожденное для удушения. И перевернутый стул призраком притягивал взгляд. Там так остро ощущалась заброшенность одиночества, что глубже упасть было нельзя. Иногда мне кажется там я и повесилась, какая то часть меня осталась висеть там на веревке с синими разводами по лицу. Там было реально страшно. Потому что смерть там выглядела не передаваемо реальной. Слишком банальной, простой и безыскусной. Там не было изящных линий, лишь убожество и безысходность. Там всё теряло жизнь – по каплям вытапливалась воском – оставляя лишь труху. И дело было не в самом номере, попасть в такие места нельзя случайно, туда приводят сведенные в одну точку линии – твои глаза, твои интонации… ты, я и все моменты времени. И холод был нужным тогда. Холод во вне – это было нужно для декораций. Без него у меня не рухнул бы зал. Это было финалом с предначертанными мной громом и молниями. Зеркальный зал взорвался и изъеденные термитами гнилые панели стали сочится зеркальной кровью и ледяной ветер завернулся осколками в спирали. Это слишком реально, для ассоциации. Ты сложил слово вечность и зеркала выплюнули кровь времени мне на ладони. И вместо меня осталась лишь грязная талая лужа. Только это. Лужа и разводы с остатками слов.