Илья Амелин
О волке и дикой кошке

На границе лесов и бескрайних степей,
 Где ковыль шелестел над морошкой,
 Повстречались одной из безлунных ночей
 Переярок и дикая кошка.

 Он был молод и смел, хоть всегда одинок:
 Сколько помнил себя, был без стаи,
 И неведом ему был жестокий урок
 Человеческой жалящей стали.

 А она убежала на волю давно,
 Повинуясь душевному зову.
 На свободе что ветер, что дождь - все одно,
 Коль уже не тоскуешь по дому.

 Но сошлись они, глядя друг другу в глаза
 И тропы уступить не желая.
 А вдали бесновалась лихая гроза,
 Славный бой двух зверей предвещая.

 Вот клыки обнажил переярок, рыча,
 Кошка когти на серого ладит...
 Все вокруг замерло, в ожиданьи молча,
 Словно битвы одной этой ради.

 Грянул гром - вспышка рвет на клочки ночной мрак,
 Освещая на миг всю округу.
 Замерев, волк и кошка в звериных глазах
 Отражение видят друг друга.

 На границе лесов и бескрайних степей,
 Где ковыль шелестел над морошкой,
 Повстречал я бегущих дорогой своей
 Переярка и дикую кошку.

Мария Семенова

Одинокая птица над полем кружит,
Догоревшее солнце уходит с небес.
Если шкура сера и клыки что ножи,
Не чести меня волком, стремящимся в лес.
Лопоухий щенок любит вкус молока,
А не крови, бегущей из порванных жил.
Если вздыблена шерсть, если страшен оскал,
Расспроси–ка сначала меня, как я жил.
Я в кромешной ночи, как в трясине, тонул,
Забывая, каков над землей небосвод.
Там я собственной крови с избытком хлебнул
До чужой лишь потом докатился черед.
Я сидел на цепи и в капкан попадал,
Но к ярму привыкать не хотел и не мог.
И ошейника нет, чтобы я не сломал,
И цепи, чтобы мой задержала рывок.
Не бывает на свете тропы без конца
И следов, что навеки ушли в темноту.
И еще не бывает, чтоб я стервеца
Не настиг на тропе и не взял на лету.
Я бояться отвык голубого клинка
И стрелы с тетивы за четыре шага.
Я боюсь одного – умереть до прыжка,
Не услышав, как лопнет хребет у врага.
Вот бы где–нибудь в доме светил огонек,
Вот бы кто–нибудь ждал меня там, вдалеке...
Я бы спрятал клыки и улегся у ног.
Я б тихонько притронулся к детской щеке.
Я бы верно служил, и хранил, и берег – 
Просто так, за любовь – улыбнувшихся мне..
... Но не ждут, и по–прежнему путь одинок,