Юноша теперь уже несколько снисходительно наблюдал за женщиной, загнав нетерпеливое любопытство в потаенный угол души. Ему было сложно понять собственный столь неожиданно вспыхнувший интерес к молодой особе, но он пытался. До сих пор, женщины не пробуждали в нем истинного сексуального влечения. Быть может, все дело в его испорченности? Древний грех и самый низкий из пороков подтачивал его душу изнутри, словно червь подтачивает яблоко, и теперь этот грех стал уже болезненной опухолью, принося лишь страдания? Женщины всегда казались юноше более опасными, более капризными и непредсказуемыми, нежели мужчины, а оттого пробуждали в нем одно лишь одно желание: понимать и анализировать их поведение. Анализ же и склонность к вечному пониманию, как водится, обычно убивают влечение, перенося все общение с противоположным полом на ступень рассудительности. Так бывало с Вильгельмом очень часто: лишь отношения переходили на стадию духовного общения, как его сексуальное влечение исчезало: природные веления плоти были испорчены влиянием интеллекта. Наверно поэтому он предпочитал не задумываться над своим поведением и грешил спонтанно и неожиданно даже для самого себя. Впрочем, даже ночь с падре, хорошо иллюстрировала эту особенность Вильгельма, ибо тогда самая естественная и логичная вещь на свете - плотский импульс, не претерпела анализа. Юноша не сомневался в том, что спать с женщинами, должно быть, приятно, как приятен и самому Богу должен быть такой союз, но экспериментировать в этой области пока не решался… Размышляя, Вильгельм провел рукой по шее с подсознательным желанием найти там и захватить в кулак крест. Провел и не нашел. «Наверно его сорвал с меня в палатке этот.. несчастный» - пронеслось в голове у юноши. И тогда вдруг что-то огромное волной поднялось в его душе и тотчас упало оземь, разбив остатки покоя и поселив страх. Потерять крест было наихудшим из того, что мог вообразить себе христианин! Несмотря на то, что юноша иногда беспробудно грешил, тем не менее, наличие нательного креста, как некоего символа устойчивости бытия и веры, вселяло в него спокойствие. Да и умереть с крестом было не страшно… А вот без него прямо в ад. Вильгельма передернуло.
В эти минуты, дни и недели, Вильгельму открывался новый мир, бывший ранее за неощутимой, прозрачной стеной, коей являлось его сознание. Он осознавал теперь уже и глубину своего одиночества, ибо хоть и был он один от рожденья, но умел преодолевать отъединенность, забываться в учебе или общении с тем же Франческо. Теперь же не было ни того, ни другого. Он остался один пред всей сокровищницей мира и пред всей его падалью. Не было даже Бога, который, как казалось Вильгельму, отвернулся от него. Он был потрясен жизнью. Склоняясь над рекой собственного сознания, он икал в его потоке себя, но, находя, понимал, что всплывшее на поверхность лицо было лишь маской прежнего его самого. Из раздумий юношу вывел сильный толчок в спину. Разбойник, в котором он узнал того, что нес его на плече из леса в прошлую ночь, смотрел на него с ироничной ухмылкой. Это было неудивительно: в порванном почти со всех сторон женском платье, прижав руку к сердцу, юноша стоял с таким серьезным видом, будто в данный момент осуществлял какое-то дело государственной важности. Мужчина протянул Вильгельму кусок хлеба и копченое мясо. Тот осторожно взял еду и, сев на землю, принялся уплетать за обе щеки. Бог Богом, а без еды он и дня не протянет! «Плевать на пост», - заметно повеселев, подумал Вильгельм, «грех не в рот, а изо рта, так что Бог меня, несомненно, простит!»…

... и навязчивые гомосексуальные фантазии...

Скрипя, медленно тянулась повозка по большой дороге. Колеса вязли в расхлябанной грязной колее, кучер подгонял уставших лошадей, нещадно хлеща их по взмыленным бокам хлыстом. Внутри повозки расположился пожилой ростовщик с своей женой. Чета перебиралась во Флоренцию для торговли и везла с собой, помимо денег, разнообразную хозяйственную утварь и сукно. Метров за триста от дороги, находилось четверо всадников. Поодаль, в низине, толпилось – и пеших и конных – еще около пятнадцати человек. Они вели себя подозрительно тихо, не выдавая себя ни малейшим шорохом. Сидящие в обозе не могли заметить этих людей из-за густых зарослей придорожного кустарника и в этом крылся какой-то подвох. Итак, четверо стояли на возвышении. Они внимательно наблюдали за приближающимся обозом. Их лица были спрятаны под масками и лишь у одного, производившего впечатление главаря этой шайки, лицо было открыто. В проблесках лунного света зло поблескивали и сладко щурились черные глаза атамана. По губам бегала лукавая улыбка. У мужчины были короткие жесткие черные волосы, которые, впрочем, обильно украшали и его грудь, просматривавшуюся сквозь широко распахнутый ворот рубахи. Мужчина выглядел старше своих лет. Это был Рашид Басман, не человек, а дъявол, безжалостный разбойник с большой дороги, имя которого заставляло трястись поджилки даже у видавших виды старых воинов. Человек, которому уже лет пятнадцать грозила виселица, но он, даже оказываясь в руках правосудия, совершая побег, чудом умудрялся избегать казни уже не раз. На шее Басмана висел кулон с мелким, почти стершимся портретом немолодой женщины: даже злодеи любят своих матерей. Потянул ветерок - Басман глубоко вдохнул запах тамариновых деревьев. Зажав кулон в одной руке, разбойник на мгновение задумался, затем что-то громко прокричал по-турецки и сделал знак рукой своей шайке. Разбойники пришпорили коней и дружно сорвались с места, двигаясь по направлению к повозке, громко гогоча и размахивая оружием. Они гнали коней прямо на обоз, и лошади его везущие, оправдывая расчет атамана, испуганно взметнулись, встали на дыбы, в создавшейся суматохе уже не обращая внимание на крики и хлыст старого кучера, старавшегося повернуть повозку обратно. Вскоре повозка угрожающе накренилась и повалилась на бок. К этому моменту кучер был уже мертв - из его груди торчал нож с резной ручкой, брошенный метким Дижманом – правой рукой самого атамана.
Внутри повозки пожилая чета уже не дрожала от страха, люди просто молились. Молились, ибо надежды на человеческую помощь не оставалось. Молились, сжимая в руках часы, будто бы отсчитывая секунды последних мгновений своих жизней. Но как ни сжимай часы, время не остановишь, и вскоре сильные руки рванули двери повозки, что-то блеснуло в воздухе, полоснув по шее ростовщика. Медленно, словно пьяный, осел человек на пол повозки, поскреб руками и затих. Его жена вскрикнула, опустилась на колени перед мужем, переплетая свои руки с его, но вскоре и ее крики и рыдания затихли, только рубиновая кровь, словно дорогое вино, стекала по белому подбородку: изо рта ее торчал дорогой клинок.
- Дижман, ты знаешь, что делать, - раздался властный низкий голос Рашида…
Дижман коротко кивнул головой.
Сгущающаяся темнота смеялась над золотом вечерней золы. Холодный ветер носил листву. В стремительном обвале ночи проступали страшные лики погибших – мертвецов с вырезанными глазами. С тех пор, как однажды образ убиенного Рашидом священника явился к нему ночью, коря за убийство, кражу святынь и церковного имущества, атаман разбойников почитал своим долгом вырезать трупам глаза, дабы те не видели его лица. Рашид был суеверен. Ослепление мертвецов стало особенной страшной меткой безжалостной шайки, по которой без труда узнавались все ее преступления.
Вскоре влажного дымчатого света луны стало недостаточно и разбойники зажгли факелы. Рашид снял с убитого сапоги, переобулся в них, скинув с ног сандалии. В мгновение ока был перетряхнут и разграблен обоз. Разбойники радовались: добыча была очень ценной. Золото, украшения, сукно, шелк были тут же погружены на коней. Басман счел нужным захватить с собой даже немногочисленные рукописи и книги, в надежде их сбыть на каком-нибудь шумном рынке многочисленных итальянских городов.
- Пора уносить ноги, - хриплым голосом скомандовал атаман.
Через пять минут шайка бандитов уже растворялась в темноте близлежащего леса. Рашид был родом из Истамбула (как называли турки свои столицу). В тринадцатом веке этот гордый город еще носил название Константинополя и тогда же впервые в своей истории был взят штурмом крестоносцами, подвергнут безжалостному разграблению и разрушен. Затем Константинополь перешел под власть Рима. Басман всегда помнил себя в окружении итальянцев, но так же всегда он ненавидел этот народ, убивший всю его семью. Сейчас на его родине правил султан Мехмед, объявивший Константинополь столицей Османской империи, простиравшейся от Алжира до Басры и от Будапешта до Мекки, и давший городу другое название – Истамбул. Рашид подумывал уже не раз о возвращении на родину, ибо слишком высока в Италии была награда за его голову, но его всегда удерживало жгучее чувство мести и жажда наживы. Сейчас атаман был доволен удачным ограблением и оттого относительно добр, если такое слово вообще можно применить к прожженному преступнику. Разбойники около четырех часов продвигались в сторону юга по лесу, и затем было решено сделать привал, дабы насытиться и напоить лошадей. Пока атаман курил трубку и рассматривал тяжелый рубиновый перстень, который снял с руки ростовщика, пятеро его подчиненных собирали по лесу сухой хворост для костра. Они находились поодаль друг от друга. Вдруг один из них громко расхохотался. Остальные удивленно повернули головы на этот звук, нарушивший столь неожиданно тишину ночного леса.
- Арслан, что у тебя там? – спросил один из разбойников приятеля.
- Идите все сюда, - позвал Арслан, - да покарает меня Аллах, если предо мной лежит не молоденькая и аппетитная сеньорита!!! – Я буквально споткнулся об нее в этих кустах, - Арслан слегка поддел сапогом безжизненно лежавшее тело, заставив его перевернуться на бок.
- Сейчас глянем, - один из разбойников поднес факел к лицу лежащего на земле человека, облаченного в потрепанное женское платье.
- Арслан, свидетель мне сам пророк Мухаммед, я вижу, твой единственный глаз крупно тебя подвел, - рассмеялся молодой красивый разбойник по имени Джел, – Это всего лишь мальчишка. Хорошенький мальчик, по всей видимости, из тех, кого наши благородные, Джел подчеркнул это слово, господа итальянцы любят использовать вместо женщин!
- Причем он вероятно уже сдох от этих утомительных тренировок со своими господами!!! Разбойники разразились дружным хохотом. Джел наклонился над лежащим, и довольно сильно похлопал того по щекам. Юноша тихо застонал.
- О-о-о! Да этот козленочек еще жив! Пожалуй, стоит его прикончить!
- Я думаю, нам стоит насиловать мальчишку по очереди, пока тот не утонет в нашем семени!!! – забасил Арслан.
- Эй, Арслан, неужто твои изысканные вкусы не уступают вкусам богатых итальянских господ? Ставлю своего коня, что ты не прочь провести время с этим паршивым мальчишкой и сейчас просто изнываешь от желания залезть ему под юбку! – весело подмигнул Джел. Мужчины снова расхохотались.
- Его надо показать Басману, - сказал невысокий худой разбойник. Он выразительно посмотрел на своих компаньонов, под его скулами ходили желваки.
- Я думаю, Челик прав, - земетил Джел, - В любом случае, жить или умереть этому паршивцу, решит атаман! Все мужчины дружно закивали головами.
В это время Вильгельм (а это был именно он) уже очнулся. Словно сквозь туман до него долетала мужская речь, произносимая на непонятном ему гортанном языке. Громкий хохот мужчин пульсирующей болью отдавался в голове. Кто-то взял его за подбородок и похлопал по щекам. Вильгельм застонал. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы не трогали, чтобы ему дали спокойно умереть… Вильгельм поднял тяжелые веки и попытался сфокусировать взгляд на нависшей над ним фигуре. Яркий свет от факела слепил глаза, пламя, поднесенное близко к коже, неприятно жгло лицо. Постепенно образ приобрел более четкие очертания, и юноша увидел перед собой красивое лицо молодого мужчины южной внешности. Вильгельм попытался пошевелиться, но не смог: в его руках и ногах нарушилось кровообращение от холода, они онемели. В голове мелькали обрывки воспоминаний: удары, летящие в него камни, песок, дикий смех, холод, и затем – темнота… Через несколько минут голоса поутихли, по всей видимости, мужчины, потеряв интерес к нему, стали расходиться по своим делам. Однако вскоре Вильгельм почувствовал, как чьи-то сильные руки оторвали его от земли и бесцеремонно взвалили на плечо. Он не сопротивлялся. Когда разбойник нес Вильгельма, тело того подпрыгивало на каждом пружинистом шаге мужчины, на что больная голова юноши реагировала более всего, и он с трудом уже сдерживал тошноту, когда его, наконец, грубо скинули на землю перед костром. Вильгельм открыл глаза. Он лежал у ног какого-то мужчины, сидящего на стволе упавшего дерева. Судя по одежде и грозному виду, это человек являлся предводителем все группы людей. Чем занимались все эти люди, Вильгельм так и не понял, но склонялся к тому, что это какие-то арабские или турецкие торговцы, по обыкновению всегда путешествующие большими группами.
- Атаман, - обратился разбойник, принесший Вильгельма, - Мы нашли этого паршивца в лесу недалеко отсюда. Я прошу вас убить его, ибо мальчишка, ежели останется жить, может донести на нас, и тогда каждый из нас взойдет на
кровавую плаху, нам будут раскаленными щипцами рвать тело кусок за куском в подвалах, где правит одна лишь инквизиция...
- Ступай, Джел, - прервал пламенную речь разбойника Басман, - Я подумаю, что делать с мальчишкой. Джел кивнул головой и удалился. Рашид посмотрел на пленника. Грязный подол женской юбки задрался, открывая взору худые лодыжки. Старая ткань полопалась и на левом плече, призывно и порочно оголив его. Темные глаза под красивыми черными бровями оживляли смертельно бледное лицо юноши. Сейчас они вопросительно глядели на Басмана.
- Эй, - похлопал в ладоши атаман, подзывая к себе своего помощника Дижмана, – свяжи мальчишку и унеси его в мою палатку. Да не забудь заткнуть ему рот, слова ему сегодня не пригодятся! Судя по властному тону голоса, Басман не терпел противоречий своему решению. Поклонившись, Дижман поспешил исполнить волю атамана.
В палатке атамана (а она скорей напоминала шалаш), Вильгельм этим вечером вспомнил все ругательства, которые он только знал к своим семнадцати годам. Веревки, терзали его запястья, больно вгрызаясь в кожу. Во рту все пересохло, а от боли в голове к горлу то и дело подкатывала тошнота. Единственный плюс, пожалуй, был в том, что, лежа на звериных шкурах, расстеленных по земле, Вильгельм все-таки согрелся. Он немного поерзал по полу, стремясь найти более удобное положение своим затекшим членам. Внезапно его колено наткнулось на что-то острое.
- Не может быть.., - подумалось юноше. Он попытался нащупать предмет рукой. Ничего не выходило. Тогда Вильгельм, перевернулся на спину и, сгибая колени, попытался немого сдвинуться с места ниже по земле так, чтобы его кисти оказались наравне с тем острым предметом. Нащупав нож, Вильгельм облегченно вздохнул, его сухих губ коснулась тень улыбки. Похоже, судьба была к нему сегодня на редкость благосклонна…
Рашид уверенным шагом шел в свою платку. В руках атамана был факел. Когда он уже подходил к месту своего ночлега, ему показалось, что оттуда доносятся какие-то шорохи. В несколько прыжков он оказался у входа в помещение. Как он и ожидал, молодой пленник был уже свободен, он сидел в напряженной позе, одна из его рук была заведена за спину, и атаман (с улыбкой про себя он отметил глупость мальчишки) понял, что в его руке не что иное, как нож. Молниеносным движением Рашид прыгнул на юношу. Повалив его на спину, он крепко сжал запястье, выворачивая его, Вильгельм вскрикнул, нож выпал из его рук. Пару раз хлестнув юношу по щекам, Рашид отшвырнул нож подальше. Его заинтриговал этот молодой строптивец. Он немного позабавится с ним этой ночью, а затем скорей всего прикончит.
- Раздевайся, - по-итальянски обратился Рашид к юноше. Он сидел на ногах Вильгельма, с нехорошей улыбкой смотря на замешкавшегося юнца. Он протянул руку и рванул платье, которое легко треснуло, оголив худую грудь.
- Ты слышал? Я не повторяю дважды, - Рашид занес руку над мальчишкой для удара. Но Вильгельм, вместо того, чтобы повиноваться, вдруг ловко выхватил кинжал у атамана из-за пояса, и молниеносно направил его острие тому в сердце. Внезапно юноша почувствовал сильный удар по голове, его сознание помутилось, он успел прошептать короткое «нет…», но слово это, словно бесшумная снежинка расплылось в улыбке безответной тишины…

Когда наступил рассвет, по обыкновению жестоко обнаживший все изъяны человеческих тел и душ, лагерь разбойников всполошился, ибо их часовые, предусмотрительно оставленные Басманом на границах лагеря, заметили приближение большой группы людей. То были воины и жители близлежащих сел, до которых дошел слух о разбойничьем привале и которые, держа в руках оружие и огненные факелы, сейчас шли, лелея в душах своих жажду отмщения преступникам за смерти невинных. Давать отпор группе людей, почти в три раза превышающей численность их собственного лагеря, Басман посчитал глупостью, посему отдал приказ живо трогаться с места. В спешке бросали разбойники еду, в спешке сворачивали тюки и мешки с пропитанием, вскакивали на храпящих гарцующих коней и покидали привал возле реки. Атаман решил взять мальчишку с собой, ибо тот был ловок, хитер и находчив, как казалось главарю разбойников, посему мог ему еще пригодиться. Атаман решил, и вскоре чьи-то сильные руки легко подняли Вильгельма и посадили на коня. Юноша с трудом удержал равновесие в седле из-за головокружения. Разбойник ловко уселся перед ним в седло, дернул за резную узду и пришпорил скакуна. Вильгельм наверняка выпал бы из седла, не уцепись он намертво за бока сидящего впереди человека. Конь черной стрелой мчался по утреннему лесу, само время обрывалось под его звонкими копытами, Вильгельм видел, как затуманенная влажная земля постепенно становилась твердой, как наливались дневной плотью валуны, чувствовал, как распахивала им в лицо заря ставни, отпуская на волю сияющий ветер… Разбойник, сидящий впереди него, был облачен в черные одежды, его лицо было закрыто маской, как и у других. На одном препятствии, когда конь перемахивал большую канаву, от сильной тряски откинулся капюшон разбойника, обнажив невероятной красоты волосы, и ошарашенный Вильгельм долго не мог отвести взгляда от этих длинных волнистых локонов, переливающихся медно-золотыми оттенками на черном сукне.
Они продолжали двигаться на юг до тех пор, пока атаман не порешил, что группа оторвалась от погони, и не дал команду остановиться. Вильгельм с любопытством посмотрел на разбойника. «Быть может, это какой-то прекрасный юноша, который разделяет ложе с атаманом?» - думал Вильгельм, следя взглядом за фигурой в черном. Неожиданно из проема черного плаща появилась руки, усыпанные драгоценными перстнями, и, поманив юношу, знаками повелела тому слезть с лошади.

Вильгельм, путаясь в женских юбках, неуклюже повиновался, не сводя глаз со странного существа. Когда юноша спустился на землю, разбойник крепко связал ему руки, после чего легонько подталкивая в спину, заставил двигаться в сторону остальной группы, стоящей плотным кругом, и что-то оживленно обсуждающей. Пара разбойников, завидев Вильгельма, нелепо ковыляющего и путавшегося в разорванных юбках, громко загоготала. Приведший его взял у своего товарища фляжку, и, сняв маску, жадными глотками принялся пить. Когда разбойник обернулся и посмотрел на юношу, Вильгельм был настолько поражен нечеловеческим взглядом горящих зеленых глаз, что не сразу понял, что перед ним – не мужчина. Никогда он еще не видел такой красоты. Волосы женщины были, будто огонь, и огонь этот плескался волнами на холодном утреннем ветру. Вильгельм замер в восхищении, ощутив, как тугими клещами охватывает его тело кровоток артерий, как кровь становится странно горячей, и как чужая красота, беззвучная, огромная и непостижимая, трепещет в свете зари. По спине юноши пробежал холодок. Так всегда бывало, когда он угадывал в чем-либо совершенность, неважно, была то прекрасная картина, или удивительный одухотворенный голос. Впечатлительный Вильгельм был настолько поражен явившейся ему красотой, что не сразу заметил ее изъяны. Лишь приглядевшись, увидел, что смуглое лицо женщины с левой стороны пересекает длинный узкий шрам, наверняка полученный в какой-то драке. В каждом жесте этой женщины сквозили сила и уверенность. Ее движения были лишены манер и изысканности, но изящество было в самой ней, в ее угловатой фигуре и в гордой посадке головы. Ей, по всей видимости, было около тридцати. Колдунья и блаженная сирена, обескураживающая своей красотой, она казалась Вильгельму одновременно и небожительницей, непонятно откуда взявшейся в хаосе и безвкусице смертельно давящей действительности. Меж тем, эта «небожительница», пыхтя, курила доверху набитую табаком трубку, что-то говоря разбойникам своим низким хрипловатым голосом и периодически отхлебывая чистейшую итальянскую водку из фляжки. Вильгельм с удивлением заметил, как они переглядывалась с атаманом, и как теплели глаза Басмана при одном взгляде на девушку. «Любовники, как пить дать любовники», - с неожиданной досадой для себя отметил Вильгельм. Откуда ему было знать, что прекрасная турчанка являлась сестрой и самым уязвимым местом грозного атамана?

* * *

- Дружище! - радостно воскликнул Вильгельм, едва сдержавшись, чтобы не броситься ему на шею, - Боже мой, как я рад тебя видеть. Ты…
- Не надо слов, - спокойно сказал Франческо, улыбаясь уголками тонкого красного рта, - я все понимаю. Я не мог бросить тебя в такое время, - он с какой-то незнакомой Вильгельму робостью опустил глаза, его взгляд блуждал.
- Так ты все знаешь? - почти шепотом сказал Вильгельм, - про меня?
- Да. Не беспокойся об этом. Ты же не думал, что из-за такой мелочи я тебя брошу? И если мы поругались в тот вечер, это еще ничего не значит. Я тогда действительно лишнего наговорил…
- Не вспоминай об этом! Всего лишь обыкновенная ссора. Я тоже о тебе вспоминал все время. Может сядем?
Они сели за стол в самом углу заведения, где никто не мог их услышать. Уютный сумрак окутывал это место, плавно сгущаясь с наступлением ночи. Света было ровно столько, сколько было необходимо, чтобы разглядеть лицо своего собеседника и не пролить вино. За полуоткрытыми ставнями была видна полоса тоскливо-синего цвета, цвета наступающей ночи. Скоро она сменилась зияющей чернотой. Легкий, едва ощутимый запах жареного мяса и каких-то приправ, шум разговоров и монотонное бурчание старика-хозяина таверны, иссушенное годами лицо которого выглядывало из-за прилавка, невольно заставляли расслабляться, создавали приятный туман в голове, который постепенно, к ночи, сменялся сонливостью. Эту таверну любители злачных мест называли «притоном зевак», поскольку она всегда славилась большим количеством зевающих - в прямом смысле этого слова – посетителей. Убаюкивающее тепло невольно клонило в сон, и стоило кому-нибудь одному зевнуть, все остальные тут же невольно следовали его примеру.
- Что ты делал последние дни?- спросил Вильгельм, невольно разглядывая лицо своего собеседника. Оно казалось ему более уставшим, чем раньше. И еще он заметил, что уголки рта Франческо странно углубились, поэтому создавалось впечатление, будто тот постоянно улыбается.
- Да так, как обычно. Ты же знаешь меня. Утром я в церковном хоре. Правда, без тебя там теперь совсем тоскливо стало – да и без падре тоже…зато все парни рады, как никогда. Не все, конечно. Но многие ехидничают по твоему поводу больше, чем следует. Я бы поставил их на место, да некуда идти мне будет, если меня и оттуда выгонят. Ведь теперь падре Лоренцо всем заправляет. А он знает свое дело.
- Послушай, Франческо, мне совсем некуда идти, - сказал Вильгельм, осторожно беря друга за руку, - ты ведь знаешь, кто опозорил меня – мой брат. Он забрал меня к отцу, где я прожил неделю, а теперь…
- Ты сбежал?
- А что мне оставалось делать? Ты не знаешь мою семейку! Они все друг друга ненавидят. Строят какие-то козни. Да и брат…если бы не отец, я не знаю, чтобы со мной было. Да что и говорить: он пьянствует почти беспробудно, впрочем, как и папаша, - при воспоминании об отце, Вильгельм улыбнулся, скрывая тяжелый вздох.
- Что ж… не везет тебе, парень, - сказал Франческо и рассмеялся, как он обычно делал раньше, когда Вильгельм жаловался ему на свою сестру (что, однако, бывало редко), - впрочем, тебе крупно повезло сегодня. Я как раз думал о том, чтобы найти тебя и разузнать о твоих планах. Я думаю, что ты мог бы пожить у меня до тех пор, пока все эти пересуды вокруг вас с падре прекратятся.
- Действительно, хорошо, что я тебя встретил! - Вильгельм рассмеялся в ответ, с прежней доверчивостью глядя на юношу. - Я совсем не думал, что ты захочешь мне помочь после того разговора…
- Забудь об этом, - почти холодно ответил Франческо, высвобождая свою руку из рук Вильгельма,
- Давай не будем вспоминать о таких вещах. Мы все грешны…
- Что правда, то правда. Кстати, у тебя ничего новенького? - Вильгельм ехидно приподнял бровь.
- У меня? Ничего новенького? - Франческо рассмеялся так громко, что итальянцы, которые сидели в другом конце кабака, удивленно обернулись, - ты смеешься? Хотя бы вспомнить, что было вчерашней ночью….
И Франческо с увлечением стал рассказывать Вильгельму о своих любовных победах, которые казались последнему просто неисчислимыми, особенно по сравнению с его собственными. Впрочем, ничего особенно нового уже нельзя было от него услышать: все, что он рассказывал о разных девушках, в принципе, повторялось от раза к разу, разнясь лишь некоторыми деталями. Но Вильгельма больше всего забавляло не то, о чем рассказывал его друг, а то, как он это рассказывал. Каждый раз его лицо выглядело иначе: говоря об одной девушке, он вдруг становился серьезным и сосредоточенным, он описывал ее с каким-то благоговением, несмотря на многочисленные непристойные детали. О другой же он говорил почти иронично, то и дело подсмеиваясь над ее наивностью и глуповатостью. Впрочем, надолго Франческо ни с одной из них не оставался, относясь к смене объекта своей страсти также легко, как легко он относился ко всему на свете. Наверное, поэтому, у него и не было постоянных друзей - именно из-за его неспособности на длительную привязанность. По крайней мере, так думал Вильгельм, когда сидел, подперев подбородок рукой, и слушал воодушевленный рассказ друга.
- И вот в этот самый момент в комнату вошел ее муж… ты представляешь? Тогда мне пришлось прыгать со второго этажа, иначе я не знаю, что бы со мной было. Ты бы видел этого увальня…
- Хорошо бы он тебя отделал, если бы ты не сбежал, - рассмеялся Вильгельм, - и ты ее больше не видел?
- Нет. Да и зачем мне ее видеть? Наверняка она теперь зла на меня. Да и муж, похоже, еще долго зол будет. По крайней мере, я слышал, как он кричал и угрожал ей…
- Что ж, долго ты один все равно не останешься.
Некоторое время они молчали, не глядя друг на друга. Больше всего на свете Вильгельму хотелось сейчас оказаться в теплой постели и уснуть. Пусть даже Франческо снова удастся склонить его к близости… это казалось таким неважным теперь. «Будь что будет», - подумал Вильгельм, - «по крайней мере мне не придется постоянно трястись за свою шкуру».
- Пойдем, - сказал Франческо, - уже стемнело, а до моего дома, ты знаешь, путь неблизкий.
Вильгельм встал, надевая свой плащ, который (особенно после всех злоключений в доме отца) пришел в совершенно ужасное состояние и напоминал нищенскую одежду. Этот плащ когда-то давным-давно купила ему мать. Он даже не мог вспомнить, сколько лет назад это случилось – но, по крайней мере, ему было меньше двенадцати, потому что когда ему было двенадцать, мать умерла. Он плохо помнил ее смерть, она казалась ему до сих пор какой-то нереальной и пугающе быстрой. Сначала она простудилась, проведя целую ночь под дождем, блуждая по городу. Она ушла из дома после очередной ссоры с отцом, говоря, что никогда больше не вернется. Но утром она вернулась и тут же слегла в постель. Несколько дней ее мучил жар. Отец часто приходил в ее комнату и подолгу сидел, глядя на ее похудевшее за последние годы лицо. Он глядел на нее со странной смесью жалости, отвращения и смутного восхищения, которое он тщательно старался скрыть. Не говоря ни слова, он уходил, бросив робкий, как будто виноватый взгляд на Вильгельма, который сидел у кровати, нервно теребя руками одежду. Она умерла, не дожив до тридцати лет, и в день ее смерти был какой-то праздник, так что Альберто и Марио всю ночь напролет пировали, и пришли домой только под утро, распевая похабные песни. В это время отец сидел на втором этаже, в той самой злосчастной комнате, закрыв руками лицо, не двигаясь, а рядом с ним, на полу, сидел Вильгельм, обняв тело матери и тихонько плача. Спустя несколько часов отец заперся в своей комнате и целую неделю провел один, только изредка выходя, чтобы поесть. Вильгельма переселили в комнату на первом этаже, вместе с Марио, который после этого стал еще больше над ним издеваться. Комнату матери запечатали, и с тех пор до недавнего времени туда никто не заходил.
Франческо жил один в небольшой комнатушке под чердаком, в старом, однако прочном и весьма представительном доме. Его родители давно умерли, и некоторое время его воспитывала одна добрая женщина, жившая по соседству с ними. Однако он уже в детские годы проявлял такую несносную самостоятельность, что, когда ему исполнилось пятнадцать, она махнула на него рукой, позволив ему жить в свое удовольствие. Что, он, собственно, и делал. Вильгельм много раз бывал у своего друга, и хорошо помнил его комнату: она была совсем небольшой, очень чистой и светлой, несмотря на то, что в ней было всего одно окно, из которого открывался вид на тихий двор с колодцем, у которого – почти в любое время суток – можно было увидеть полубезумного старика, который сидел, часами глядя в одну точку. В комнате была одна, довольно широкая кровать, стол, и небольшая полка с книгами, которые то и дело менялись: несмотря на свою распущенность и легкомыслие, Франческо любил читать, правда, в основном стихи, да и то фривольного содержания. Когда Вильгельм приходил к нему (а это случалось не часто), он часто валял дурака, декламируя довольно-таки непристойные сонеты таким торжественным тоном, что Франческо покатывался со смеху.

Сейчас юноши проходили по одному из переулков, столь многочисленных в этом городе, и Франческо неожиданно остановился, глядя на своего друга.
- В чем дело? - спросил тот, невольно останавливаясь тоже.
- Да так, устал я что-то, - Франческо сделал неловкий жест рукой и прокашлялся, - отдохнем немного?
Вильгельм пожал плечами и посмотрел на небо. Ливень давно прошел, но накрапывал мелкий дождик, напоминавший водяную пыль. Сырость приятной свежестью наполняла легкие, чуть прохладный, воздух делал реальность, даже в темноте, настолько прозрачной и неотвратимой, что хотелось зажмурить глаза. Вильгельм стоял в двух шагах от Франческо и отчетливо видел его лицо, измененное причудливой игрой света и тени, казавшееся еще более усталым и необычно взрослым, он видел, как порывистый ветер легко колыхает полы его плаща, проносится по его чуть вьющимся волосам, а потом как будто затихает, оставляя весь мир в обездвиженности и тишине. Далекие голоса города не нарушали этого странного покоя. Франческо стоял, чуть опустив голову, глядя на Вильгельма из-под падающих на лицо мокрых волос. Он был похож на какой-то молчаливый монумент, на безмолвного узника, замурованного в камень, и в его неподвижности было что-то мучительное, как будто он застыл в ожидании казни.
- Может, уже пойдем? - сказал, наконец, Вильгельм. Франческо молчал, не отводя от него тяжелого взгляда, - эй, что с тобой?
- Ничего, - ответил тот, - все нормально.
И тогда Вильгельм услышал далекие звуки голосов и стук шагов. Эти звуки медленно вливались в безмятежную тишину, с каждым мгновением становясь отчетливее. Вильгельм невольно оглянулся по сторонам, а потом устремил на Франческо долгий, непонимающий взгляд.
- Ты слышишь? - спросил он, подходя к нему ближе и беря его за плечи, - похоже, сюда направляется какая-то пьяная компания, а быть может и шайка хулиганов….пойдем же!
Франческо молчал. Он робко взял руку Вильгельма в свою, но тут же отпустил ее, как будто боясь, что их увидят.
- Почему ты молчишь? Франческо, что с тобой?.. Боже, как же я замерз, - Вильгельм снова положил руку ему на плечо, но Франческо раздраженно оттолкнул его и отвернулся. Шум и крики были слышны уже совсем близко: юноша даже мог различить отдельные голоса. Некоторые из них показались ему смутно знакомыми, правда, он тешил себя мыслью, что это всего лишь обман слуха. И только когда из-за угла появился один из его товарищей по школе, которого звали Морис, Вильгельм действительно испугался. Он обернулся к Франческо и увидел, что на губах его играет насмешливая улыбка, казавшаяся, правда, чуть наигранной, но от этого еще более зловещей. Морис подошел к Вильгельму и залепил ему такую пощечину, что тот едва не потерял равновесие.
- Какого черта?! - сквозь зубы выругался Вильгельм, вытирая рукой кровь, пошедшую из носа.
- Ах, милый Вильгельм, теперь тебе не видать больше любимого падре! - неприятно гнусавым, насмешливым голосом сказал Морис, потирая руки, - не лучше ли тебе будет последовать за ним в могилу, а? Ты ведь так его любишь, - последнюю фразу он произнес издевательски - трагичным тоном, после чего откуда-то из-за угла раздался дружный смех.
- Ты гораздо лучше меня будешь смотреться в гробу, - зло ответил юноша, ударив Мориса по лицу. Тот не преминул отплатить той же монетой. Франческо отстраненно наблюдал за их дракой, стоя все так же неподвижно, с задумчивой улыбкой на лице. Он видел, как безжалостно Вильгельм опрокинул этого парня на землю, как стал пинать его ногами – так же, как его совсем недавно пинал брат, - не обращая внимания на его стоны. Наконец, Вильгельм отошел от Мориса, тяжело дыша, и сел на землю. Тот поднялся, потирая сильно ушибленное плечо, и с ненавистью глядя на Вильгельма, громко сказал:
- Ты ублюдок. Теперь тебе точно не поздоровится.
И тогда Вильгельм увидел, как из-за угла вышло еще около пятнадцати человек. Некоторые лица были ему знакомы: одни из них пели, как и он, в церковном хоре, других он иногда встречал в компании Франческо. Он медленно поднялся с земли, только сейчас заметив, что в драке порвал свой ветхий плащ, и с вызовом глядя на безмолвную компанию, в предвкушении потиравшую руки, подошел в Франческо. В гулкой тишине были отчетливо слышны его неспешные шаги и звонкий стук разбивающихся о мостовую капель.
- Я тебе никогда этого не прощу, - сказал он, глядя ему в глаза. Франческо громко рассмеялся, как в день их ссоры. Только теперь он смеялся не один.
Вильгельм резко обернулся, встречаясь с целым сонмом холодных глаз, и презрительно улыбнулся, хотя его губы предательски дрожали. Он мог бы убежать, последовав первому импульсу, возникшему в его голове. Но что он выиграл бы от этого? Только отсрочку. «Неужели они на самом деле собираются меня убить?» - пронеслось в его голове и он ощутил, как от ужаса темнеет в глазах. «Что ж, по крайней мере, просто так я не сдамся». Вскоре на него со всех сторон посыпались удары. Он был окружен, и оставалось только бессильно рвать ногтями чужую одежду, кусаться и пинать ногами обидчиков. Его отчаянное сопротивление только больше раззадоривало их. В мгновение ока его плащ превратился в клочья. Все его лицо было в крови, тяжелый удар под ребра сбил его с ног, но ему не позволили упасть, грубо ухватив за плечо. Перед тем, как потерять сознание, он сумел разглядеть сквозь застилающую его глаза пелену Франческо, который все так же отстраненно стоял, сложив руки на груди, и с равнодушным лицом наблюдал за происходящим действом – только уголки его рта, казалось, отражали какую-то тяжелую мысль, а в глазах все так же пылала злость и насмешка.
- Вильгельм, как же ты наивен, - почти про себя произнес Франческо, - и я тоже никогда тебе этого не прощу…. Никогда. Даже на том свете, - он замолчал, вздрагивая от ночного холода и заворожено глядя на спины своих товарищей. - Эй, хватит! - громко крикнул он, - вы же не хотите убить его? Разойдитесь-ка! – с этими словами он двинулся к разгоряченным дракой парням, которые, тяжело дыша, смотрели на него. Надо сказать, что им самим изрядно досталось: у многих на лицах красовались яркие синяки, у других из-за разорванных рубашек виднелись длинные царапины и кровоподтеки.
- Боже… - только и смог произнести Франческо, когда увидел Вильгельма, лежавшего на мостовой в окружении своих обидчиков. От его одежды почти ничего не осталось, если не считать нескольких весьма живописных клочьев. Он лежал в совершенно неестественной позе: его голова была откинута назад, тонкая рука была заведена за голову и странно согнута. Снова пошел дождь, впрочем, не настолько сильный, чтобы он мог смыть кровь с его тела и лица. Капли воды тонкими прозрачными дорожками стекали по его окровавленному подбородку, спускаясь к шее, они скатывались по обнаженной груди, по побледневшим губам. Его глаза были закрыты, но пальцы рук почему-то нервно подрагивали.
- Хорошо мы его отделали, - с усмешкой сказал кто-то, и остальные дружным хмыканьем поддержали его. Франческо не мог оторвать глаз от болезненно застывшей перед ним фигуры. Ему ужасно захотелось испытать на нем свою силу, ударить его с размаху, так, чтобы тот громко вскрикнул от боли. Но вместо этого он склонился над юношей, вытер рукой кровь с его лица и несколько долгих мгновений смотрел на него, прислушиваясь к тоскливому шуму дождя, который незримой стеной отгородил его от молчаливых спутников. Неожиданно он услышал чей-то голос и обернулся.
- Знаете, а у меня идея, - сказал Морис, все еще потирая ушибленное плечо. Все взгляды тут же устремились на него, - Видите, - он указал рукой на белье, которое было развешено на уровне второго этажа. – Я думаю, ему бы пошло вон то платьице! А как был бы рад падре, увидев его….- раздался дружный хохот. Идею Мориса бурно поддержали, и вскоре, с горем пополам, несчастного Вильгельма облачили в несколько великоватый ему наряд. Он то и дело приходил в сознание, но был настолько слаб, что совсем не понимал, что с ним делают. Это еще больше смешило всех. Франческо с видом знатока взялся завязывать шнуровку на талии, что, надо сказать, выходило у него очень ловко - как никак, сказывался опыт.
- И что теперь? - спросил высокий, крепкий парень с лицом деревенского простака, - что будем делать?
- Отнесем его за ворота, в лес, - спокойно ответил Франческо, - там ему и место.
Когда они вышли за ворота, ночь медленно отступала, сменяясь безоблачным рассветом. В нос ударял терпкий запах промокшей листвы и гари. Светло-синий край неба медленно розовел, и звезды тяжелыми искрами лежали в самом зените. Под ногами слегка похрустывала сухая хвоя. Пройдя около ста шагов по лесу, путники опустили свою ношу на землю, и быстрым шагом пустились обратно, чтобы успеть в город до рассвета. Уходя, Франческо обернулся, глядя на Вильгельма. Он застыл на несколько секунд, не в силах оторвать глаза от его измученного лица, а потом резко отвернулся и неуверенно пошел прочь.

* * *

Пролетела неделя. В провинции поговаривали, что падре уже поймали где-то на границе, что его арестовал справедливый суд инквизиции и что он в кандалах ожидает своего страшного часа возмездия. Потом же обыкновенно оказывалось, что падре тот был вовсе не падре, а разбойник, облачившийся в сутану и тайком проносивший под ней кожаные мешочки с золотом, принадлежавшие еще пару дней назад одному богатому господину, а ныне - убиенной жертве. Один раз даже нашелся смельчак, утверждавший, что видел тело мертвого священника в лесу, и что человек этот с лица был вылитый падре, и что его во время сильной грозы постигла кара небесная за грехи. Когда до уха Вильгельма доходили такие пересуды, он чувствовал, как от страха холодеют его конечности и живот сводит судорогой и страх этот, был более даже за себя самого, нежели за своего старшего друга. Иногда Вильгельму казалось, что известия эти были вполне оправданны. Одно все горожане знали точно: падре таки получил предписание от главного инквизитора Флоренции явиться на суд святой инквизиции по обвинению в мужеложестве и вольнодумстве. Получил и тотчас исчез, не доехав в своей повозке с конвоиром до места заключения. В то время как в чудесное спасение падре так искренне верил наш молодой неудачник, его собственная судьба все еще была под вопросом. Дом, где он жил со своей милой сестрой, уже несколько раз обыскивали, - об этом ему каждый раз с ехидным торжеством сообщал Альберто. По флорентийским законам Вильгельму (учитывая его юный возраст) за грех содомии не грозил костер инквизиции, но его должны были непременно изгнать из города, лишив одежды, еды и оружия, лишив всякой возможности жизнеобеспечения. Такие действия властей были скорей показательными: чтоб другим не повадно было. На памяти Вильгельма был случай, когда мальчишек из городского притона гнала вся округа, забрасывая камнями, пока не выдворила их за пределы населенного пункта. Поговаривали, что тела их потом находили в местном лесу. Все они были мертвы. Вильгельм поежился. Хорошо, что никому еще не пришло в голову искать его в старом полуразвалившемся доме старика Генриха – его отца. Дом находился в отдалении и по дороге к нему надо было миновать пару кварталов, населенных всяким сбродом, и пользовавшихся дурной славой. Считалось, что тут и среди бела дня без оружия лучше не появляться.
Вильгельм изнывал от нетерпения и беспокойства, ибо он не мог пребывать столь длительное время в полном неведении о своей собственной судьбе, доверяя лишь скудной и сомнительной информации из уст своего брата. Он понимал, что для собственной безопасности ему более пристало сидеть дома у отца и не казать носа даже за их старую тяжелую дверь, что лучше сносить бесконечные тумаки, притязания брата и пьяные бредни старика, нежели быть выдворенным из города и после валяться бездыханным в лесу от голодной смерти. Отчего он был обречен проживать свою жалкую жизнь в столь противоречивое время? Время внутренних раздоров в различных итальянских городах, время, выдвигавшее сильных личностей, которые утверждали в той или иной форме свою неограниченную власть, отличались беспощадной жестокостью и какой-то неистовой яростью? Казни, убийства, изгнания, погромы, пытки, заговоры, поджоги, грабежи, где победители расправляются с побежденными, а через несколько лет сами становятся жертвами новых победителей. Милан, Генуя, Парма, Лукка, Сиена, Болонья и Рим. Инквизиция сжигала содомитов, но вся страна знала, что этот грех распространен даже в самом папстве!! Вильгельм грустно улыбнулся.. А уж про количество незаконных детей он вообще лучше промолчит... их имели все: гуманисты, духовные лица, папы, князья. А та самая знаменитая куртизанка Империя, которую Рафаэль изобразил на своем Парнасе в Ватикане, говорят, поддерживала отношения с самими кардиналами... В одной из новелл «Декамерона» Боккаччо, которую Вильгельм стащил тайком у своего отца, муж, застав у своей жены юного любовника, вместо положенной сцены ревности заставил молодого человека развлекаться втроем всю ночь, так что на утро юноша не знал, кто с ним забавлялся больше - жена или муж. Неужто он так виноват перед этим обществом сладострастников? Что его грех на фоне грехов остальных? Неужто его можно презирать и гнать только оттого, что он плотски любил мужчину, и мужчина тот любил его. Всего один раз.
Вильгельм вздохнул и обратил взор в темные небеса. За что Бог так карает его с детства? В чем весь смысл его жизненных мытарств? Любой человек – это целый мир. И всем нужна любовь. Где ее взять? Как поверить в то, что БОГ – это ЛЮБОВЬ, что ОН всегда с тобой? Юноша вдруг вспомнил слова падре, которыми он однажды напутствовал его. В словах его заключался смысл, который тогда он не способен был понять и оценить, а теперь он, словно огненная вспышка молнии, озарил его, разжигая припрятанное в душе религиозное рвение. Так с Вильгельмом было всегда: он мог упоенно наслаждаться жизнью, забыв даже о самом существовании Бога, но приходил момент какой-нибудь жизненной встряски, и юноша вдруг вспоминал про свою веру. Оттого многим казалось, что само чувство веры в нем было лукавым.
Перед Богом, существом совершенным, все существа, включая людей и ангелов, страдают недостатками. Человек - есть всегда открытая возможность падения или спасения. Благодать же Божья, как часто говорил ему падре, есть в нашем мире «милость наказания», необходимая для спасения души… Стало быть, заключил Вильгельм, «человеческая свобода подчинена благодати, а она - спасение через страдание, поэтому, страдание человека на земле неизбежно». И в страдании он должен был видеть свое счастье, ибо оно пропорционально любви Господа к человеку. Страдание Бог насылает чаще на «живые» души, не столь отягощенные грехом.. но тогда.. что же представляет из себя его собственная душа? Способна ли она к исправлению? Неужели Бог его настолько сильно любит? «Хотя… разве меня можно не любить?», - Вильгельм вдруг улыбнулся. А падре, милый запутавшийся падре… Как выглядит он пред лицом Господа? «Любой ложащийся с мужчиной мерзок пред лицем Господа», - вспомнилась ему строка из Библии. Да уж… Сознание Вильгельма ткало и распускало полотно мыслей, но никак не складывался на нем нужный узор: что ни строка, что ни ряд - то изъян, давящий на душу непомерной ношей. «А я ведь совсем запутался», - подумал юноша, - «отец Лоренцо мне бы сейчас уж точно сказал: «Как хорошо и нужно было бы сейчас тебе помолиться, сын мой…»
На близстоящем дереве дрожала и звенела одинокая пичуга. В привычной тине смеживал усталые веки и засыпал старый город. Убитые и убийцы, монахи и сладострастники, женщины и дети этого почти разложившегося мира, кляли себя, искали, спешили, находили и теряли себя, ибо большинство из них были – живые трупы, оцепеневшие на краю этого сумеречного мгновенья. Многие из них искали призрачные королевства, изголодавшиеся по наживе - грезили золотом, обретая в этом мире лишь подгнившие и заплесневелые утехи. На ветру пели листья. Двигались тяжелые тучи, закрывая своими черными телами вечерний небосвод. Природа жила… В маленьком городе цветущих роз и спелого винограда в очередной редкий раз обращалось к Богу юное сердце. Стоя на коленях, будто прикованный к холодному камню пола, Вильгельм молился. Ему хотелось вернуть утраченное душевное равновесие.
«Прости меня, Господи, за все грехи мои ведомые и неведомые, все в твоей власти, на все воля Твоя», заканчивал юноша свою молитву. С этими последними словами он перекрестился и улегся на свою неуютную постель. В глазах его светилась радость. «Господь меня не оставит…» - говорил он сам себе. Ему казалось, что в эти мгновения в его каморке образовывалась аура, наполненная благодатью и добрые ангелы, смотрели на него с небес, ласково склонив свои головы, и шептали: «Так и будет!». Со вновь приобретенной радостью, счастьем отпущения грехов и верой в возрастание. Вильгельм, наконец, крепко заснул.


* * *

Юноша проснулся на рассвете. На сердце было тяжело и томительно. Он прислушался: ни звука. Обитатели старого дома верней всего еще спали. В голове Вильгельма крутилась навязчивая идея, покинуть дом, попытаться найти хоть ниточку, приведшую его к следу исчезновения Давида, и, главное, разузнать о спасении своей собственной репутации! Но как это сделать? Ему ведь для того придется пройти почти через весь город… У кого же обо всем узнать… Ах, да! Вполне приемлемое решение данного вопроса пришло к нему внезапно. Он ведь мог попытаться найти того художника, Густава, которому он не так давно позировал и который был к нему столь благосклонен. Наверняка в такой ранний час художник еще не успел покинуть своей мастерской. Надо было спешить. Пошарив в рассеивающейся темноте руками, Вильгельм нащупал свой старый плащ. Дрожащими руками он облачился в одеяние, нахлобучил в довершение на свою голову старую шляпу брата и сдвинул ее поля, дабы никто не смог разглядеть его лица. Подумав, он положил в свой карман небольшой складной нож. Три легких шага – и юноша был уже у двери, которую он открыл без малейшего скрипа. Темнота дома поглотила его – на немногочисленных окнах были еще закрыты все ставни - и он постоял немного, чтобы глаза его привыкли к темноте. Юноша держал в руке свечу и, увидев внизу тлеющий уголь в камине, зажег ее. Освещая себе путь тусклым светом, Вильгельм спустился по небольшой винтовой лестнице вниз к двери, выходящей в сад. Он тихо отворил ее и сразу ощутил порыв свежего влажного воздуха, мгновенно и живительно наполнившего его легкие кислородом. Небо над головой было неприветливо-серым, по нему лениво тянулись наполненные влагой облака. Отдаленные здания еще окутывал синий утренний туман. Вильгельм шел через сад, ступая как можно тише и периодически оглядываясь на дверь дома. Никого не было. Выходить через ворота он не решился. Гибкий и неслышный, словно кот, он перемахнул через забор и очутился на узкой мощеной улочке. Он осторожно огляделся, чтобы убедиться, что улица безлюдна. Одернув плащ и надвинув шляпу на лицо, Вильгельм решительно зашагал в сторону своей церковной школы, неподалеку от которой и находилась мастерская приезжего художника.
Его путь лежал через городскую площадь. Здесь обычно бывало людно даже в ранний час, но сейчас не было ни души. В северной части площади располагался эшафот. Бросив взгляд на это сооружение, Вильгельм вспомнил, как однажды наблюдал здесь казнь. То был день казни какой-то важной персоны и на эшафот был наброшен покров из черного сукна, сейчас же был виден лишь грубый каркас сооружения, состоящий из обшарпанных досок и потемневший от крови, которую невозможно было ничем смыть. Еще один памятник человеческой жестокости. Богатое воображение юноши вдруг нарисовало ужасную картину его собственной возможной казни: похоронный звон и шепот толпы, лазурное небо с низкими облаками, солнце, светившее даже в день проклятие и отсвечивающее в волосах столпившихся вокруг зевак... «Не бывать тому, я еще поживу», - пальцы рук Вильгельма сжались с такой силой, что суставы побелели. Он отвернулся от этой машины смерти, наполненный отвращением, ужасом и ненавистью и быстро, почти бегом, ринулся прочь. Вскоре на его пути стали попадаться редкие прохожие. Судя по виду, это были мелкие торговцы, спешившие со своим незамысловатым товаром на рынок. Они не представляли для Вильгельма особой угрозы.
Подходя к району, в котором располагалась церковь и место обитания его приятеля-художника, Вильгельм стал вдвойне осторожен: здесь был слишком высок риск оказаться узнанным. Миновав со вздохом облегчения последние метры, Вильгельм аккуратно затворил за собой ворота, и, взявшись рукой за огромное кольцо ручки на дверях, постучал им по дереву. Безрезультатно. Юноша приложил ухо к дверям - ни шороха, будто в могиле. «Скорей всего, этот ленивец еще спит», - подумал про себя Вильгельм и подошел к окну, пытаясь разглядеть обстановку в доме. Ничего не рассмотрев, кроме темных неясных силуэтов, он вскоре вернулся и вновь постучал в дверь, уже гораздо смелее, подкрепив свои действия парой увесистых пинков ногами по несчастной двери. И тут – о чудо – дверь распахнулась, и его взору предстало заспанное лицо Густава, глаза которого мгновенно округлились при виде юноши. Он хотел было что-то сказать, но расторопный Вильгельм, приложив палец к губам, быстро прошмыгнул в дом. Лишь притворив за собой дверь и заперев ее на тяжелый засов, он обернулся, встретившись еще раз глазами с недоумевающим взглядом художника.
- Я, конечно, не чаю услышать от вас объяснения вашему поведению, - заговорил вдруг хрипловатым голосом Густав, - но все же потрудитесь сказать мне, что вы делаете в моем доме в столь ранний час? – Густав попытался придать своему голосу немного строгости, но одного взгляда на этого милого юношу, хватило, чтобы Вильгельм добродушно расхохотался, хватаясь за живот и сдерживая приступы смеха. Молодой художник был облачен в несуразный потрепанный длинный халат из бледно-розового атласа, на голове его был нахлобучен ночной колпак, а в руках он держал огарок потухшей уже свечи. Рот Густава был приоткрыт и напоминал Вильгельму ни что иное, как букву «о».
- Простите, Христа ради, мой неожиданный смех, - Вильгельм все еще давился от судорожного приступа веселья, - я пришел поговорить с вами. Он взял себя в руки и посерьезнел. - Мне не к кому больше пойти, мне думается, что не осталось в этом городе у меня более друзей, вы – Вильгельм выразительно посмотрел в глаза Густаву – Вы, - моя последняя надежда.
- Проходите в дом, не пристало гостю стоять на пороге, - смущенно пробормотал художник, там и поговорим. Он указал в направлении комнаты, в которую предлагал пройти. Вильгельм кивнул и последовал за хозяином, с интересом рассматривая прислоненные к стенам картины и эскизы. На одной из них Вильгельм угадал свой собственный образ, что заставило его самодовольно улыбнуться.
- Вы голодны? – внезапно спросил его художник.
По всем правилам приличия Вильгельм должен был сказать твердое «нет», но вместо этого он закивал головой и сказал:
- Да-да! Причем очень (это слово он подчеркнул интонацией) сильно!
Буквально через пару минут перед ним на большом красном блюде красовались остатки жареного цыпленка, орехи, виноград, свежий хлеб и бокал красного вина, источавшего изумительный аромат. Его желудок при виде таких лакомств мгновенно отозвался голодным урчанием. Наплевав на остатки гордости и приличия, Вильгельм жадно набросился на еду. Давненько он не знал такого пиршества. Теперь, глядя на Вильгельма с невероятной быстротой уплетающего хлеб, обгладывающего начисто куриные косточки и перемазавшегося в красном вине, улыбался уже Густав. Когда трапеза гостя начала подходить к концу, художник впервые заговорил.
- Вильгельм, вы должны знать, что я… не верю во все те мерзкие слухи, которые ходят по городу про вас и падре Давида… Людям свойственно додумывать недодуманное и досказывать недоговоренное, вот они и стараются на славу. У падре всегда было много врагов. Ни для кого не секрет, что святой отец давно метил в более высокий церковный чин, что вызывало у многих желание скомпроментировать его, опорочив его светлое имя. Вильгельм перестал жевать и прожигающим нетерпеливым взглядом уставился на Густава.
- Что вы знаете о падре? – прошептал он. – Расскажите мне все, что вам известно, умоляю вас, расскажите мне все, что вы слышали и знаете о нем.. обо мне.. что говорят? Что мне грозит? Где отец Давид? – Вильгельм, вдруг резко поднялся с места и … встал на колени перед художником.
- Мой милый, хороший, добрый друг, скажите же скорей, не томите меня! – юноша умоляюще заглянул в карие глаза молодого человека и накрыл своими руками его колени, - расскажите мне все, что вам известно, и я сделаю все, что вы захотите…
Густав внезапно покраснел до корней волос:
- Встаньте тотчас же с колен, вы, верно, сошли с ума... Мне ничего не нужно от вас, не понимаю, как могли вы подумать обо мне так низко, - Густав оттолкнул руки Вильгельма, - теперь я вижу, что вы более склонны слушать волю сердца и чувств, нежели голос разума. Поймите, я желаю вам лишь добра, а оно всегда бескорыстно, иначе бессмысленно… Сядьте и успокойтесь, тогда я расскажу вам все, что знаю. Вильгельм послушно сел, ни на секунду не сводя взгляда с молодого художника.
- В то утро, когда по городу пронесся слух о совращении вас падре, - Густав прокашлялся, - он тотчас же направился в храм. Он исповедывался там у падре Лоренцо. Я не знаю, о чем говорили они с отцом настоятелем после исповеди, но говорят, что последний был в жутком гневе. Позже до меня долетели слухи, что наш падре якобы признался ему в свершении одного из смертных грехов. Его проступок надлежало, прежде всего, рассмотреть в узком церковном кругу, и лишь затем передать дело на рассмотрение суда инквизиции. Мне посчастливилось присутствовать на рассмотрении дела падре судом церкви в качестве свидетеля. Разумеется, я все отрицал и пытался, как мог, придать делу отца Давида положительную окраску… - Густав замолк.
- Прошу, продолжайте дальше, – нетерпеливо подгонял его Вильгельм.
- Я хотел вам сказать, что падре держался удивительно стойко, уверенно и спокойно. Он даже находил в себе силы шутить и бравировать. Воистину, я слышал невероятное множество оскорблений в его адрес со стороны знавших его церковных служащих. Они посыпались на бедного отца Давида сразу после того, как отец Лоренцо произнес свою речь. Он говорил о том, что падре оскорбил священников, оскорбил все людские права, нарушил уставы церкви. Что он пополнил позорную плеяду продажных, разнузданных и бесчестных священников и монахов... Что душа его отныне – логово всех пороков, обиталище демонов, и имя ему – сатана! – глаза Густава гневно сверкнули, - тогда же отец Леонард обозвал его мерзким содомитом, подобные же и более худшие оскорбления посыпались на падре со всех сторон… Помню, падре ему ответил тогда, возразив на упреки в содомии со свойственным ему юмором: «Дал бы Бог, чтобы я знал столь благородное искусство, потому что мы знаем, что им занимался Юпитер с Ганимедом в раю, а здесь на земле им занимаются величайшие императоры и наибольшие короли мира. Я низкий и смиренный человечек, который и не мог бы, и не сумел бы вмешиваться в столь дивное дело». Как ни странно, это его замечание было встречено всеобщим хохотом, - Густав улыбнулся, - после прилюдного унижения, падре должны были доставить под арест, чтобы он дожидался суда священной инквизиции уже в кандалах. Его посадили в повозку. Мне удалось попрощаться с ним и перемолвиться парой слов. Он сказал тогда, чтобы я не бросал вас, и что вы ни в чем не повинное дитя… Он передал вам вот это, - Густав снял с шеи большой позолоченный крест и осторожно вложил его в раскрытую руку Вильгельма, - затем падре сел в повозку и вскоре она скрылась за углом. Больше я его не видел. Всем известно уже, что когда повозка подъехала к месту заключения, отца Давида в ней уже не было. До сих пор никто не знает точно, что с ним случилось. Говорят, что он сумел подкупить перевозчика. В любом случае, я уверен, что он в безопасности…
Вильгельм смотрел на большой крест, лежащий на его руке: на его внезапно обрушился шквал воспоминаний и переживаний. Вот его первая исповедь у падре и свет от нее, свет настоящей священной веры, поселившийся в его детской душе, без всяких вымыслов и прикрас. Вот исполненное полнотой радости бешено скачущее сердце, когда он пел, старательно выводя мелодию «Аве, Мария», а вот глаза падре недавней ночью, впивающиеся в него и горящие страстью, и его сердце, пугливо вздрагивающее, когда уста целовали смутные формы в темноте, руки осязали горячую кожу, сплетались ноги, и бытие было телесно и так прекрасно… Вильгельм поднял полные слез глаза на Густава, затем снова посмотрел на крест и разрыдался. Молодой человек сочувствующе и скорбно посмотрел на Вильгельма, затем обнял его, ласково гладя по голове, по спине, шепча всякие глупости на ухо, успокаивая, словно маленького ребенка до тех пор, пока плечи юноши не перестали вздрагивать в его объятиях, пока тот не затих...
Вскоре Вильгельм покинул дом приветливого хозяина. После его ухода Густав долгое время сидел неподвижно, о чем-то размышляя, напряженно сдвинув брови. Уже давно рассвело, и художник вдруг понял, что с утра он еще ничего не ел. Ранний гость опустошил почти все его запасы еды, и теперь Густаву следовало идти за едой в лавку донны Франчески. Он быстро переоделся и уже на выходе запустил руку в карман плаща, висевшего при входе, чтобы нащупать кошелек с последней выручкой. Каково же было удивление молодого человека, когда он не обнаружил там ни единого признака присутствия денег! Он обшарил все карманы и даже пару раз с силой тряхнул плащ, в надежде, что оттуда вывалится хоть один золотой флорин , но все было тщетно. Густав медленно осел по стене. Вот так незадача, неужто он, всегда такой педантичный и аккуратный, умудрился потерять деньги? Или… Густав расхохотался, вдруг вспомнив про своего раннего гостя, крутившегося и «танцевавшего» рядом с его плащом с утра. Но нет… Вильгельм не мог, он не таков, конечно. В любом случае, молодому человеку предстояло теперь поломать голову над тем, где раздобыть средства к существованию.
В это время Вильгельм шагал по направлению к дому, весело насвистывая себе под нос какую-то песенку. Этой мелодии радостно вторили в такт побрякивающие и позванивавшие в его кармане золотые флорины. Совесть его совершенно не мучила. Для себя он решил, что просто берет у своего друга в долг. Ведь Густав не зря пообещал падре позаботиться о нем и теперь, сам того не ведая, сослужил Вильгельму великолепную услугу, «снабдив» его деньгами, которые были так нужны юноше для выполнения его плана. С неба накрапывал дождь, вдалеке грохотали короткие раскаты грома. «Похоже, приближается сильная гроза», - подумал Вильгельм, - «успеть бы добраться до дома». Но до дома было еще далеко. Вскоре юноша вышел к месту переплетения узеньких улочек, темных даже в солнечный день из-за свисающих крыш домов, которые стояли близко, почти соприкасаясь друг с другом. Посреди мостовой была выдолблена небольшая сливная канава, в которую выливались отбросы, и Вильгельм перешагнул ее, задрав голову и зажимая нос платком. Сверху из кухонь шли более приятные запахи от готовящихся кухарками блюд. В целом эта улица была даже красива (Вильгельм сравнивал ее с местом, где жил сам). Здесь располагались в основном богатые, хорошо ухоженные дома, принадлежащие коммерсантам, банкирам и ростовщикам из Рима, Милана и Генуи. Почти каждый подъезд был украшен красочной вывеской, свидетельствующей о роде занятий проживавших в нем людей. Начался ливень, сила ветра возросла. Несмотря на непогоду, Вильгельм продолжал глазеть на красивые здания, дорогую обстановку и лепные потолки с позолотой, которые можно было разглядеть сквозь широко открытые окна, на красные флюгеры на остроконечных крышах, вертящиеся на ветру. Засмотревшись, он вдруг наступил на крышку люка. Стук падающей крышки смешался с сильным ударом грома и заставил Вильгельма вздрогнуть: на радостях он совсем забыл об осторожности. Удары молнии следовали один за другим и, когда Вильгельм дошел до угла улицы, полил такой сильный дождь, что юноша мгновенно промок до нитки. Под его ногами образовалось множество ручьев, превращавшихся за несколько минут в огромные лужи. Вильгельм принял решение переждать дождь в небольшом кабаке, располагавшемся через дорогу. Он осторожно приоткрыл дверь в заведение и осмотрел помещение. Посетителей почти не было, лишь в самом отдаленном углу сидело четверо итальянцев, о чем-то увлеченно спорящих между собой. Вильгельм снял мокрый плащ и уселся спиной к постояльцам. Он не знал, что ему заказывать и стоит ли это делать вообще, ибо по-прежнему боялся быть узнанным, поэтому просто решил посидеть тихо и незаметно, пока не кончится самый сильный дождь. Внезапно юноша услышал шаги за своей спиной и непроизвольно напрягся.
- Простите, не вы ли обронили шляпу? - услышал Вильгельм до боли знакомый молодой голос, от которого его сердце просто ушло в пятки. Он медленно обернулся. Перед ним стоял его бывший друг Франческо.

* * *

Спустя несколько часов Вильгельм сидел в сумрачном захламленном кабинете отца, на жестком стуле рядом с креслом, и теребил пальцами край своего синего плаща. Он ощущал какую-то странную расслабленность и безразличие ко всему, в том числе и к собственной судьбе. Наверное, всему виной была атмосфера этой странной комнаты, которая, казалось, была наполнена каким-то старческим романтизмом, обреченностью, одиночеством, духом покоя и мучительно-сладкой тоски. Он не был здесь очень давно. Раньше он не замечал того, что видел теперь: он не замечал разбросанных по полу книг, растрескавшегося камина, облезлых стен и почти приятного запаха теплой сырости и сушеного винограда. Теперь же он сидел, впитывая в себя этот знакомый воздух, и смотрел на отца, который развалился в кресле, скрестив ноги и медленно выпуская клубы дыма изо рта.
- Ты знаешь, для чего ты мне нужен здесь,- сказал он.
- Лучше бы мне того не знать, - сказал Вильгельм, настойчиво вглядываясь в лицо отца, который упорно избегал его взгляда.
- Лучше бы ты молчал, сынок. Само твое рождение было для нашей семьи огромным позором, так теперь ты умудрился и второй раз опозорить меня своим непристойным поведением. Благодари Бога, что я взял тебя к себе. Иначе тебя ждала бы незавидная судьба.
- Неужели вы так ненавидите мою мать? Почему я должен расплачиваться за ее грехи? Неужели вся моя жизнь…
- Твоя жизнь - это ошибка. Ты наверное не знаешь этого, но я хотел, чтобы твоя мать отдала тебя на воспитание другим людям. Однако она отказалась наотрез. Упрямая была девица. А ты, чего ты теперь хочешь? Чтобы я жалел тебя?
- Я хочу вернуться к сестре, - уверенно сказал Вильгельм, - я ведь принес вам столько позора, отец. Зачем вам такая обуза?
- Не твое дело, - резко оборвал его Генрих, - зачем ты мне нужен. В любом случае, лишние рабочие руки нам не помешают. Ты еще поблагодаришь меня за то, что я сделал для тебя когда-нибудь. Поверь, сынок.
- Я не думаю, что можно быть благодарным за презрение.
- Ты думаешь, я презираю тебя? - сказал отец, со стуком опуская трубку на стол. Он взглянул на Вильгельма с таким непониманием и обидой, что тот невольно улыбнулся уголками рта.
- Вы же сами сказали, что я позорю вашу семью. Да и моя мать…
- Не будем говорить о ней, - сказал Генрих, устало потирая пальцами брови.
Вильгельм пожал плечами и отвернулся. Все было совсем не так просто, как ему казалось раньше. Теперь он вспомнил, что когда он жил здесь, отец почти не появлялся. Он, как и сейчас, проводил большую часть времени в своей комнате, ни с кем не разговаривая и мало интересуясь жизнью дома. Однако порой он появлялся, чтобы отчитать своих детей за какие-нибудь проступки, или чтобы дать им поручение. Вильгельм не помнил, чтобы разговаривал когда-нибудь с отцом вот так, как это было теперь. Он даже с трудом припоминал эту комнату, в которой он был всего один или два раза. Гораздо лучше он помнил трех своих сестер и двух братьев. Он проводил с ними большую часть времени. Особенно ему досаждали Альберто и Марио: они жестоко издевались над ним, не раз даже били и заставляли делать разную неприятную работу, которую поручал им отец. Вильгельм, конечно, не жаловался: он знал, что расскажи он отцу о тех унижениях, которые ему приходилось терпеть, все могло бы стать только хуже. И он молчал: а сестры делали вид, что не замечают его положения, про себя, конечно, укоряя братьев, но и боясь предпринимать что-либо против них. Однако когда одна из сестер вышла замуж, она взяла Вильгельма с собой против воли отца, который после этого ни разу не осведомился об ее здоровье. Похоже было, что его совершенно не интересуют события в доме. Он жил какой-то своей жизнью, далекой от жизни детей. Он никогда не знал, сколько у него денег. Он не занимался хозяйством, хотя и отчаянно пытался играть роль хозяина, особенно во времена нужды. Он наивно верил, что сыновья любят его и уважают, как никого на свете. Он не мог знать, что они втихаря подсмеиваются над ним, радуясь его отрешенности, которая позволяла им заправлять всеми делами, лишь изредка проявляя фальшивую покорность.
Отец снова взглянул на Вильгельма совершенно бессмысленным, нечитаемым взглядом и слабым движением руки указал ему на дверь. Это не было приказом: это был задумчивый жест усталого человека, который не хочет никого видеть. Когда Вильгельм неуверенно встал, высокомерно опустив глаза, отец глядел на него робко сквозь пальцы, которыми он закрывал глаза, и чувствовал, как неприятная темная тяжесть заполняет его сердце, не давая глубоко вздохнуть. Когда Вильгельм исчез за дверью, и послышалось тихое поскрипывание пола в коридоре, его отец привстал с кресла, чтобы поднять потрепанную книгу, название которой гласило: «Основы алхимии». Он бережно взял ее в руки, открыл на случайной странице и начал читать. Однако вскоре Генрих заснул, не в силах больше бороться со своей слабостью.
На следующий день объявился Альберто: он пришел изрядно пьяным, и спал в саду, когда его заметил там Вильгельм. Отец уже успел поручить ему кое-какие дела, и он весь день торчал под еще жарким солнцем, собирая виноград. Когда он увидел своего братца, то не преминул тут же сообщить об этом отцу, который, естественно, уже знал обо всем, что произошло позапрошлой ночью в комнате на втором этаже. Да, он знал, но все же в какой-то мере сомневался в правдивости слов Вильгельма. Его подозрительность временами обострялась, что, впрочем, помогало ему при его уединенном образе жизни все-таки сохранять какой-то авторитет в глазах детей. И теперь, выслушав младшего сына, он только медленно кивнул головой, и сказал, что воздаст всем по заслугам. Что это могло значить, Вильгельм так и не понял. Он по своей наивности было решил, что наказание падет, естественно на брата, который виноват и в вине которого, вроде как, не было причин сомневаться. Но Генрих думал иначе. Ему в глубине души не очень-то хотелось сурово расправляться с Альберто, что бы он там не сделал. «Ну и что», - думал он, - «даже если все было именно так, и он хотел совратить собственного брата, что, это, собственно, меняет? Он всегда был подозрительно скрытен, так что я не удивлюсь, если он занимается еще чем-нибудь похуже. Какое мне дело до того, что он вытворяет с этим мальчишкой?».
Итак, увидев Альберто, который лежал, уткнувшись лицом в яблочные очистки, и мирно похрапывал, Вильгельм раздраженно бросил корзину с виноградом и отправился в комнату к отцу. Тот, как всегда сидел в своем любимом кресле, и спал.
- Отец, - окрикнул его Вильгельм. Генрих что-то пробурчал, продолжая спать. Тогда юноша легонько потряс его за плечо. Старик в недоумении открыл глаза и тут же нахмурился.
- Ну что тебя от меня надо? Кстати, не забудь, что тебе прополоть грядки, - проворчал он, делая вид, что снова засыпает.
- Послушайте, отец. Дело в том, что вернулся Альберто.
- Где он?
- Он… в саду.
- Так что ж ты не зовешь его? - Генрих нервно запахнул свой халат.
- Понимаете… он пьян. Он спит там. Я … просто хотел вас спросить….
- Матерь Божья, неужели ты опять пришел жаловаться на брата? – старик всплеснул руками и даже закашлялся от расстройства. Вильгельм невольно опустил глаза, замявшись.
- Вовсе нет, - соврал он, и цепким взглядом окинув неряшливую обстановку комнаты, продолжил: - Я просто хотел…тут порядок навести. Вы ведь никогда не убираете тут. А комната, как я вижу, могла бы быть вполне уютной – стоит только чуть-чуть по-другому расставить мебель, - Вильгельм замолчал, глядя в глаза отцу. Тот смотрел на него с какой-то недоверчивым любопытством, чуть приоткрыв рот.
- Так вот, я подумал, что вполне можно было бы поставить в тот угол сервант, который пылится у вас на втором этаже. Там же я нашел пару ковров, которые будут очень хорошо смотреться в этой комнате. Взгляните-ка, сколько здесь пыли, - он провел пальцем по довольно изящному столику рядом с креслом, - ведь это вредно для вашего здоровья, отец! Да и книги не мешало бы куда-нибудь убрать. А то о них в темноте можно споткнуться ненароком….
- Что ж, - протянул отец, - я как-то не думал об этом…. Я никогда не думаю о порядке. Здесь так темно! И очень сыро. Я начал кашлять из-за этого… а мебель, она действительно не помешала бы здесь. Очень не помешала бы. Но что ты предлагаешь делать с темнотой?
- Я предлагаю хоть иногда открывать ставни, - улыбнулся Вильгельм.
- Раз уж ты так хочешь, то займись уборкой прямо сейчас. А я пока посижу в саду, благо там, похоже, никого нет.
- Ну да, там нет никого, кроме Альберто. Правда, он вам не помешает: он спит мертвым сном.
- Чертов пьяница! - сказал Генрих, поднимаясь с кресла, - он весь в меня. Кстати, что ты там хотел сказать насчет него?
- Если вам нетрудно, отец, постарайтесь разбудить его совесть. Мне безумно жаль этого пропадшего человека: вы ведь знаете, до чего он дошел… Он не стесняется лгать собственному отцу! Именно нечистая совесть заставила его сбежать в ту ночь, когда вы нашли меня. Стал бы он сбегать от вас просто так? Все-таки он мой брат, и я хочу ему добра, несмотря на то, как он поступал со мной. Поэтому поговорите с ним, пожалуйста… - Вильгельм замолчал, устремив на отца нежный, полный праведного стремления взгляд.
- Ты прав, сынок, ты прав, конечно… - тихо сказал Генрих, чувствуя себя полнейшим негодяям по отношению к младшему сыну, - Я должен что-то решить насчет него. Я подумаю над этим. А ты пока займись моей комнатой.
Когда отец вышел, Вильгельм уселся в его кресло, засунув в рот трубку, и подумал: « Так-то братец, ты оказался не так ловок, как я. Посмотрим теперь, как ты выкрутишься». Он усмехнулся и подбежав к окну, распахнул ставни. Беззаботный поток света хлынул в комнату, наполнив ее неожиданно яркими красками.

* * *

Переустройство комнаты заняло почти весь день. К вечеру Вильгельм настолько вымотался, что добравшись до постели, тут же погрузился в сон. Занятие по обустройству комнаты нравилось ему гораздо больше, чем собирание винограда. Чтобы притащить сверху сервант, ему пришлось долго уговаривать обеих сестер помочь ему (от Марио помощи ждать было нечего, к тому же он целый день где-то пропадал), однако они так ворчали и чертыхались, спуская его по лестнице, что юноша с трудом заставлял себя молчать, дабы не остаться без помощниц. С коврами дело обстояло не лучше: принести их он вполне мог и один, но они оказались настолько пыльными, что он вытряхивал их более получаса. Он даже успел заштопать дырки в обшивке на старом кресле, а поскольку он совершенно не знал как это делать, то ему снова пришлось обращаться за помощью к сестрам, которые с женским превосходством объяснили ему, что к чему. Потом он подметал пол, протирал сервант, начищал до блеска столик, подумывая о том, как в дальнейшем можно покрасить стены, и убирал увесистые стопки книг.
В это время отец находился в саду с корзиной винограда на коленях. Он то и дело отрывал от ветки по нескольку виноградин и отправлял их в рот, наблюдая, как еще не до конца протрезвевший Альберто собирает сливы. Его сын очнулся примерно через два часа после того, как Генрих пришел в сад. Он неуклюже поднялся с земли, отряхивая штаны и смахивая с лица прилипшую яблочную кожуру.
- Папаша? - сказал он, уставившись на Генриха, который слегка задремал, сидя в плетеном кресле, убаюканный звуками природы, - Я вообще… ну, это… извиняюсь, - он поднял руки в знак того, что не хочет ему мешать, и, прихрамывая, направился прочь из сада.
- Постой, Альберто, - донесся до него голос отца,- мне нужно с тобой поговорить. Подойди-ка. Мужчина неохотно повернул назад и остановился в двух шагах от старика.
- Вильгельм рассказал мне о том, как ты с ним обращался. Он сказал мне, что ты вел себя с ним непристойно и…
- Ложь! - перебил его Альберто, - как вы можете верить ему?
- Так или иначе, - продолжал Генрих, - ты почему-то не пожелал открывать мне дверь, когда я ночью колотил в нее что есть мочи, а вместо этого позорно сбежал, не оставив мальчишке даже ключа. Что-то тут не сходится, милый мой… Ты заслуживаешь наказания хотя бы за то, что так долго заставил меня ждать, не отзываясь тогда на мои крики. Я уж не говорю про то, что ты, возможно, задумывал против меня…
- Я ничего не задумывал, папа. Он…. Ты бы знал, как он дерзко вел себя со мной у сестры. Да и она хороша! Грубила мне так, будто я не имею права появляться в ее доме! Этот мальчишка… он совершенно несносен. Вы говорите, что я лжец, но вы бы видели как изгалялся он, лишь бы я не заметил любовника в его постели! Неужели вы еще можете его оправдывать?
- Могу, - спокойно ответил Генрих, игнорируя пылкую речь сына, - А тебе, я думаю, не помешало бы заняться садом. Сливы-то, глядишь, испортятся. Давай-ка, берись за работу, хватит пьянствовать.
Альберто молча посмотрел на отца исподлобья, не в силах скрывать обиду, прожигавшую его сердце. Его лицо побледнело, бледно-серые глаза стали совсем ледяными и бесцветными. Еще не совсем прояснившееся сознание вмещало только одну пылающую мысль, и ее была мысль о мести.
Уже засыпая, Вильгельм услышал тяжелые шаги брата, который, по всей видимости направлялся в свою комнату. Юноша невольно напрягся, прислушиваясь к шагам и чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Но вскоре шаги затихли и мир снова окутала безмятежная ночь, не нарушаемая звуками города. Вильгельм вспомнил о своей сестре, которая сейчас была в отъезде и совсем ничего не знала о его злоключениях. Нельзя сказать, чтобы он очень любил ее: она (впрочем как и все члены их семьи) обладала достаточно непростым характером, который порой выводил Вильгельма из себя. Они ругались, по меньшей мере, раз в неделю: и это при том, что юноша всегда старался отмалчиваться, не реагируя на упреки сестры. Однако она обладала удивительном даром выводить из себя кого угодно, так что в конце концов он начинал раздраженно отвечать ей, что, в конечном итоге выливалось в грандиозный скандал. Разнять их тогда мог только спокойный муж сестры, который, наверное (по крайней мере, так думал Вильгельм), потому и отважился стать мужем такой женщины, что обладал совершенно железными нервами и спокойствием, которое могло сравниться только с философским равнодушием мудреца. И все-таки, несмотря на все это, Вильгельм чувствовал, что скучает по ней. В периоды затишья, когда они уживались довольно мирно, он ощущал к сестре какую-то нежность, и невольно льнул к ней, как к единственному человеку, которому он нужен. Теперь же он остался совершенно один. Ему некуда было возвращаться. Когда сестра вернется, она, конечно, сразу же узнает о его позоре. Возможно, она начнет его искать, возможно, махнет рукой на такого непутевого юношу, который не принес ей ничего, кроме хлопот. Вильгельм, безусловно, предпочел бы второй вариант: ему совсем не хотелось перед ней отчитываться. Во всяком случае, он точно знал, что не сможет глядеть ей в глаза после того, что случилось у нее в квартире. Но и оставаться в доме у отца представлялось не очень приятной перспективой. Он чувствовал, что жить здесь станет только труднее после всего, что произошло сегодня: даже если ему удастся окончательно смягчить отца и завоевать его расположение, это никоим образом не поможет ему защититься от брата. Тот станет ненавидеть его только больше, придумывая все более и более изощренные и жестокие способы мести, и в конце концов, это плохо кончится для них обоих. Поэтому он решил, что долго оставаться в этом доме не будет. Если он захочет уйти, его не сможет удержать никто, ни Бог, ни даже сам Дьявол, и уж тем более - отец.

* * *

- Сеньора Леонарда! Вы слышали уже про нашего падре? – на всю улицу заголосила полная немолодая женщина, обращаясь, по всей видимости, к своей соседке. Она сильно жестикулировала при разговоре, лицо ее было так искажено, будто она проглотила лимон.
- Говорят, он совратил совсем молоденького мальчика, который вдобавок был его учеником. Брат мальчишки застал преступника на месте и задал ему хорошую трепку.
- Донна Франческа, про нашего падре все уже «знают». Пресвятая Дева Мария! Мы с Филиппе даже не хотим верить в эти слухи, мы столько лет исповедовались у падре Давида. Я его помню совсем молоденьким, - сеньора Леонарда укоризненно покачала головой. Говоря, она немного растягивала слова, которые хотела выделить в своей речи.
- Добрейший человек, улитки ногой не раздавит, да мухи зря не убьет. А вы все болтаете-болтаете, - сеньора Леонарда взмахнула руками, - Все сейчас такие, к женщинам не ходят, предпочитают мальчиков! А вы на женщин посмотрите вокруг. Красят волосы в рыжий цвет лошадиной мочой, а потом удивляются, что зловонные испарения отвращают от мужчин. Злые как змеи. А были бы добрыми, да ели бы побольше, чтобы пышными формами распалять мужское сладострастие. И веры совсем нет, прости нас Боже! Не клевещите на падре, донна Франческа, посмотрите вокруг!!
- Хотелось бы верить, сеньора Леонарда!! Но не зря говорят, что падре сбежал из монастыря и долго пил вино, что он потерял веру в Бога. Где дым, там и огонь, соседка. Мальчишку только почто сгубил, старый сладострастник? Вся провинция помнит, как давеча мужской притон, прибежище разврата, разогнали. Всех оскопили, а юнцов до четырнадцати изгнали обнаженными из города!! То ли ждет теперь мальчишку…
Так говорили женщины, так говорил город. Светское государство эпохи Возрождения, в лице самовластно правившего Козимо Старшего, происходившего из рода Медичи, взяло на себя право судить и осуждать мужскую любовь, при этом казня содомитов. Мужское население Италии намного превосходило женское, что было одной из причин торжества запретной любви. Содомия считалась врагом государства, церкви и общества, ибо напоминала властям о греческой цивилизации, где наряду с художественным совершенством царил повсеместный разгул и гомосексуализм, возведенный в ранг государственной политики. Расцвет греческого искусства стал его закатом - государство, утопив духовность в пороках, не смогло физически защитить себя от нашествия варваров. Италия боялась. Церковь наказывала. Страхи и подозрения трансформировались в репрессии и угнетения, убивая подчас неповинных людей. Альберто вынес грех на всеобщее обозрение, и падре отныне превратился в уголовника. Если бы он был одним из рядовых граждан, возможно наказание его смягчилось. Но он был слишком близко к Богу в понимании людей, а оттого заслуживал смерти. Вопреки желанию горожан, отец Давид не был казнен, ибо он бежал. Хотя слово «бежал» не слишком хорошо характеризовало его положение, он - скрывался. Скрывался в том же городе с пыльными, узкими и душными улочками, в котором прожил последние двадцать лет и в котором, однажды оступившись, провел ночь в чужом доме, предчувствуя уже тогда свое падение…
Молодые женщины, недавно искупавшиеся в студеной реке, сгрудившиеся в кучки, беззаботно хохотали. Их смех взрезал воздух под аккомпанемент трели чьего-то кенаря. Группы подростков без причин то и дело пробегали улицу. Двое мужчин нестройно пели, возвращаясь из кабака, держа в руках прихваченные из лиловых винных погребов разноцветные винные бутылки. Скрипели на ветру чьи-то окна. Чуть позже в оконном проеме появлялось суховатое и жуткое лицо крестящейся итальянки, закрывающей ставни... На пустыре выли собаки. На маленький итальянский город опускалась ночь, укрывая темным туманом верхушки остроконечных домов, добиваясь полной растворенности всего и во всем.
- Свет, позорящий свет…все кончено, едва начавшись, нет выхода, лишь смерть… - несуразно бормотал Вильгельм, мучительно стискивая виски руками. Кораблекрушение одиночества и неудач. Он снова потерпел его. Юноша сидел на полу в грязной душной комнате. Дверь была заперта на ключ. Он не мог открыть ее. Сперва он колотил в нее руками и ногами, но затем бессильно сполз спиной вниз, зажимая рот в истерическом смехе, переходящем в судорожные рыдания. Это было утром. Сейчас, держась за стены, он поднимался с пола и подходил к окну. Слишком высоко, чтобы прыгать... На окне лежал небольшой осколок старого зеркала. Вильгельм, отчего-то с опаской, протянул руку, чтобы захватить этот жалкий кусочек и поднести его к своему лицу. Он не узнал себя. Бледное лицо было расцвечено парой синяков и ссадин. Одежда была разорвана. Утром, когда брат почти до полусмерти избивал его, он даже не заметил, как треснуло по швам старое сукно. Теперь оно оголяло его худое плечо. Присмотревшись к себе лучше, он заметил напоминания о предыдущей ночи – темные следы от поцелуев на своей шее. Это заставило его улыбнуться. Он нежно провел рукой по синим отметинам, и устало облокотился на подоконник. Кружилась голова: он ничего не ел с самого утра. По всей видимости, Альберто решил сморить его голодом. «Возможно, оно и к лучшему», – подумал Вильгельм, опускаясь на колени, а затем ложась на какое-то тряпье у окна. Он решил попытаться заснуть, ибо ждать тяжелых шагов брата за дверью и бояться более было невыносимо. Через несколько минут юноша погрузился в тяжелый сон.
Когда наступила полночь, Вильгельм проснулся от какого-то резкого звука. Он открыл глаза. Все его тело было мокрым от пота, ему казалось, что он просто задыхается. Целый день стояла удушающая жара, и даже сумерки не принесли прохлады. Вскоре в давящей и непроницаемой тишине ночи раздались раскаты грома. «Вот что меня разбудило», - подумал про себя Вильгельм. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. Внезапно дверь в комнату распахнулась, и на пороге появился его сводный брат.. Юноша резко сел и широко открытыми глазами уставился на высокую темную фигуру в дверном проеме. Сердце бешено колотилось. Вильгельм понимал, что, что бы сейчас не произошло, он не сможет сопротивляться, поэтому изо всех сил пытался успокоиться, терпеливо ожидая развития событий и готовясь в душе к очередной порции побоев. Тот, между тем, своей вальяжной походкой подошел к нему, сел рядом и тихо, но отчетливо сказал:
- А теперь поговорим о твоих обязанностях…
Вильгельм ни на малейшую толику не догадывался о том, что задумал совершить с ним его старший брат. Лишь когда Альберто, повернув ключ, закрыл за собой дверь и подойдя к нему, схватил за волосы. Когда почувствовал жадные руки у себя под рубашкой, до него вдруг дошел весь ужас происходящего…

* * *

Отец Вильгельма сидел в своем старом кресле с засаленной, местами рваной обшивкой и думал о жизни, набивая табак в трубку. Он много курил, он много пил, и совсем мало занимался делами. Самым большим его увлечением были книги: он читал все подряд, не глядя даже на название произведения, и целыми вечерами, иногда и ночами - до самого утра - просиживал за очередным романом. Он читал, сидя в своем плетеном кресле, скрестив ноги и положив книгу на столик рядом с ним. Если в это время кто-то из домочадцев заходил в комнату и окликал его, он лишь медленно кивал, даже не шевельнувшись. Спрашивать его о чем-то было бесполезно: обычно он не реагировал даже на крики и ругань. Он лишь слегка морщил брови, и можно было заметить, как он беспокойно мусолит пальцами край страницы. Впрочем, его редко кто беспокоил: обычно дети знали, что в определенное время отец уединяется в своей комнате, заваленной стопками книг, и предпочитали решать все вопросы без него. Постепенно они стали все реже и реже к нему обращаться, а он - реже и реже заниматься делами дома. Возможно, дело было в подступающей старости, которая давала о себе знать болью в спине, на которую он непрестанно жаловался. Вся работа в саду и на поле теперь была оставлена трем его сыновьям и двум сестрам. Они выбивались из сил, но не все равно не успевали всего. Зато они успевали постоянно ругаться и строить козни: не проходило и дня без перебранок. У каждого на уме была мысль о наследстве: как разделит его отец? Кто окажется в выгодном положении? И каждый старался показать себя в выгодном свете, зная, что без наследства его ждет полная нищета, которую усугубит плохая слава отца.
Генрих закрыл глаза, выпуская струйку дыма изо рта. Сегодня весь день он мучался от похмелья. Голова раскалывалась, а слабость, в последнее ставшая для него привычной, была настолько сильной, что он с трудом мог подняться на ноги. На нем был халат, почти новый: его подарил ему Альберто. Правда, каким образом он достал столько денег (халат выглядел далеко не дешевым) было неизвестно. Но это не волновало Генриха. Чем больше он думал о своем завещании, тем больше убеждался, что большую часть своих сбережений он оставит именно старшему сыну. Да, он был неразговорчив, даже замкнут, немного хитер и, пожалуй, излишне самоуверен, но в нем было то, что нравилось отцу: он всегда выполнял свои обещания. И он всегда делал то, что приказывал отец - без лишних вопросов. Он молчал, когда отец бывал груб ( в отличие от младших сыновей, которые были дерзки), он выносил все его слабости и капризы. Он казался единственным, кто его любит. Неожиданно какой-то необычный звук оторвал старика от размышлений. Он испуганно открыл опухшие глаза и прислушался. Через несколько мгновений звук снова повторился. «Черт бы побрал мои старые уши», - подумал Генрих, - «если это не крик!». Он тяжело поднялся с кресла и вышел из комнаты. На первом этаже, похоже, никого не было. В коридор со двора проникал солнечный свет и доносились мужские голоса. Генрих дошел до конца коридора и остановился, приглаживая седовато-рыжие остатки волос на своей голове. Теперь вместо крика он услышал что-то, напоминающие то ли сдавленные рыдания, то ли стоны, которые сопровождались резким звуком падающих предметов. Они доносились сверху. Вздохнув, Генрих стал подниматься по лестнице. Подъем давался ему с трудом: он то и дело останавливался, переводя дыхания. У него кружилась голова. Когда он, наконец, поднялся на второй этаж, у него вспотел лоб. «Черт бы побрал это вино», - подумал он, - «пора завязывать, а то я умру быстрее, чем на то надеются мои дорогие детишки».
На втором этаже уже давно никто не жил. Когда-то одна из комнат принадлежала матери Вильгельма, но когда она умерла, комнату заперли на ключ. Где он был сейчас, никто толком не помнил… да и кому могло понадобиться открывать ее? Оттуда вынесли почти всю мебель. Ее сожгли по велению Генриха - он не хотел хранить никакой памяти об этой женщине, которую он, даже когда она умерла, презирал и которую считал причиной всех своих бед. Проходя мимо ее комнаты, он снова услышал странные звуки. Они были похожи на шепот, и он сначала даже не поверил своим ушам. Но когда он толкнул дверь, оказалось, что она была заперта. Тогда он постучал в нее, и тогда все звуки резко прекратились. Он постучал сильнее, чувствуя, что несмотря на свое похмельное состояние и туман в голове, начинает злиться. На самом деле он злился редко, по крайней мере, его злость редко выливалась в открытые формы: и он мог быть хладнокровным практически в любой ситуации – в отличие от двух его сыновей, которые легко теряли над собой контроль. Итак, он начинал злиться. Это проявлялось в том нетерпении, с которым он стучал в запертую дверь, за которой очевидно кто-то скрывался.
- Эй, вы! Не молчите! Я в любом случае выломаю эту чертову дверь, так что лучше открывайте по-хорошему! - прокричал он.
Альберто крепко держал брата, зажимая ему рот рукой, которую тот молча пытался укусить от бессильной ярости.
- Отцепись от меня, - почти беззвучно шепнул он Вильгельму, корчась от боли, когда тот впился зубами в его палец. Тот со злобной насмешкой посмотрел на него, делая еще одну попытку вырваться. В это время за дверью снова раздался голос отца, только теперь он звучал гораздо более нетерпеливо и раздраженно.
- Я предупреждаю в последний раз! Открывайте! Неужели это ты, Марио? Опять привел какую-нибудь шлюху, говори!?
Альберто ухмыльнулся, вспоминая безумные похождения своего младшего брата, и решил, что пора делать ноги. Ему совсем не хотелось, чтобы отец застал его с братом в таком двусмысленном положении. Это могло бы навсегда испортить его репутацию в его глазах.
- В конце концов, хозяин я тут или нет? Я вам устрою такую трепку, что мало не покажется! - закричал Генрих, и стены сотрясались от его ударов в дверь. Похоже было, что он пытается выломать ее с разбега.
Альберто отпустил Вильгельма и вылез в открытое настежь окно. Он взглянул вниз – до земли было метра четыре, не больше. Если даже он сломает ногу, это все же ничего не значит по сравнению с тем, что ждало его, если отец все же выломает дверь. Из двух, как говорится, надо выбирать меньшее, а посему не долго раздумывая, Альберто прыгнул вниз. Вильгельм с любопытством выглянул из окна, и, увидев распластавшегося на траве в неестественной позе брата, который с трудом пытался подняться на ноги, одарил его презрительным взглядом. Тот, похоже, действительно упал не очень удачно, однако все-таки встал на ноги, и прихрамывающей походкой поспешил прочь из сада, на улицу, куда угодно, только подальше от разъяренного отца.
- Впервые в жизни, мне кажется, я благодарен тебе, папочка, - тихо сказал Вильгельм, глядя из окна на блекло-желтые деревья сада, за которыми только что скрылась темная фигура. Юноша подошел к двери и сказал:
- Простите, отец, я спал.
- Что? - раздался из-за двери гневный возглас, - Марио? Ты что меня дурачить решил?!
- Я не Марио, отец. Пожалуйста, не сердитесь так, я вам все объясню. Проблема в том, что я не могу открыть дверь. У меня нет ключа.
- Кто же ты тогда? Альберто? Или ты лжешь… – Генрих был озадачен. Этот юношеский голос казался ему смутно знакомым, однако он не мог припомнить, где его слышал.
- Я Вильгельм. Откройте, пожалуйста, дверь.
- Кто? - отец не верил своим ушам. Он даже приложил ухо к двери и попросил мальчика повторить свое имя. И только потом, убедившись, что тот не лжет, он тяжело вздохнул, на мгновение закрыв глаза, и сказал:
- Значит, это ты.

* * *

Настала ночь. Моросил мелкий холодный дождь. Хотелось согреться. Вильгельм прижался к телу мужчины лежащего на его старой кровати. Не было ложа со свежими простынями, но была нежность, накрывающая их с головой, словно одеяло из чистейшего шелка. Рука мужчины опустилась на его шею. Вильгельм вздрогнул и почему-то втянул живот. Тягучий жар страсти непроизвольно окутывал его, кротко, но непрерывно, подкатывая к его совести и ластясь, точно зверек. Прошло уже несколько часов с того момента, как он дотащил тяжелое тело до постели. " И угораздило же..." - внутренне подсмеиваясь сам над собой, думал он. " Был бы на его месте кто-нибудь другой... хотя бы эта Изабелла из соседней квартиры! А тут..." Таким монологом он пытался отвлечь себя от навязчивого желания, но вскоре понял, что ее не удастся сдержать. Да и что в этом такого? В конце концов он решил, что такие приключения только разнообразят жизнь, и потому осторожно обнял спящего, стараясь не замечать как сильно бьется его собственное сердце. Он лежал лицом к лицу с мужчиной. Тот совсем недавно был так пьян, что не мог связать двух слов и сделать самостоятельно несколько шагов, а теперь он на зависть крепко спал, оставив Вильгельма в смятении, наедине с его собственными грешными чувствами.
- Давид, - прошептал юноша. – Давид, проснитесь же.. - он потормошил мужчину за плечо. Тот открыл глаза и внимательно посмотрел на Вильгельма. В его глазах читались искреннее удивление и вопрос.
- Вильгельм? Где я? Где.. , - он с трудом оторвал голову от подушки и оглянулся по сторонам.
- Вы у меня дома, - как можно тише ответил юноша.
- Почему? - спросил падре, еще не до конца оправившись от хмеля.
- Вы совсем ничего не помните? Впрочем, это к лучшему....
- Я пьян...
- Совсем немного. Я нашел вас на улице и решил забрать к себе домой... вас могли ограбить или Бог весть что еще....
- Да, - неуверенно сказал падре, чувствуя горячее дыхание юноши, который лежал совсем близко, - но почему.... почему мы в одной постели?
- Дело в том, - немного улыбнувшись, отвечал Вильгельм, - что я живу с сестрой, как вы знаете... и больше у нас кроватей нет. Не мог же я оставить вас на полу....
- Но это бесстыдство, - возмутился падре.
- Совсем нет, - ответил мальчик, осторожно проводя пальцами по волосам мужчины. Тот не отстранился и закрыл глаза.
Давид уже не мог остановиться, глядя в его горящие темные глаза прямо перед собой и сжимая в руках гибкое тело. Обнимая за узкие плечи, и бережно прижимаясь губами к коже между лопатками, сдвигая худые ноги, он вновь и вновь погружался в горячий жар чужого болезненного, но сладкого удовольствия. Он обещал себе: «всего один раз» и тысячу раз нарушал обещание. Ночь то вскипала ласками, гулом и поцелуями, словно гигантская морская волна, то опадала, накрывая нежностью уставшие тела. Они знали мало ночей. Мужчина помнил свою первую женщину. В ее любви была разреженная удушающая пустота, в которой он терялся. Он хотел упереться во что-то, ухватить сердцевину и самую суть той любви. Но не мог. Сейчас они обретали друг друга впервые, до изнеможения считываю самую сердцевину искомого ими ранее чувства. Вильгельм задыхался, и в минуты боли, мужчина целовал его руки... Луна в окружении татуировки звезд светила бледным светом в узкие окна. В ее рассеянном освещении мужчина видел мокрое от пота и слез лицо Вильгельма. Его глаза были полузакрыты. Он был совсем утомлен. Давид погладил влажные у лба волосы и тут же почувствовал прикосновение к своей щеке тонких пальцев. Они оба знали, что ночь эта больше никогда не повторится.
- Поцелуй меня, - вдруг тихо и очень серьезно прошептал юноша. – Я не хочу забыть то, что случилось между нами… Я хочу взять воспоминания о этой ночи с собой, в дорогу ..смерти.
- Вильгельм, что ты говоришь, хороший мой милый мальчик, Бог покарает меня, но не тебя, ты будешь жить еще очень долго и будешь носить на руках своих красивых детей...
- Не то.. Не так.. Я чувствую приближение чего-то неизбежного. Я не жилец в этом мире, Давид. Он никогда не поймет и не примет меня, и я не приму его…
- Я не отдам тебя смерти.. Никогда.., - Давид задумчиво посмотрел в нежные и печальные глаза. Где-то вдалеке раздался посвист полночной птицы. Стыдливо шептали на ветру мокрые сонные деревья. Воздух был тих и ночь черна.
- Тогда целуй меня и не отпускай.., - Вильгельм коснулся его лица несмелыми пальцами.
Горячие губы коснулись друг друга, и ночь снова ожила, наполнившись ласками и судорожным шепотом. Холодная луна задумчиво смотрела на два раскалено-томных сплетенных тела, лежащих на белых простынях, словно на алтаре, и приносящих в жертву греха свои души. Она видела, как юноша заходился криком, и его голова безвольно откидывалась на подушку, как тонкие ноги судорожно обхватывали бедра. Как двое на Земле не думали о грехе, ибо их сердца сладостно горели, руки жадно ловили чужие запястья и плечи и уста целовали, пугливо впиваясь и тая друг в друге. Ночь поглотила их.

* * *

- Что ж, в этот раз он так просто не отделается, - буркнул Альберто себе под нос, рано утром покидая свой ветхий дом. Он со своей семьей жил на самой окраине города, в бедном квартале, в котором никакая нищета не была удивительной. Между тем, дом его отца разительно отличался от всех остальных удивительным сочетанием затасканной роскоши и с трудом скрываемого запустения. Снаружи были потрескавшиеся стены, от влажности поросшие мхом у земли, скрипучая, ветхая деревянная дверь, к которой нелепым образом прикреплялась массивная железная ручка, грозившая оторваться в любой момент, и покосившиеся ставни. Дверь была настолько расшатана, что посторонние люди иной раз боялись открывать ее настежь, и осторожно пролезали в небольшую щель, боясь потревожить неприветливого хозяина несносным скрипом двери. Внутри царил хаос, похожий на рабочий беспорядок, который обычно образовывается в новоселье. Но если присмотреться, то можно было заметить на разбросанных повсюду книгах, поваленных стульях, старинных креслах и непонятного назначения бочках тонкий слой пыли. Пол, как и дверь, был скрипуч. В душном воздухе явственно чувствовался запах плохого вина, пыли и насекомых.
Альберто поднялся раньше всех, и с особой осторожностью покинув дом, направился к младшему брату. Днем раньше он рассказал отцу все, что случилось в их минувшую встречу. Тот, правда, слушал его плохо, поскольку был пьян. Однако протрезвев, он сурово сказал сыну:
- Я говорил тебе, притащи его ко мне хоть в мешке. Мне все равно. Этот мальчишка слишком много на себя берет. Он все-таки мой сын. И значит… - отец замолчал, сделав многозначительную паузу. Он ожидал, что находчивый Альберто продолжит его мысль, однако этого не случилось. Его сын стоял с опущенными глазами, переминаясь с ноги на ногу. - Это значит, дорогой мой, что он мой должник. Признаюсь, - он понизил голос, - мне жаль его. И поэтому я хочу его вернуть. Ты ведь знаешь, у нас нет денег. А работы невпроворот. Хотя бы в саду. В винограднике. Да и везде… - отец прокашлялся и почесал лысоватый затылок.
- Когда мне идти к нему? - мрачно сказал Альберто.
- Мне все равно. Я хочу его видеть. Так ему и передай. Если ты приведешь его ко мне, то я подумаю насчет увеличения твоего наследства, - отец недобро ухмыльнулся.
После этого разговора Альберто был настроен решительно. Рассветное солнце острыми редкими лучами расцвечивало город. Было еще слегка прохладно, и в воздухе ощущалась еще не наступившая осень. Стоял август. Совершенно чистое холодное небо отражалось в мелких лужах, усыпанных первыми опавшими листьями. Подойдя к квартире сестры, Альберто хотел было постучать, но слегка толкнув ее, с удивлением заметил, что она открыта. Он тихо зашел внутрь и огляделся. По всей видимости, никого не было. Окно было открыто настежь. На полу были следы грязной обуви. Пройдя через коридор, мужчина заглянул в комнату сестры, чтобы убедиться, что ее нет. Широкая кровать была прибрана, и комната излучала тот характерный привкус чистоты и благоразумности, который ощущался в каждом слове и жесте Изабеллы. Альберто зашел в эту уютную комнату и сел на кровать. Она оказалась довольно твердой, пожалуй, даже неприятно твердой, по крайней мере, по сравнению с его собственной. Старый, привезенный сестрою из дома комод блестел, несмотря на внушительный возраст. «Хорошо, что эта чистюля не знает, что я хожу по ее комнате в грязных сапогах» - подумал Альберто и направился в гостиную. Первое, что он заметил, отворив дверь, была чрезвычайно небрежно брошенная на пол черная сутана , а рядом с ней, чуть поближе к постели, валялся подозрительно знакомый синий плащ. На постели, свесив руку, спал Вильгельм. Одеяло еле прикрывало его тело. Оно странным огромным комом скопилось за ним.
- Дорогой брат, - громко сказал Альберто, расслабленно прислонившись к косяку и глядя в потолок. Вильгельм пошевелился. – Вильгельм! - продолжал он, - я знаю, что мой ранний приход несколько помешал вам, - он замолк, увидев, что брат открыл глаза. Вильгельм неподвижно смотрел на него, а потом медленно, неловко приподнялся на постели.
- Что? - хрипло произнес он, - зачем ты пришел опять?
- За тобой, дружок, - ответил Альберто и подошел к постели. - Только вот для начала я хотел бы узнать, что в этой комнате делает вот это, - он указал на сутану. Вильгельм метнул на нее отчаянный взгляд и со злобой, умоляюще взглянул на брата.
- Я стащил ее, - сказал он, - О Боже, Альберто. Я так боюсь, что меня найдут, - одним движением юноша выпрыгнул из постели и упал на колени перед Альберто, - Прошу, братец, не выдавай меня…это была просто шутка. - Он обнял колени брата, не замечая, что сидит перед ним абсолютно голый.
- Какая нелепость, - ухмыльнулся мужчина, глядя на него сверху вниз, - зачем тебе понадобилась сутана? Ты врешь….
- Нет, нет, я не вру, - оборвал его Вильгельм, - я… Господи, да ты ведь знаешь, как бедно мы живем… у меня нет денег на новый плащ. Я хожу в нем уже пять лет. Вот я и подумал….
- Что из сутаны можно сшить новый? - Альберто рассмеялся, глядя брату в лицо. Тот отвернулся и неожиданно заплакал. Альберто смотрел на него с жалостью. Ему непреодолимо хотелось ударить этого мальчишку. Возможно, - тоже из жалости.
- Не трогай меня, - грубо сказал он, отталкивая от себя Вильгельма. Тот поднялся, вытирая слезы и сказал:
- Уходи, пожалуйста. Я приду сегодня к отцу, обещаю.
- Ты врешь, - Альберто оттолкнул его и сбросил одеяло с постели.
Падре мирно спал, сложив ладони под головой. Альберто опешил от неожиданности, но через мгновение громко рассмеялся.
- Боже правый, - задыхаясь от смеха, сказал он, - вот так подарочек! Священник в постели с братцем! Ха-ха-ха! Вот отец посмеется… А ты, - он повернулся к Вильгельму и схватил его за плечи, - какого черта ты лгал мне, а? Ты ботинки мне будешь чистить, понял? - он с силой ударил брата по лицу, так что тот вскрикнул от боли. – Тварь, - Альберто ударил его еще раз, опрокидывая на пол, и неспешно подошел к падре.
- Вставай, грешник, - сказал он, тормоша Давида. Тот недовольно пробормотал что-то и зевнул. «Наверное, выпил вчера много», - подумал Альберто, - Служба уже началась, падре, вы опоздаете! –прокричал он почти в самое ухо бедному священнику.
- Служба? - Давид резко вскочил с постели, по всей видимости не понимая, где находится. –Где я? Что за постель…. что за…- и тут он все вспомнил. А вспомнив - с ужасом в глазах посмотрел на ухмыляющегося Альберто, и сказал: - Делайте все, что вам угодно, сударь.
Альберто с нескрываемым отвращением взглянул на этого жалкого, униженного человека и как всегда неспешно направился к двери. Было так тихо, что отчетливо был слышен стук его сапог. Вильгельм лежал на холодном полу, кровь из его разбитого носа стекалась в лужицу. Альберто несколько раз со злостью пнул его и вышел из комнаты. Он вернулся со стаканом воды, которую вылил в лицо брату.
- Вставай! - он схватил Вильгельма за плечи и силой поднял на ноги, - оденешься и пойдешь со мной. Сощурившись, он взглянул на падре и вышел вон. Когда они подходили к отцовскому дому, Альберт остановился и сказал брату:
- Скажешь, что тебя избил твой любовник, ясно?
Вильгельм молча кивнул, с отчаянной злостью глядя ему в глаза.

* * *

Дверь в мастерскую со скрипом отворилась, и на пороге показался высокий юноша, облаченный в темный плащ. Они говорили мало. Оба молодых человека были не в настроении произносить пустые слова, неспособные отразить сокровенных мыслей каждого. Густав, как всегда, смущался. Смущался и дивился странной красоте своего гостя, который, казалось, был вовсе лишен чувства стыдливости. Он принялся сразу же раздеваться. Вильгельм лишь спросил, куда сложить одежду. Медленно снимая с себя облачение, он был погружен в свои мысли, он еще чувствовал психологическую нагрузку от недавней ссоры и под впечатлением от нее лихорадочно прокручивал в своей голове варианты своего возможного поведения... Он взглянул на Густава, тот стоял, немного отвернув голову, но Вильгельм успел заметить полыхавшие румянцем скулы. Ему бы не понимать, что это значит… Ему должно быть стыдно... Стыдно перед падре, стыдно перед Богом, который, когда Вильгельм на исповеди поднял взгляд на стену, кротко и любяще посмотрел на него с иконы… «Своих больных сыновей Бог всегда более жалеет.. Ах, воистину, я недалеко ушел от всей своей семьи», – думал Вильгельм. Грязь и нищета духовная и физическая, адская клоака, затягивающая всякий порыв человеческой души к доброте... Его родной дядька, распускающий пьяные руки и щупавший его маленькое детское тело... На юношу нахлынула щемящая грусть. Одиночество и боль давно испепеляли его душу безжалостней жгучего солнца. Вильгельма передернуло. Никогда, никогда он не вернется к той мерзкой жизни. По нему уж лучше монастырь… Там хорошо, там те, кого отвергает общество. Там все равны. Как изумрудные травинки на солнечной арене под куполом сквозных небес.. Внезапно Густав нетерпеливо кашлянул, и этот звук заставил Вильгельма вздрогнуть и посмотреть на молодого человека. Все еще не найдя в себе сил поднять глаза на обнаженного юношу, художник жестом указал на подготовленный для натурщика стул. Вильгельм не заставил себя долго ждать и вскоре уже сидел на своем месте, неотрывно и даже немного с вызовом поглядывая на раскрасневшегося художника – вечная самодостаточная юность.
Густав повернулся и, дойдя до мольберта, оглянулся на позирующего. Сердце учащенно забилось при виде представшей его профессиональному взору красоты. Его глаза в тот миг открыли крылья чужой наготы, и гладящий его взгляд попал в теплый плен солнечного света, озарявшего белизну молодого человеческого тела. Даже снежные лучи света из распахнутого окна не были белей этих рук, плеч, ягодиц. Поющая спираль страсти взобралась вверх по его телу, проникая в самый мозг и взрываясь там отчетливой мыслью - изысканное худощавое тело вызывало желание. Желание не ударить, не сделать больно, не взять, а желание созидать, дарить нежность, снимающую напряжение и боль. Но никогда этому потерянному в мирском аду ангелу не бывать в его объятиях… Он начал делать наметки человеческой фигуры, пытаясь мысленно погрузиться лишь в выведение линий на белом девственном холсте. Вот лицо, вот нежные линии рта и точеные брови.. Он бросил взгляд на юношу, тот немного отстраненно сидел, задумчиво покусывая белыми зубами нижнюю губу. Руки лежали на коленях, открывая тонкую талию и худой живот, нежно вздымавшийся в такт дыханию. Его глаза глубоко, немигающе и покорно смотрели куда-то вдаль. В них било неподдельное чувство.. Но чувство чего? Художник проследил взглядом за взором юноши. Окно. Поющие на ветру деревья и вид на внутренний двор с жимолостью и геранью. Была середина дня, нещадно палило солнце. Пролитая на столе вода грозно и ослепительно сверкала в его лучах. Воздух был тяжел и нагрет. Одежда неприятно липла к животу. В чем же смысл всего этого? Густав закрыл глаза и, прислушавшись к тишине, вдруг поднял взор и совсем иначе взглянул в лицо этого почти мальчика. Он увидел в нем много… боли. Черным небом, огромным камнем она нависала над всем его существом. Вильгельм не демонстрировал ее, нет. Напротив, он был весел и как-то нервно взбодрен. Но вот напряженные морщинки между бровей, вот опустившиеся уголки рта, вот страдание в умных глаза, которое сейчас прячется за искусственно-задорным и ироничным взглядом. Чуткий взор и душу художника было не провести. Он отложил кисть.
- Вильгельм, я вижу.. Вы.. Вам тяжело. Мне нужно от вас не это… Мне нужна искренность. Я знаю, что в вас есть именно то, что отразило бы мою мысль и замысел религиозного сюжета. Но вы… вы прячете это глубоко в себе. Вы прячете скорбь, вы прячете боль.. вы прячете страсть, и это гложет вас изнутри… Возможно, я ошибаюсь.. Но послушайте, страсти и переживания - вещь врожденная, их не отменишь, а ежели их запрещать и подавлять – вы искалечите самого себя и спровоцируете взрыв с самыми непредсказуемыми последствиями.. Я не могу вас рисовать сегодня, ибо я не могу наделять своих ангелов вашей противоречивостью… Одевайтесь, прошу, и уходите. Приходите завтра, или в другой день, когда почувствуете то, что вы должны придти. Что вы готовы стать.. ангелом.., - Густав замешкался на несколько секунд, - Образы и портреты художника рождаются из отчаяния перед бессилием кисти в человеческой руке, чтобы в конце концов склониться перед всесильем божественной формы. Но образ, который я ищу сейчас, никогда не родится из чужой человеческой боли… - Густав замолк.
Он был неразговорчивым от природы человеком, но сейчас не мог сдержать этих звучанья слов, сложившихся в немного запутанную череду предложений. Вильгельм немного удивленно посмотрел на художника, затем в его взгляде начало читаться понимание и еще спустя некоторое время – необыкновенный интерес. Он не нарушил тишины ни единым словом. Лишь глаза говорили и мыслили взгляды. Вскоре Вильгельм ушел. На окне лежало оставленное ветром одинокое перо.

* * *

- Ты можешь переночевать и дома, Франческо, - твердо сказал Вильгельм, сжав губы и глядя на друга. Они долго гуляли сегодня. Был поздний вечер, и в городе стало несколько тише, чем днем, хотя прохожих все еще было достаточно много. Друзья остановились у таверны в квартале от дома Вильгельма. Ему уже давно хотелось попасть домой: сегодня он не выспался из-за того, что вчера полночи читал интересную книгу. Но друг, похоже, был настроен иначе.
- Хороший ты, однако, товарищ, - развел руками Франческо и обреченно взглянул на него.
- Послушай, я был бы очень рад, но я устал… действительно. У меня голова болит, честное слово, - это «честное слово» было не таким уж честным, поскольку Вильгельм соврал. Ему не хотелось приводить друга к себе так поздно. Кроме того, он уже чувствовал, чем закончиться это ночь, и поэтому был против вдвойне.
- Значит устал… - Франческо потер виски руками, и резко развернувшись, пошел прочь. В нескольких шагах от застывшего неподвижно Вильгельма он обернулся и ехидно сказал:
- Падре Давид наверное лучше в постели, чем я. Недаром ты его любимчик.
Вильгельм открыл было рот, чтобы возразить, но Франческо уже скрылся за поворотом. В переулке эхом отдавался его резкий смех, казавшийся почти зловещим. Некоторое время юноша стоял неподвижно, не в силах осмыслить произошедшее. Или это была просто насмешка? Вильгельму стало гадко от того, что сказал о нем друг. Это было хуже всего другого. Его как будто искупали в грязи. Он машинально поднял свои руки и оглядел их в полумраке. Неожиданно он почувствовал, что у него слегка кружится голова. Пальцы рук дрожали. Он хотел бы сейчас увидеть свое лицо со стороны. А лучше - увидеть со стороны себя, чтобы понять, кто же он есть на самом деле. Он знал, что он сын распутницы и сластолюбивого негодяя. Он знал, что его сторонится почти весь хор. Он знал, что его единственный друг дорожит им только для удовлетворения своих потребностей. Он знал, что он не слишком умен и, как ему казалось, не слишком красив.
Его спасало умение казаться кем-то. А кем он был, он не мог даже и представить. Наверное, полным ничтожеством. Что ж, ничтожества тоже хотят спать. Вильгельм зевнул и подумал: «Я идиот. Стою уже пять минут в темном переулке с протянутыми вперед руками ,размышляя о проблемах метафизики. Может, во мне алхимик пропадает?»
Неожиданно почувствовав себя не мальчишкой, а умудренным жизнью старцем, он величественно поправил плащ и гордо направился к дому. Зайдя за угол, он неожиданно обо что-то споткнулся. Было темно и он не смог сразу понять, что это было. Но чуть наклонившись, он понял, что это какой-то пьяница, заснувший прямо на улице. Он легонько пнул его ногой, надеясь расшевелить. Тот что-то пробормотал и попытался встать. В сумраке Вильгельм смог разглядеть его лицо. Это был падре Давид.
- Боже, что вы здесь делаете! - почти вскрикнул юноша, глядя на неудачные попытки мужчины подняться на ноги, - Как же вы так…
- Сын мой…кхм… я… решил принять монашество, да… надо было это отметить. Вот мы и…- он замолк, и на лице заиграла до боли знакомая Вильгельму наивная улыбка.
- Вас никто не должен видеть, - прошептал Вильгельм, - вы переночуете у меня. Хорошо, что сейчас ночь. Держитесь за меня крепче…
- Было бы за что держаться, - проворчал падре, сжимая мальчика в объятиях, - на брудершафт! Ну, споем?
- Черт побери! Отпустите меня, нам надо добраться до дома…
- Да помилует Бог твою грешную душу, дитя… споем же, а?
- Тише, падре… - зашептал Вильгельм, пытаясь вместе со своей ношей идти по направлению к дому, - вы голосите на весь квартал.
- А ты, - уже тише сказал падре, - красивый такой, я даже не знаю… прямо как фреска Пресвятой Девы в соборе… этого, черт бы его побрал…
- Вы богохульник, падре, - возмутился Вильгельм и подумал, что начинающим алхимикам, вообще-то не подобает шататься ночью со всякими пропащими священнослужителями.
- А ты кто? - ответил Давид, бессмысленным взглядом упираясь в лицо юноши, - тебя бы в церковь не пускать…
- Это почему еще?
- Потому, - прозвучал весомый, но с трудом произнесенный ответ, после которого падре счел правильным заснуть, предоставив мальчишке тащить себя до дома собственными силами. С трудом дотащив мужчину до дома, Вильгельм уложил его на постель. В их убогом жилье не было второго спального, ведь Вильгельм всегда спал на полу. А единственную кровать занимала сестра с мужем. Недолго думая, Вильгельм скинул ботинки, и устало опустился на кровать рядом с мужчиной.

* * *

Ранним утром, когда еще синий туман обволакивал плотно стоящие друг к другу деревья, в храме Сант-Андреа-де-ла-франте шла месса на латыни. Множество людей собрались в небольшой зале церкви, дабы вкусить кровь Христову и очистить душу перед одним из больших католических праздников. В это время отец Давид, отдав последние распоряжения по организации ритуала, спешил в свой маленький затемненный кабинет. Кабинет, в котором его ждал один из его воспитанников, так умолявший его накануне уделить на него личное время для исповеди. Обыкновенно насмешливый и живой, этот воспитанник был в тот момент потерявшимся и грустным. Впрочем, «всем людям свойственна перемена настроения», - думал падре, спускаясь по изогнутой старинной лестнице.
В это время Вильгельм сидел у камина, вытянув над огнем свои изящно-худые руки, которые слегка подрагивали. Большие умные глаза были устремлены на играющие языки пламени. Во взоре читались противоречия, балансирующие на грани безумия. Он ждал исповеди. Минуты медленно тянулись, замораживая и сжигая душу. Падре запаздывал. Его грех был совершен, и несколько часов ожидания ничего не меняли, но безумно мучили его самого. Внезапно тяжелая дверь со скрипом приоткрылась, и в затемненную комнату зашел священник. Он был невысокого роста. Движения мужчины, облаченного во все черное, были размеренны и четки. Вильгельм вздрогнул. Ничего лишнего. Ничего лишнего в присутствии этого доброго и спокойного человека, который практически заменил ему отца, воспитывая его с четырнадцати лет. Сердце юноши беспокойно забилось. Ему предстояло признаться сейчас в одном из самых страшных грехов. Было стыдно и страшно одновременно. На исповеди грех надо определять точно, как бы это не было тяжело. Тогда с грехом можно будет бороться. Глубокий вздох вырвался из его груди, он опустился на колени.
- Я согрешил, падре..
Вильгельм опустил глаза и скороговоркой зашептал слова покаяния. По мере того, как длилась исповедь, и юноша изливал свою душу, омрачалось строгостью и затем уже гневом лицо священника. Наконец, священник не выдержал:
- Как можно было столько времени гневить Бога своим необузданным сладострастием? Лгать не мне, не себе, а лицемерить перед Богом на прошлых исповедях и допускать себя до таинства Святого Причастия, держа в своей душе саму геену огненную и Смерть.. Смертью телесной и духовной карается этот грех! Безумец!!
Неожиданная вспышка гнева со стороны священника заставила вздрогнуть молодого человека.
- Простите, падре, - прошептали дрожащие губы. Вильгельм, казалось, покраснел до корней своих волос.
- И ты прости меня, сын мой! Мною овладел гнев и это неправильно, я знаю... Ты должен понять, что я желаю тебе лишь добра, но вы с Франческо согрешили одновременно и против Божьего закона и против природы. Такая любовь неестественна, ты знаешь, Вильгельм. Борись, ища силы не в себе, а в Боге, ибо без него мы – ничто.
Падре осенит юношу крестным знамением:
- Бог Отец Милосердия, смертью и воскресением Своего Сына примиривший мир с Собою и ниспославший Святого Духа во отпущение грехов, посредством Церкви Своей Святой пусть дарует тебе прощение и мир, и я отпускаю тебе, сын мой, грехи твои во имя Отца, Сына, и Святого Духа. Аминь.
Вильгельм поднял голову. Его лицо было увлажнено многочисленными дорожками слез. Оно было прекрасно.
- Ступай с миром, сын мой и не греши более. – Священник протянул руку для поцелуя.
Вильгельм припал губами к руке падре и получив благословение, поспешил покинуть кабинет.

* * *

После исповеди Вильгельм поспешил выйти на улицу, на ходу набросив на плечи старый синий плащ. Он шел в свою каморку, где он жил вместе со старшей сестрой и ее мужем. Эта молодая женщина, почти девушка еще на вид, заменяла ему мать. Она, впрочем, не имела теперь возможности уделять много времени своему несчастному брату, поскольку работала в торговой лавке, которую содержал ее муж. Они жили в небольшой квартирке на втором этаже, которая окнами выходила на узкую тенистую улочку, заросшую сорняками. Юноша спал в гостиной, поскольку другую комнату занимала сестра с мужем. Днем он редко бывал дома, поскольку большую часть дня он шатался со своим единственным другом Франческо по городу. Франческо имел дурную славу среди воспитанников храма: если к Вильгельму относились с завистью и насмешкой, то Франческо просто боялись и презирали. Все знали, какой он распутник в свои 17 лет. Он совсем не был похож на тех юнцов, которые рассказывают всем о своих любовных победах, напротив: он редко говорил о девушках, и начинал рассказывать о своих похождениях только тогда, когда его долго упрашивали. Зато рассказывал он такие вещи, что слушатели от удивления раскрывали рты. Только Вильгельм был спокоен: на его лице играла чуть заметная насмешливая улыбка. Он знал это все уже давно, и в гораздо больших подробностях, однако старался относиться к подобным разговорам философски: как никак, у всех есть недостатки, думал он, и кое-что можно простить такому доброму парню как Франческо. Он прощал ему даже несколько вольное отношение к себе, особенно когда они оставались наедине. Впрочем, сразу же после того как Франческо уходил, Вильгельм начинал испытывать к себе ужасное отвращение. Не раз ему даже хотелось тут же рассказать обо всем сестре, но не хватало смелости. И на исповеди он всегда чувствовал ужасный стыд и неловкость.. Сегодня ему вовсе не хотелось болтаться по улицам. Он мечтал поскорее придти домой и погрузиться в чтение. Что читать - ему было неважно: хотелось просто забыть лицо падре, когда он отчитывал его у себя в кабинете, хотелось избавиться от мучительного стыда и чувства собственной низости. Он шел, не замечая никого на своем пути. Плащ развевался у него за спиной. Вскоре он вышел на площадь и краем глаза заметил в тени дерева украдкой целующегося юношу и девушку. На сердце у него было тяжело: казалось, после исповеди его вина только сильнее стала давить на него. Невольно он нахмурил брови и нервно одернул плащ. До дома было недалеко. Неожиданно Вильгельм услышал, как его кто-то зовет. Он резко обернулся и встретился взглядом с тем самым молодым человеком, которого увидел в кабинете у падре. Тот был немного ниже его ростом, и лицо его выражало такую доброжелательную наивность, что Вильгельм невольно улыбнулся, забыв про свои мучения.
- Вы…, - начал было Густав, но почему-то осекся. Его взгляд блуждал, - вы ведь поете в хоре? Мы виделись сегодня утром, я знаю…. Дело в том, что я художник. Я буду расписывать одну из стен храма… и..
Вильгельм медленно, почти аристократично кивнул головой, интуитивно заметив скрытое восхищение художника перед ним, и тут же обворожительно улыбнулся.
- Да, - сказал он, поправляя плащ, - я видел вас. Рад знакомству.
- Дело в том, что мне нужен натурщик и…
- Вы хотите, чтобы им был я? - закончил за него Вильгельм, и не дав удивленному Густаву опомниться, продолжил: - Я согласен.
Несколько мгновений прошло в молчании. Густав стоял, смущенно улыбаясь и теребя край своей шляпы.
- Я рад, что вы.. согласились, - наконец сказал он.
- Когда приходить?
- Завтра, после обеда…. вот по этому адресу, - Густав быстро поклонился, и оставив в руке у юноши скомканную бумажку с адресом, зашагал прочь.
Вильгельм тоже поспешил домой, правда, уже совсем в другом настроении, чем несколько минут назад. Муки совести были забыты и он уже предвкушал с какой гордостью он завтра расскажет хору о том, что его будут рисовать. Он уже представлял свое лицо на холсте, а потом и на стене храма, он представлял как изумиться и наверняка обрадуется падре, узнав о таком выборе художника. От радости он даже принялся напевать себе под нос какую-то песенку и сам не заметил, как оказался у своего дома. Когда он поднимался на второй этаж, то услышал громкий голос своей сестры, который почти переходил на крик. Он всего лишь раз видел ее такой злой.
- Негодяй! Да как ты смеешь! Уходи отсюда, и чтобы ноги твоей я здесь больше не видела!
- Ты поплатишься за свои слова, сестричка, - прозвучал в ответ неуклюжий баритон, - так и знай. Отец это так не оставит!
- Я бы сказала тебе, кто наш отец, да уважение к покойной матери не позволяет! И это ведь он извел ее, бедную…это он бросил своего родного сына, оставив его практически без опеки! А теперь ему, видите ли, понадобилось вернуть его обратно!
У Вильгельма замерло сердце. Он медленно подошел к двери и осторожно приоткрыл ее, надеясь, что его не заметят. Но как только он появился на пороге, холодный взгляд старшего брата упал на него, заставив застыть на месте.
- А вот и мой дорогой братик явился! - сказал брат, подходя к застывшему у двери мальчишке, - ты знаешь, что тебе придется вернуться домой?
- Там не мой дом, - холодно оборвал его Вильгельм. Брат сверлил его светло-серыми глазами, опершись рукой о дверь.
- А ты такой же, - усмехнулся он, - да-да, такой же глупый, как и три года назад. Я думал, ты хоть чуточку изменился, - он замолчал и почему-то опустил глаза, - Прошло три года… и мы не виделись ни разу?
- Нет.
- Отец хочет, чтобы ты жил с нами,- уже спокойно сказал он, - ты ведь знаешь…
- Что я знаю?
- Его странности. Он и нам-то покоя не дает. Всегда придумает что-нибудь…а тут еще ты.
Видишь ли, рабочих рук не хватает. Вот он и спохватился.
- Я не пойду, - твердо сказал Вильгельм, разглядывая небритое лицо этого двадцатипятилетнего мужчины.
- Не пойдет он, ты слышал? - раздался сзади голос сестры, - я скорее умру, чем отпущу его в ваш гадюшник!
- Видишь ли, - передразнил мальчик брата, - я совсем еще ребенок. От меня не будет никакого толку. Да, кстати, передай папаше привет от моей покойной матушки, - он не мог больше сдерживать ехидной усмешки, и чуть было не рассмеялся брату в лицо, хотя это явно было не к месту.
- Черт возьми, что за семейка! - вскрикнул мужчина, - Дал же Бог родственничков. А ты, - сказал он, обращаясь к сестре, - не думай, что отец это так оставит. В крайнем случае, он придет сам и притащит этого щенка к нам за шкирку!
Вильгельм стоял, высокомерно прищурив глаза, и делал вид, что не слышит. Брат небрежно нахлобучил свою протертую шляпу и собирался было уходить, но остановился у двери, глядя на мальчика.
- Ты никогда, - тихо произнес он, - запомни, никогда не получишь ничего из денег отца…
- Больно надо, - хмыкнул Вильгельм и кивнул на дверь, как будто говоря брату: «пошел вон…»
Только когда звук громко хлопнувшей двери затих, Вильгельм пошел в гостиную, где долго сидел, бессмысленно глядя в окно. Три года беспечной жизни, похоже, подошли к концу. Ну что ж, так просто сдаваться он не собирался. И плакать - тоже.

* * *

Церковный хор состоял из юношей от четырнадцати до восемнадцати лет. У многих из них ломался голос. Сегодня хор был явно не в форме. Дети выглядели на редкость сонными и то и дело путали слова. Такое было впервые. К счастью, они пели достаточно громко, чтобы заглушить отдельные нестройные голоса, и звучание хора в целом не резало слух. Падре Давид краем глаза наблюдал за мальчишками, то и дело пугая их неожиданным суровым взглядом. Впрочем, суровость давалась ему с трудом: его кроткое, улыбчивое лицо трудно было представить себе рассерженным. Между тем, это впечатление было отчасти обманчивым: порой он бывал достаточно строг со своими подопечными, и изредка вел с хулиганами моральные беседы, во время которых те то и дело засыпали, ибо выдержать получасовое монотонное напутствие, произносимое совершенно без всякой интонации, мог, пожалуй, только герой. И этим героем был Вильгельм, один из самых несносных певцов в хоре, на которого постоянно со всех сторон слышались жалобы, и которого то и дело хвалил падре. О его голосе ходили легенды: редко кто из посетителей храма умудрялся не обратить внимания на его резкий хрипловатый голос, который то и дело выбивался из общего строя. Еще полгода назад у него был удивительно нежный, мелодичный тембр, из-за он и попал в певчие. Но как только мальчику исполнилось 16 лет, все изменилось. Падре, вызвав его в один прекрасный день к себе для строгого выговора за неподобающее поведение во время службы, с ужасом услышал вместо обычного нежного голоса Вильгельма нечто совершенно устрашающее. Сначала он было решил, что юнец приболел и даже думал позвать лекаря, но вскоре догадался, в чем заключалась причина таких изменений.
- Неужели… - с дрожью в голосе произнес падре, нервно постукивая указательным пальцем по столу.
- Да, - хрипло ответил Вильгельм, опустив ресницы, - я не виноват, падре. Вы ведь знаете, - последнюю фразу он произнес почти с укором.
- Что ж, дитя мое, - Падре подошел к стулу, на котором, напряженно выпрямившись, сидел Вильгельм, - тебе стоило бы покинуть хор, если бы не твое семейное положение. Я не могу оставить тебя среди этих людей. Однако я очень надеюсь, что вскоре твой голос придет в норму. А пока - старайся петь не так громко, чтобы не нарушить музыкальной гармонии, - падре похлопал ласково похлопал мальчишку по плечу и отправил его восвояси.
Каждый раз, вызывая Вильгельма к себе в кабинет, падре хотелось хорошенько отчитать мальчика. Однако каждый раз он незаметно смягчался, глядя на испуганного хрупкого подростка, который вел себя так смиренно, что повысить на него голос казалось равнозначным смертному греху. Однако, стоило юному сорванцу покинуть кабинет, как он снова становился другим. Смирение и пристыженность пропадали, и вместо них появлялось непомерное любопытство, рассеянность и страсть к разного рода проделкам. Нельзя сказать, чтобы он намеренно пытался досадить падре, скорее он обладал какой-то врожденной наивностью, которая позволяла ему творить совершенно невероятные вещи. К примеру, он не раз перед началом службы путал ноты своих соратников, в результате некоторые из них не могли правильно допеть свою партию. Хорошо еще, что большинство помнило свои партии наизусть, иначе служба просто-напросто превратилась бы в хаос. После той службы весь хор был в негодовании. Что говорить о падре, который чуть ли не рвал на себе волосы, ведь он, в отличие от большинства прихожан, прекрасно слышан все огрехи хора. Однако он из великодушия не стал искать виноватых, решив наказать весь хор. Но нашелся один юнец, который утверждал, будто бы видел, как Вильгельм беспечно листал ноты, при этом путая их местами. Когда у Вильгельма спросили, делал ли он что-либо подобное, он только усмехнулся и сказал:
- Неужели вы думаете, что я на такое способен? - и совершенно в упор взглянув на выдавшего его парня, гордо повернулся к падре, надеясь на его защиту.
- Наглец, - сквозь зубы прошипел «предатель», еле сдерживая себя от гнева.
Падре, между тем стоял, задумавшись, и переводил взгляд с Вильгельма на обиженных хористов и обратно. Наконец он, торжественно прокашлявшись, заявил:
- Что ж, я искренне надеюсь, Морис, на твою честность. Вы сами понимаете, что мне приходится доверять вашим словам, поскольку, - он снова прокашлялся,- поскольку других доказательств у меня нет… Потом он резко обернулся к Вильгельму, который все это время стоял, умоляюще глядя на падре, и сказал настолько строго, насколько это было возможно:
- Остаться, Вильгельм.
Юноша быстро проскользнул в комнату отца Давида, чтобы не видеть насмешливых довольных взглядов, от которых ему становилось не по себе. Когда святой отец вошел в свою помещение, он невольно остановился у двери, глядя на темную фигуру, уныло застывшую на стуле напротив окна. Он сидел так, что свет падал сзади, так что все его лицо и фигура были в тени: впрочем, несмотря на это, можно было разглядеть выражение его лица. Вильгельм сидел, слегка склонив голову набок, как будто погрузившись в раздумье, и смотрел на свои худые руки, небрежно сложенные на коленях. Падре поймал себя на мысли, что разглядывать мальчика не самое время, но он не мог заставить себя отвести взгляд. Ослепительный свет лил из окна, оставляя нетронутой лишь тонкую фигуру, которая казалась в этот момент почти нереальной. Вильгельм был совсем не похож на итальянца. У него были темно-русые волосы чуть ниже плеч, раскосые карие глаза и красивый овал лица. Он был явно необычен для здешних мест, несколько женственен, что, впрочем, вполне могло быть объяснено его возрастом. В это мгновение в нем было что-то волшебное, какая-то необычная одухотворенность и нежность. У мужчины невольно сжалось сердце от жалости. Вильгельм был младшим ребенком в многодетной семье: у него было несколько старших сестер и два брата. Отец его ненавидел, потому что он был незаконным ребенком от одной распутной девицы, с которой он жил некоторое время, несмотря на то, что у него уже была жена. Сестры и братья относились к нему почти с презрением, за исключением одной сестры, которая с детства любила его. Она-то и представила его падре, который, проникнувшись печальной историей, решил взять мальчика под свое покровительство.
Падре приблизился к стулу, на котором сидел юноша. Но едва он успел открыть рот, как дверь шумно распахнулась, и на пороге появился отец Лоренцо. Он был не один, с ним рядом стоял невысокий светловолосый юноша в небрежно сдвинутом на лоб берете и с большим свертком бумаг под мышкой. Падре переводил недоумевающий взгляд с настоятеля на молодого человека и обратно.
- Падре, я хочу вам представить этого юношу. Он тот самый приглашенный нами из Рима художник. Вы ведь помните состояние наших помещений – они уже подготовлены под роспись, - отец Лоренцо улыбнулся, - с Божьей помощью, эта ранее заброшенная церковь почти восстановлена, остались последние штрихи, Густав фон Кейтель поможет нам преобразить вид нашего старого храма! Последние слова настоятель произнес с особым воодушевлением.
- Очень рад вас видеть, я наслышан о ваших талантах, - отец Давид искренне улыбнулся, кивком головы здороваясь со смущенным художником. Увлекшись разговором, на некоторое время мужчины забыли о Вильгельме, который продолжал потерянно сидеть на скамье. Юноша с любопытством разглядывал молодого художника. Тот был старше его, пожалуй, всего на пару лет. Густав был чуть ниже среднего роста. Лицо его было немного смугловатым, круглым, с выступающими скулами. Черты были просты, но в них угадывался ум, спокойная сила и застенчивость. Он опустил взгляд на руки художника. Большие, с грубоватые, но чуткими пальцами. «Наверно они сильные и нежные», - подумал Вильгельм. В голове молнией мелькнула предательская мысль: вот бы оказаться в этих руках. Внезапно их взгляды встретились. Щеки Вильгельма полыхнули огнем. Стушевавшись и устыдившись своих мыслей, юноша быстро поднялся и, проскочив между беседующих людей, выбежал в узкий коридор.
Как мало подчас надо времени для того, чтобы мир перевернулся. Точкой отсчета изменения мира и шагом на пути к истинному «я» может стать любое событие. Именно это сейчас и произошло с художником Густавом. Время остановилось, сузившись в призме золотого оконного света, отражающегося порочным огнем в глазах неизвестного на скамье, лицо которого было словно изваяно из камня трепетной рукой гениального скульптора. Хотелось протянуть руку и потрогать его кожу, чтобы убедиться, что она живая. Лукавое солнце высветило лоб юноши, предпочтя его всем террасам, роняя отблески света на длинные ресницы и Густав встретился с юношей взором, и ощутил исходящий от него привкус вечной мудрости, почувствовав приторную тягу чего-то неясного, запретного, словно сильную неутоленную жажду. Вскоре видение растаяло в мирской суете. Густав закрыл глаза. Ангелы смеялись над ним. За окном поднялся ветер.

Смотрел

Исходное сообщение Vallejo


Название: На полпути к свободеАвтор: Бенжамин ВальехоРейтинг: рейтинг варьируется от R до NC-21 Направленность: слэш, гетПейринг: Билл/ОМП (1 часть) Размер: максиЖанр: adventure/romance/philosophia/mysticСтатус: из трех частей романа окончена первая, остальные - в процессеДисклеймер: Билл Каулитц принадлежит исключительно себе самому. Образ его мной полностью выдуман. Остальные герои – плод моей фантазии и принадлежат только мне.Роман можно прочесть в комментариях, либов вордовском файле вот здесь:http://www.sendspace.com/file/14lxlc

Глава 25

Преступник

В здании полиции федерального судебного округа Нью-Йорка, в большом просторном кабинете, за столом, на котором царил бумажный хаос, сидел следователь Джозеф Файнс. Он внимательно слушал женщину. Она была одета в элегантный светло-бежевый костюм. На вид женщине было около пятидесяти. Измученный вид и красные глаза говорили о том, что женщина провела не одну бессонную ночь.
- Мисс Гамильтон, давайте продолжим нашу беседу завтра - предложил следователь женщине – вам необходимо успокоиться.
- Нет - вскрикнула женщина - время идет, а я до сих пор не знаю, где мой сын!
Файнс уже много лет работал в ведомстве Маршала США, которое представляло собой нечто вроде федеральной "судебной полиции" и обеспечивало исполнение вступивших в силу судебных решений. Согласно ордеру, выданному вчера судом, Файнс должен был произвести арест некого Яна Гамильтона, который разыскивался полицией за то, что сбил человека на машине и скрылся с места преступления. По всей видимости, Гамильтон не знал, что человек, которого он сбил - выжил. Возможно, именно поэтому в данный момент он скрывался от властей. Оставалось выяснить – где?
Прошло три месяца после того, как сын миссис Гамильтон по ее словам «пропал без вести». Она не верила в то, что ее сын способен на убийство и была убеждена, что его оправдают, когда найдут. Женщина видела своего сына последний раз во второй понедельник августа, когда тот уходил в банк. С тех пор он не возвращался. Возможно, он куда-то уехал. Однако, по данным полиции, пассажир с таким именем не совершал никаких перемещений внутри страны и через ее границу.
- Вспомните, он уходил в банк один или договаривался встретиться с кем-то? – Файнс деликатно и вежливо разговаривал с измученной женщиной. Его опыт подсказывал ему, что она тут совершенно не причем.
- Он уходил один. Знаете. В последнее время он был совсем неразговорчивым, замкнутым, раздражительным… Я знаю, что мой сын может быть очень несдержан, но он не способен на убийство! Ян очень добрый человек. Да и машину он всегда водил очень аккуратно… - у матери опять потекли слезы.. - пожалуйста, если вы что-то о нем узнаете, умоляю вас – сразу же сообщите мне, звоните в любое время, - женщина утирала слезы тонким кружевным платком.
- Не волнуйтесь, миссис Гамильтон, я уверен, что мы скоро найдем вашего сына. Хочется верить в то, что он невиновен. Я обязательно вас оповещу, если мы его найдем… До свидания, - Файнс закрыл за женщиной дверь и устало прислонился к стене, ослабил галстук.. Дело было запутанным. Если парень был невиновен, то какого черта он бежал с места дорожного происшествия? Каждый ребенок знает, что это отягощает ответственность. В лучшем случае ему грозило лишение права управлять транспортным средством с огромной суммой штрафа и моральной компенсации, в худшем - тюремный срок… Подойдя к столу, Файнс подписал форму для ареста.
Следователь был уверен в одном: Яна Гамильтона скоро разыщут.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Черноволосый человек с ружьем в руках медленно шел по лесу, наслаждаясь утренней прохладой. Он уже давно успел привыкнуть к здешнему чистому воздуху, наполненному тысячами запахов, почти неуловимых. Он успел привыкнуть и к одиночеству, которое, впрочем, ему было с кем делить. И он не чувствовал себя одиноким: порой ему даже казалось, что жизнь вдали от людей гораздо более увлекательна. Сейчас он не хотел охотиться. Ему хотелось просто побродить в тишине леса, не нарушая его естественного покоя. Он знал остров вдоль и поперек. За десять лет жизни здесь он успел изучить все его особенности. Впрочем, он теперь редко уходил далеко от дома. С возрастом (а ему было уже за сорок) уходило любопытство, сменяясь нездоровой задумчивостью и пристрастием к алкоголю. Жаль, что вино, привезенное им с собой из Италии, подходило к концу. Он уже подумывал о том, чтобы починить свой заржавевший катер, и доплыть до соседнего обитаемого острова. Он был совсем недалеко: плыть при хорошей погоде надо было пару часов. Путник шел без определенного намерения, иногда присаживаясь у дерева, чтобы закурить. Проблуждав около часа в лесу, он вышел к древним руинам – он любил бывать здесь, особенно в плохом настроении. Давным-давно он основательно исследовал это здание, но побоялся трогать сложенные у гробниц драгоценности Возможно, он был немного суеверен и слишком осторожен, но при всей своей любви к деньгам он не решился потревожить покой погребенных здесь в незапамятные времена людей. Кто мог знать, к чему это приведет? Так или иначе, он оставил все на своих местах. От местных жителей, с которыми ему довелось пообщаться на соседних островах, он услышал несколько странных историй, связанных с этой гробницей. Кроме них, о разрушенной постройке никто не знал, кроме людей, сумевших войти в доверие к хранителям тайны. Никто не знал, почему гробница окружена такой таинственностью: не знал этого и человек, шедший сейчас по направлению к ней. Он остановился неподалеку от постройки и сел на камень. Закрыв глаза, он прислушался к отдаленному гулу прибоя и прозрачным трелям птиц, почти неслышным из-за шума листвы. Он любил подолгу сидеть так, не думая ни о чем: тогда в его голове проносились воспоминания – приятные и не очень, тогда он мог тихонько ухмыльнуться, вспоминая себя в ранней молодости, не боясь, что его кто-то заметит. И сейчас он, как обычно, расслабился, позволяя потоку мыслей и образов течь перед его внутренним взором, когда вдруг в темноту перед ним, в его успокоенное сознание прорвался чей-то слабый голос. Он медленно открыл глаза. Кто-то пел неподалеку. Голос то и дело замолкал, сменяясь какими-то странными, неясными звуками, то вдруг набирал силу, делаясь почти громким. Это не могло быть правдой. Особенно здесь.
Человек резко поднялся с камня и прислушался. Он подошел поближе к гробнице – пение доносилось оттуда. На мгновение ему стало жутко. Кто мог петь здесь? Разве человек? Но на острове не было людей, он знал это. А даже если и были… неужели кому-то пришло в голову забраться сюда? Переборов легкий страх, путник вошел в храм. Его сердце забилось быстрее, а голос стал слышен настолько хорошо, что можно было различить отдельные слова. Кто-то пел на немецком.
Билл очнулся от того, что услышал шаги. Они гулко отдавались во всем помещении. Он медленно открыл глаза и увидел наверху, у обрыва, темную фигуру. Она застыла, не двигаясь на несколько мгновений. Билл встал и вышел в центр зала, где было светлей.

Глава 24

Раскаяние. Уход

Утром дождь почти прекратился. Из ливня он перешел в морось. Густой беловатый туман собрался в низинах. Грязно-лиловое небо постепенно очищалось от облаков.
Билл проснулся на рассвете от того, что было нестерпимо душно. Воздух был пропитан горячей влагой. Билл тихо встал и вышел из пещеры. Бледная трава под ногами холодила ступни, приглушая шаги. Йозефа все еще не было. Хижина развалилась во время бури, по всей поляне были разбросаны сломанные прутья. Билл подошел к отвесному краю скалы, и взглянул вниз, на темное неподвижное озеро. Там было пусто. На мгновение ему показалось, что он совсем один на этом острове. Он вглядывался в горизонт в надежде увидеть там встающее солнце. Но его не было - даже слабое сияние не просочилось сквозь тяжелую пелену облаков. Сам не зная зачем, Билл стал собирать раскиданные во время шторма вещи. Некоторые предметы он так и не нашел, среди них была наполовину распитая бутылка виски. Но зачем она ему? Он сел на землю рядом с грудой собранных вещей и оглянулся на темный вход в пещеру. Ему хотелось уйти отсюда. Желание навсегда остаться одному было мучительным: возможно, он был бы счастлив только тогда. Одиночество могло спасти его от бесконечной лжи, от которой становилось страшно. Он знал, что значит быть чужим. Взять кого-то за руку и обнять, чтобы дать почувствовать свою близость так просто - и так лживо. Потому что ему всегда было холодно от таких объятий чужаков, которые не смогли бы стать ближе, даже если бы захотели. И что значила эта ночь? Всего лишь очередной повод для отчаяния. Он не был разочарован. Он был уязвлен своей лживой нежностью, под которой крылось презрение. Он был уязвлен его лживой нежностью, под которой крылось безумие. Но он не хотел вернуть все назад – теперь он многое понял. Раньше он не боялся смотреть людям в глаза, а теперь - это было нестерпимо.
Взгляд Билла упал на моток веревки, который капитан нашел на берегу после кораблекрушения. Они не знали, где его использовать и он долгие месяцы пролежал в углу хижины без всякого применения. Неожиданно Билл вспомнил про странное сооружение, на которое они с капитаном наткнулись не так давно во время прогулки. Он помнил, что сказал тогда капитан: внутри может быть много интересного, но залезать туда без веревки и огня достаточно опасно. Билл поспешно схватил веревку и стал спускаться к озеру, лихорадочно вспоминая дорогу к сооружению. Он то и дело оборачивался, боясь, что Ян заметит его уход, но вверху никого не было. Чтобы заглушить тягучую тишину, которая, казалось, давила на его сознание, он принялся тихонько петь. Сквозь стволы деревьев силуэт полуразрушенного здания был еле уловим. Заметив его, Билл почему-то обрадовался и прибавил шагу. Через несколько мгновений он уже стоял, разглядывая потрескавшиеся стены. Изображения на них были громоздки – странный рельеф напоминал какие-то иероглифы, в спутанных линиях с трудом можно было различить животных или стилизованные фигуры людей. Обойдя сооружение вокруг, Билл заметил, что наконец выглянуло солнце. Сквозь тонкое облако сиял желтоватый диск. Туман постепенно рассеивался. Билл посмотрел на небо, совсем уже чистое на горизонте, а потом - на темный вход в развалины. Быть может, капитан задержался именно там? Возможно, оттуда нельзя выбраться без веревки и Билл пришел как раз вовремя.
Изнутри веяло сыростью, прохладой, и чем-то еще - наверное, пылью и прахом. Внутри было совсем не так темно, как Билл ожидал. Свет просачивался сквозь небольшие окошки и просветы в плитах. Скорее всего, раньше это был храм. Небольшое помещение, куда он попал, было заставлено неуклюжими скульптурами, поросшими мхом, а в дальнем углу было возвышение, похожее на алтарь. Справа у алтаря он заметил проем и узкую лестницу, ведущую вниз. Ступени были почти разрушены, и спускаться было очень тяжело, ноги то и дело соскальзывали с них. Вскоре Билл вышел на небольшую площадку, которая резко обрывалась. Внизу же было помещение, похожее на склеп - приглядевшись, Билл увидел сложенные по углам драгоценности и оружие. Он заворожено осмотрел потрескавшиеся скульптуры, которыми было заставлено помещение, каменные гробницы и испещренные барельефами стены. Здесь действительно было много драгоценностей из золота или бронзы, многие из них почернели от времени, но, несмотря на это, выглядели впечатляюще. Странно было, что это место еще никто не разграбил. Впрочем, кто мог знать, что на одном из небольших островков Атлантического океана находится древняя усыпальница? Билл взглянул вниз. До земли было около трех-четырех метров. Тут ему могла пригодиться веревка. Он не беспокоился о ее длине - моток был достаточно объемным. Снова поднявшись по лестнице, он привязал конец веревки к одной из скульптур и убедившись, что она прочно держится, вернулся обратно. Он встал у самого края площадки и еще раз посмотрел вниз. Сердце быстро билось от любопытства и смутного страха. Он натянул веревку и стал спускаться. Через минуту он был внизу. Взглянув на конец веревки в своих руках, он подумал, что будь она чуть-чуть короче, то ее бы попросту не хватило. Он отпустил веревку и огляделся. Обстановка помещения, в которое он спустился, была едва различима. Глаза еще не привыкли к темноте, а луч света из проема сверху недостаточно хорошо освещал пространство. Билл продвигался вперед на ощупь, держась руками за стену. Стена была влажной, поросшей каким-то мхом или плесенью. В воздухе ощущался сырой и затхлый запах. Запах смерти. Запах могилы. Юноша вздрогнул и брезгливо одернул руки от стены. «Скорей всего, это древняя усыпальница», - подумал он. Не то, чтобы он был слишком суеверен, но ему не хотелось понапрасну тревожить прах усопших. По сложному устройству помещений и количеству драгоценностей Билл догадался, что погребальное сооружение принадлежало не рядовому лицу: когда-то давно эта угрюмая гробница стала последним прибежищем для какого-то вождя или целого рода. Внезапно он наткнулся на какое-то препятствие. Ощупав предмет, Билл пришел к выводу, что перед ним огромная плита. Возможно жертвенник, возможно надгробие… Его покрывали странные выпуклые надписи или орнаменты... Билл глубоко вдохнул. «Слишком тяжелый воздух.. Надо скорее выбираться отсюда», - подумал он.
Внезапно у него закружилась голова. Юноша оперся обеими руками на алтарь. Внутри его все похолодело, когда он увидел перед собой пару глаз, глядящих откуда-то из глубины. Он услышал множество голосов и монотонное пение на странном языке... Ужас коснулся его своей липкой рукой. Билл резко встряхнул головой. «Привиделось. Это все мое богатое воображение», - убеждал себя он, как можно быстрее продвигаясь к месту спуска. Добравшись до просвета, Билл понял вдруг, что совершил непростительную ошибку, взяв с собой капроновую веревку. Растягивающееся волокно спружинило и повисло где-то на середине пути. Билл видел веревку над своей головой, но не мог достать ее. Она была слишком высоко. Ситуация была отчасти комичной. Билл нервно рассмеялся и сел на пол.
Что делать, он не знал… Часы тянулись медленно. Наверно снаружи стемнело, ибо падающий сверху свет стал совсем тусклым. Во тьме все чувства притупились, растворившись в одном всепоглощающем чувстве страха. В ночной тишине напряженный слух юноши ловил каждый шорох, каждый скрип... Временами ему казалось, что из чернильной темноты выплывают клыки и когти, временами он слышал чей-то скорбный жутковатый вой: ветер ли? Незаметно для себя юноша забылся тяжелым сном. Его сновидение в эту ночь было слишком ярким и реалистичным, словно режущий солнечный свет. Он не мог забыть его. Билл видел людей в белых одеждах, нашептывающих молитвы на странном языке. Видел сверкнувший в руке кинжал и человеческую кровь, смешавшуюся на земле в черно-алую смесь с кроваво-красной охрой и углем. Смесь эта, словно тихая река, вливалась в него, принося с собой ощущение жара и жжения, будто тысяча огненных игл врезалась в его кожу... Вдруг в нем пробудилась неимоверная жажда, и он искал ручей, чтобы утолить ее.. Наклонившись над зеркалом воды - замер: на него смотрело его же мертвое лицо. На этом моменте Билл проснулся. Резко встал. Его дыхание было тяжело и прерывисто, а ладони, лоб и спина – мокрыми от холодного пота. Он явственно чувствовал: что-то случилось. Словно какая-то потаенная струна надорвалась в нем, оставив после себя незаживающий шрам… Вскоре он потерял отсчет времени. Юноша больше не спал, боясь повторения странного сна... Он сидел на холодном полу, дрожа, подтянув колени к груди. Тревожные мысли кружились в его голове. Чтобы отвлечься и успокоиться, он запел. Его голос, набирая силу, отдавался от пустых каменных стен громким жутковатым эхом…

Глава 23

Близость

Время подползало к сумеркам. Шел проливной дождь, от воды поднимался туман. Ветер стонал в ветвях далеких деревьев. Билл сидел, съежившись, на своей лежанке, наблюдая игру пламени в костре и крутя в руках зажигалку. День был неудачным. С утра все шло наперекосяк. Йозефа они так и не нашли. Без него наедине с Яном юношу не покидало дивно-беспокойное чувство ожидания и волнения. Билл протянул руки к огню, пытаясь согреться. Яна, похоже, совершенно не заботил холод. После возвращения с поисков он не проронил ни слова и сидел сейчас в каком-то отупении, держа в руках бутылку.
- Йозефу надо было спрятать виски подальше, - подумал юноша. Как ему все это надоело.
Он швырнул на пол зажигалку, затем прислонился к стене с чувством страдающей утонченности. Подумалось: лучше бы к чьему-то плечу. Предательская чувственность проснулась в нем после мук тяжелого дня. Жар души и неутоленный голод прикосновений жаркой, темной массой кружились вокруг него… В этот вечер они легли рано. Делать было нечего, а сон казался прекрасным избавлением от мук безделья. Заснуть не удалось ни тому, ни другому. Они оба одинаково напряженно прислушивались к темноте, улавливая каждый шорох. Проходили минуты, часы.. И каждый этот час они надламливали, словно гранат, проживая каждое его зернышко, мучаясь и наслаждаясь каждый - своим.
Ян находился в каком-то странном состоянии полусна. Его все время лихорадило от чувственных картин, которые рождались в его воображении. Он чувствовал, что его спутник тоже не спит, прислушиваясь к нему и наверно слыша, как громко стучит его сердце. У него было сильное инстинктивное желание встать и подойти к Биллу. Зачем? Он ведь успел уже трижды опозориться, проявив свою слабость и несдержанность. При этих мыслях в его душе зарождалось отвращение к самому себе... «Нельзя. Такое между мужчинами неестественно». Ян открыл глаза и перевел взгляд на неподвижную тень напротив. Ему казалось, что Билл тоже смотрит на него. Затем закрыл глаза, погружаясь в раздумья, снова поднял глаза. Отвращение и желание боролись в нем. Его влечение было лишь кривым зеркалом, в котором отображалось его низменные фантазии. Ян осознавал бессмысленность своего желания, понимал, что ему не суждено воплотиться в жизнь, тем не менее, в нем усиливалось и росло стремление пойти к юноше. Словно тот был сахарной лавой, румяным фруктом или сладостью.
Хотелось напасть на него, словно на добычу. Выдержать это было почти невозможно. Ян машинально поднялся, тихо, босиком, подошел к лежащей напротив фигуре. Он легко потряс Билла за плечо. Тот приподнялся на локтях и посмотрел на него непонимающе, как показалось Яну. Ян смутился, ибо теперь его поступок дошел до его сознания. На языке завертелись отговорки.
Уйти.
Надо извиниться и уйти.
Внезапно Билл выпрямился одним рывком. Он испытующе смотрел на Яна. Угасающее пламя костра блекло освещало его лицо. Юноша потянулся за лежащим рядом хворостом. Подбросил сучьев в огонь, и пламя на миг озарило помещение светом.
Он хотел увидеть лицо Яна.
Билл понял за несколько секунд, что Ян был не пьян, что он был смущен, что он в страхе отводил глаза. Мужчина уже собирался встать, когда Билл перехватил его руку.
- Ян. Стой. Не уходи…
- Зачем ты пришел? – темные глаза вопросительно смотрели на мужчину.
- Я.. я .. не.. хотел сказать тебе, что услышал какие-то крики снаружи.. и..
Ян покраснел от неуклюжей лжи.
Заминка.
- Останься, - юноша как-то по-новому смотрел на него, - ты ведь.. пришел.. не за этим..
Билл коснулся, лаская, горячей кожи мужчины… Его рука дрожала. Воцарилась мертвая тишина. В ней было нечто торжественное. Все вокруг спало, лишь листья бормотали на ветру.. Горячая близость чужой кожи душила. Ян почувствовал руки, обвившие его шею, опьяняющее, теплое дыхание и его обволокло тяжелое, влажное и всепоглощающее вожделение. Он больше не мог найти самого себя. И не искал.
Всякое нравственное отвращение ушло. Его руки притянули к себе Билла. Он поцеловал его. Поцеловал осторожно, словно касаясь святыни, слегка прижимая к себе, с удивлением ощущая ответ и чувствуя, как от нежности начинает закипать каждая капля крови.
Билл ощущал яростное биение сердца мужчины - оно билось столь же сильно, как и его собственное, обнажая нервы и нерастраченную нежность. Нежность была неожиданна, непонятна и чувственна...
И Билл возвращал ее Яну.
Поцелуй был влажен как измятая свежая трава. Он оставил после себя жгучее прикосновение мужской щеки и жар, который медленно растворялся в ночной прохладе.
Ян посмотрел на Билла.
Он не думал о том, как далеко они могут зайти. Он не искал слов. Он жил в данный момент лишь чувствами, и чувства эти позволяли ему сейчас все.
Он снял рубашку. Потянулся к лямкам на майке Билла.
- Можно?
Короткий кивок.
Ян раздевал юношу. Медленно, запоминая детали и запахи, ибо знал, что впоследствии в его памяти останется лишь общая форма, потерявшая ароматы и краски. Затем Ян отпрянул, присмотрелся, заново узнавая и оценивая стройное, худощавое нагое тело. Оно было изумительно и красиво. В нем была зарождающаяся мужественность. В нем было целомудрие. И Ян не мог уйти от власти этой красоты, чувствуя, как она опаляет белым пламенем его нервы. Красота, которую носил в себе Билл возбуждала Яна и вместе с тем не удовлетворяла его, ибо голод по прекрасному утолить было невозможно - он выходил далеко за пределы юноши. Для самого Яна красота, желание и любовь в данный момент были неясны и нерасчленимы, соединяясь в одном единственном ослепляющем чувстве страсти… бБилл поднялся на ноги.
Он взял лицо мужчины в свои ладони.
Так странно. Ян улыбался ему. Улыбающимся он выглядел совсем мальчишкой. Ян обладал тонким, чувствительным интеллектом и эстетическим, независимым умом. Для Яна его духовный мир и убеждения были гораздо важнее следования законам и нормам общественной морали, не всегда поспевавшими за переменами в жизни. Поэтому поведение мужчины зачастую воспринималось как бунт в обществе, впрочем, как и поведение его самого… Он был, как и Билл, одинок и непонят, возможно оттого его первой страстью была ненависть ко всем. Почему-то только сейчас Билл понял, что Ян красив. Он взъерошил волосы Яна и поцеловал мужчину, прикусив его губу и нежно двигаясь пальцами вдоль спины.
Будучи сейчас вдвоем, они были в удвоенном одиночестве, разделяя и преображая его в успокоительную для обоих близость... Сегодня ночью они хотели узнать друг друга.
Они не спешили. Им нравилось вслушиваться друг в друга, как вслушиваются в дождь. Нравилось, как натянут был воздух. Светлые глаза ловили каждый отблеск и перемену в подобных ночи глазах. Билл постигал изнывающий зной ласк, когда настороже были все его чувства. Ему нравилось, как Ян сжимал до синяков его бедра и давил на шею шершавой ладонью. Как прижимались к нему искренние губы, и как он сам кусал плечо мужчины, усиливая до боли его и свое сладострастие. Ощущения гибко обвивали его душу, но их ветви были напрочь лишены тяжелых, ядовитых листьев стыда и приносили лишь пикантную новизну и освобождение. Это было освобождение от внутреннего напряженного барьера в чувственности, который, прорываясь, погружал его в абстрактные пучины наслаждения, взрываясь сердечным трепетом и воскрешая обманную жизнь истин...
Два сплетенных тела считывали друг с друга вывернутую наизнанку картину мироздания, раздвигая бедра и принося пульсирующую боль. Тела свивались в молнию, горячие рты обживали холодную ночь ласковым шепотом. Билл вдруг распахивал свои блестящие глаза.
Он чувствовал животный жар вокруг себя, восторг и горячую влагу, обдавшую его изнутри. Наслаждение, словно острый луч, взрезавший серость туч, выворачивало душу наизнанку...
Не было победителей и побежденных.
Их было трое в постели, мужчина, юноша и – луна...

Билл долго не мог заснуть в эту ночь. Он лежал на плече Яна, устремив взгляд в пустоту, словно ища ответ в чернилах ночи, и прислушивался к ровному дыханию мужчины. Непонятность, неожиданность случившегося взбудоражила внутренний мир юноши, затягивая петлей всю его способность к пониманию. Мысли, словно серебристые сверкающие рыбки, выпрыгивали из мутного потока утомленного сознания. Отчего вдруг возобладала в нем чувственность? Почему, всего несколько часов назад она нашептывала ему на ухо сладостные слова, отметая все вопросы и запреты, а теперь исчезла, оставив после себя одиночество и ощущение потери?
А нежность между ними… Была ли она подлинной?
Он искал ответа в своем опыте, но прошлые чувства лишь бледным воспоминанием ложились на полотно настоящего. Вдруг ясно и победительно сверкнула в его голове мысль, объясняющая все, что так давно и так неясно мучило его мятущуюся душу.
Нежность между ними в эту ночь не была лживой. Нет.
Но проистекала она лишь от одиночества и безумия, и оттого плоды ее были горьки.
К этой горечи подмешивалось тихое, подернутое сомнением, чувство животного удовлетворения... Сейчас, разглядывая себя в зеркале собственной сексуальности, Билл понимал многое и менялся, меняя и природу своего сексуального…
Дело было не в том, что Ян был мужчиной…
Дело было в том, что Билл не был готов принять его.
Они переступили границу, бывшую пределом для юноши в эротике.
И этот предел назывался любовью.

Глава 22

На берегу. Надежда

Хотя утром было довольно пасмурно, капитан все же решил пойти к берегу моря, чтобы как всегда увидеть бескрайнюю водную гладь, на которой не было - даже на горизонте – ничего, что могло бы дать хоть какую-то надежду. Он захватил с собой удочку, чтобы половить рыбу, сидя на камнях у берега. Когда он покинул хижину, Билл и Ян еще спали, и, по всей видимости, не слышали, как он ушел.
Йозеф был уверен, что рано или поздно на горизонте появится корабль. Он твердо знал, что грузовые суда или просто туристические катера ходят в этих водах. Но за эти несколько месяцев он не видел ни одного судна. Впрочем, он бывал на берегу только в определенные часы. Костры, разожженные на берегу, довольно быстро потухали, и их приходилось периодически зажигать заново. Надо сказать, что хотя Ян и Билл страстно хотели выбрать с острова, они почти не принимали участия в поисках выхода из ситуации. Они как будто надеялись, что помощь придет без их участия или верили в силу провидения. Капитан же не мог сидеть на месте: он понимал, что вряд ли кто-то заинтересуется этим островком и найдет их, разве что случайно. Костры же могли привлечь внимание: впрочем, и на них надежда была небольшой: кто мог знать, что они означают? Кому могло придти в голову нелепое предположение, что на одном из островов широкоизвестного архипелага потеряны вследствие кораблекрушения несколько человек? Такая догадка вряд ли озарит кого-нибудь. Несмотря на это, капитан упорно приходил на берег каждый день.
Сегодня, выйдя на побережье, он увидел, что ветер поднял довольно большие волны. Рыбачить в такую погоду было бесполезно. Костры, как и следовало того ожидать, потухли. Капитан пошевелил еще теплую золу ногой, и со вздохом обернулся к лесу. Собирался дождь. Вряд ли сейчас возможно было что-то сделать, поэтому капитан обреченно опустился на песок, по обыкновению устремив взгляд в горизонт.
Вскоре пошел дождь. Он начался неожиданно: капитан промок насквозь, не успев дойти до леса. Дождь шел около двух часов, не переставая. Йозеф замерз. Он решил вернуться к хижине, но, пройдя полмили, заметил невдалеке то и дело мелькавшую сквозь просветы между деревьями желтую пятнистую шкуру зверя. Это был леопард. Наверняка, тот самый, которого встретил у хижины Билл. Капитан остановился. Хищник мог и не заметить его, но рисковать собственной жизнью, проходя по лесу у того под носом, было слишком глупо и рискованно. Йозеф подумал, что лучше вернуться назад.
По дороге к берегу, он размышлял о смерти. Волею судеб, на его руках умерло немало людей. Йозеф потерял сына. Так быстро и неожиданно. Последним умершим был его давний друг Терри, скончавшийся во время шторма столь же быстро. «К смерти нельзя подготовиться заранее, ибо она всегда неожиданна», вспоминал Йозеф слова старой поговорки. Жизнь всего лишь недолговечная гостья, строящая гримасы в зеркале смерти. Она порой издевается и шутит над людьми, помещая их в ситуации-на-грани, приоткрывая таинственную завесу мира теней. Смотрясь в зеркало смерти, понимаешь, что она всегда индивидуальна, как и жизнь. И умирает человек обычно так же, как и жил, проецируя основное содержание и смысл своей жизни на свою смерть и раскрываясь в ней - облагораживая последние минуты своим присутствием, либо позорно и малодушно существуя в них… Йозеф не боялся смерти, нет. Но никогда бездумно не рисковал своей жизнью, но никогда и не прикрывал в бесстрастии жизнь маской смерти. Мало кто знал, что после окончания Принстонского Университета, он долгое время работал в газете и был достаточно активным членом своего общества, критикуя и безжалостно обличая все его недостатки, чем нажил себе немало врагов. Гигантскую червоточину он чувствовал в своей стране до сих пор... Но уже не говорил о ней. Не оттого, что ему угрожали и грозились убить, а оттого, что понял, наконец, бессмысленность этой процедуры, ибо бесполезно кричать и петь в обществе глухих. Общение с морской стихией Йозефу было больше по душе. По крайней мере, он видел в этом какой-то вечный смысл.
Йозеф провел на берегу до самого вечера, греясь у костра и съедая последние запасы еды. Он понимал, что Ян и Билл его спохватились, и, скорее всего, уже ищут. Пора было двигаться к дому. Но только путник поднялся с места, как его внимание привлекла черная точка на горизонте, то исчезавшая за высокими волнами, то появлявшаяся вновь.
«Это корабль!», - стрелой пронеслась мысль в голове капитана. Он принялся лихорадочно разводить затухшие костры. Надежда, как известно, всегда умирала последней, испокон веков заставляя людей ждать, обманываясь в предвкушении счастливого исхода. Не был исключением и этот случай. Довольно долго Йозеф безрезультатно пытался привлечь внимание проходящего мимо судна. Но обыкновенного огня было недостаточно. Йозеф жалел, что у него не было сигнальной звуковой ракеты, запустив которую в воздух, можно было быть на девяносто процентов уверенным в том, что тебя увидят и услышат…

Глава 21

Чему суждено - случится

Ночью Яну не спалось. Он размышлял и анализировал, пытаясь привести в порядок мысли и чувства. Он все еще испытывал вину и стыд оттого, что, не сдержавшись, ударил Билла тогда, на берегу. Юноша не вспоминал этот случай, и, хотя он извинился, он отчасти мучался от недоговоренности. С Биллом всегда было так: никто не знал, что у него на уме и на сердце. С капитаном у Билла было кое-что общее, но с ним… Мужчина поморщился.. С ним они были разными сторонами реки, жизни, вообще разными полюсами всего сущего… Ян посмотрел на капитана. Йозеф спал, мирно посапывая и запрокинув голову. Одна рука его покоилась на груди, плавно вздымаясь в такт дыханию.
«Хорошо ему», - подумал Ян, - «а мне паршиво. Очень».
Билл лежал напротив. Темные глаза были открыты. Губы сжаты. Голые руки теребили складку одежды. Он никак не мог заснуть. Юноша чувствовал сильную усталость.
Не физическую, нет. Моральную. Она наваливалась на него неподъемной ношей. И еще безысходность и безвыходность. Временами он просто бесился оттого, что не мог ничего изменить. Он с детства привык к пунктуальности, привык добиваться задуманного, во что бы то ни стало. И вот сейчас все, чем он так дорожил, во что вкладывал силы и душу - было отнято судьбой. Билл прекрасно понимал, что все планы группы срываются за его отсутствием. Он так хотел, чтобы все было идеально, и теперь все разрушено...
Это выводило из себя. Он откинул волосы и провел рукой по шее, где была набита татуировка с названием группы. Чувства нахлынули на Билла, сердце защемило, но он сдерживал слезы.
Отчасти потому, что не хотел, чтобы Ян услышал, как он плачет, чтобы не видел его слабости... С другой стороны, ему сейчас захотелось прижаться к кому-то, почувствовать человеческий контакт, тепло. Иметь возможность кому-то довериться и расслабиться, наконец.
Но кому? Ян в последнее время смотрел на него голодными глазами. Билл отчасти привык к таким взглядам на публике. Но между прошлым и настоящим была одна существенная разница: здесь у Билла не было охраны и возможности в нужный момент скрыться от назойливого взгляда. Ян был непредсказуемым и неуравновешенным человеком, способным, по мнению Билла, на все что угодно. Да и сам он подлил масла в огонь своими провокациями. Сначала это выглядело вполне невинно, даже забавно, как казалось юноше. Но теперь приходилось расхлебывать последствия. Причем не самые простые для его понимания. Странное влечение к мужчине не укладывалось в его голове. Ему было стыдно. Сегодня вечером, когда Ян страстно поцеловал его, он не успел опомниться, замешкался и …позволил себе этот поцелуй. Почему? Возможно, причиной всему было его собственное неудовлетворенное сексуальное желание. Ему давно уже хотелось снять напряжение, позволить случиться чему-то запретному, невероятному, хотя бы из любопытства. Тем более что в юноше всегда была определенная доля авантюризма. Внезапно нахлынувшая в момент близости страсть подавила в нем всякое стремление к сопротивлению. От поцелуя по телу разлилось приятное тепло, и сладко закружилась голова. От Яна пахло кожей, ветром и мокрой травой. И он не был для Билла физически неприятным. Ян хорошо целовался. Он был искренен в своем чувстве тогда. Возможно поэтому, Билл не ощутил тогда неприятного недоумения и холодного презрения, которое обычно вызывало в нем проявление интереса к нему со стороны мужского пола. Нет, он не осуждал людей, предпочитающих свой пол, ибо устанавливать границы дозволенного и недозволенного – в отношениях двух существ любого пола – глупо. Каждому свое. Раньше ему никогда не хотелось близости с мужчиной. Раньше всегда присутствовало какое-то внутреннее неприятие. А сейчас? А сейчас его внутренний мир повернулся к нему самому совершенно иной гранью. И это было для Билла своего рода загадкой. Билл понимал, что все не так просто, что человек есть космос, огромный и непознаваемый, особенно, когда речь идет о подсознании и желаниях. Сложно, размотав узелки своей души, выявить причину возникновения какого-либо чувства, ее цепочку преобразования из той же дружбы в любовь, например. Или понять, отчего возникает влечение к определенному человеку… Над этим можно было бы размышлять целую вечность, но сейчас необходимо было уснуть.
Билл отвернулся к стене и закрыл глаза. Сон не шел к нему.
Внезапно Билл услышал шорох за спиной. Немного испугавшись, он повернул голову, вопросительно и выжидающе посмотрев темный силуэт, возникающий из самого сердца темноты, и глаза его блеснули в темноте. Через несколько секунд юноша почувствовал, как сзади к нему прижалось горячее, возбужденное тело. Сердце подскочило и замерло…
Хотелось что-то сказать, но горстка слов растаяла в немом бессилии. Билл ощутил знакомый запах Яна: мускусный, мужской, смешанный со знакомым запахом трав, цветов и соленого ветра. Услышал прерывистое и тяжелое дыхание, обдавшее зноем его затылок. Внезапно на его живот легла горячая рука. Мышцы предательски дрогнули. Прикосновение не было неприятным. Нет. Наоборот, оно рождало чувство сладкого удовлетворения. И Билл дивился новизне ощущений, чувствуя, как тепло от прикосновения волнами расходиться по телу. Два путника в пустыне мира открывали врата в запретную страну, где не было стыда. Сердце Яна бешено пульсировало, почти погружаясь в небытие. Лаская доверчивое тело, Ян, затаив дыхание, прислушивался к ответной реакции. Он одинаково боялся, как испугать юношу, так и спровоцировать его агрессию. Билл всегда необыкновенно разный. Он был сильный. И совсем беззащитный. Незащищенный перед всем миром и сейчас перед ним.. И - Свободный. Громкое слово заявляло о себе татуировкой на внутренней стороне руки.. Ян осторожно коснулся губами затылка. Легко провел пальцем по точеной скуле.
- Такая нежная.. твоя кожа.. - шептал Ян...
Пушок на щеке под его рукой, худые руки, аромат чистого дыхания и непроизвольно сжимавшиеся мышцы живота под его прикосновением бросали Яна в безгранично нежное, трепетное отчаяние. И на краю этого мгновения, умирая от непомерности желания, Ян все же не имел права хотеть Билла сейчас так, как рисовал в своих самых смелых, почти безумных фантазиях… Сегодня он будет просто ласкать его… Извиняющимися руками.
Прикосновениями заставляя гореть в огне безнадежной страсти. Заставляя трепетать пугливое сердце. Руки Яна перемещались на талию юноши и затем - на живот, дрожащий под его прикосновениями. Он целовал в упоении оголенное плечо, терся об него носом. Такое горячее…
Билл коснулся руки Яна.
- Ян, не здесь, не надо.. давай выйдем…
- Йо.. зеф.. он.. услы.. шит.. – сбивчиво шептал он.
- Все хорошо, он крепко спит, расслабься - шептал Ян, зарываясь рукой в мягкие влажные волосы. Наклоняя лицо к Биллу, Ян проводил языком по краю его уха, обводя все изгибы ушной раковины, слегка прикусывая нежную мочку, затем мягко целовал жилку на шее - кожа едва ощутимо сладко пахла цветами..
Дрожь колыхала тканое полотно ощущений Билла, и его кайма была безупречно нежна...
- Тшшш… тише.. Билл… ты такой красивый, - шептал Ян в самое ухо юноши..
Неужели ты.. раньше.. никогда..?
Такой уверенный в себе и кажущийся опытным, Билл был сейчас наполнен каким-то неожиданным для Яна стеснением и нетронутой девственностью. Нагота тела не так пугала его, как нагота души… Билл закрывал глаза и забывался, чувствуя руки на своем нагом теле. Зеркальная Луна с тягостных небес смотрела на два робко сплетенных тела. Смотрела на мужскую руку, слегка раздвигающую худые ноги, и ласкающую юную плоть. Слышала шепот страстных слов на ухо в тишине, ибо ветер - спал. Рука Яна в медленном танце поднималась по внутренней стороне ноги юноши, властно опускаясь на промежность, и Билл слегка дергался, - ему хотелось убрать эту руку, но одурманенный мозг и сладостный озноб возбуждения парализовывали движения. Билл повиновался Яну, не из слабости, а оттого, что уступал безмерности своего собственного желания, чувствуя при этом странную комбинацию нездорового восторга и отвращения…
Иногда рука Яна замирала, после чего снова медленно и осторожно начинала ласкать юное тело. Двигались бедра, они терлись о ягодицы юноши. Осторожные губы находили теплый рот.
Билл не отвечал, и тогда Ян целовал его глубже, подталкивая язык к зубам.
- Впусти меня, - шептал ему Ян, целуя уголки губ…
И Билл отвечал на поцелуй, открывая рот навстречу яростному и нежному натиску языка, чувствуя мужскую щетину, царапающую его щеку и еще более возбуждаясь от этого ощущения. Его тело, натянутое, как тетива лука, вздрагивало от еле сдерживаемой страсти. Затем горячие губы оставляли его, и юноша ощутил уже покусывание на своем горле, а следом теплую ласку языка и много извиняющихся поцелуев. Билл напрягался, упираясь локтями в грудь мужчины, когда мощная волна страсти подхватывала его, и он достигал своего пика, извиваясь в конвульсиях наслаждения, которое рассыпало свой пепел на этом странном ложе…
Билл кричал, рука мужчины закрывала его рот, и крик оттого был беззвучен. И Луна стыдливо отворачивалась от дерзости, пряча свой взгляд в дымке ночных облаков. Два тела – два ножа, две звезды, две волны, погружающиеся друг в друга. Их спутники - ночь, волна и ветер. И раковина тишины, в которой эхом отдавались тихие всхлипы. Ночь не спеша катилась над океаном, скалами, лагуной, одинокой хижиной, и двоими в ней, которые бессонно глядели в пустоту, трепетно ожидая ножевого удара зари. Они не говорили об этом. Утро принесло долгожданную прохладу. Жаркая погода уступала место сезону дождей.

Глава 20

Капитан

- Я уж думал, что потерял вас, - капитан помахал им издалека рукой.
- Тут поистине райский уголок, - отозвался Ян. – Смотрите, какая теплая вода, все тридцать градусов, не меньше. А там за валунами, - Ян указал в направлении, откуда они пришли с Биллом, есть небольшой водопад, - удивительно. Чувствуешь себя словно в душе!
Капитан улыбнулся: Ян был в приподнятом настроении и казался довольно счастливым, что бывало с ним крайне редко. Билл же, наоборот, старательно прятал лицо, что также не ускользнуло от внимательного взгляда Йозефа. Однако об истинной причине такого поведения капитан не догадывался и даже не допускал, что между Яном и юношей может вообще зародиться какая-то близость.
Стало темнеть. Посвежевшие и довольные после купания путники направились домой. Этот вечер ничем не отличался от предыдущих. Они втроем поужинали, Билл сразу пошел спать, а Ян с капитаном еще долго сидели у костра. Йозеф рассказывал Яну одну из своих многочисленных захватывающих историй, которая повествовала о приключениях капитана в Южной Африке во времена его молодости, и по праву заслуживала пера какого-нибудь талантливого романиста…
Капитан удивлял Яна больше всего: он был человеком не самым счастливым, казалось, ему вредила его излишняя доверчивость и преданность, излишняя мягкость с теми, кого он любил. Его предавали, и не раз. Никто не ценил его по-настоящему, кроме его команды. Остальные считали его немного странным, хотя он всегда производил впечатление сильного человека. Самой главной его ошибкой, как казалось Яну, были его отношения с женой. Он женился довольно поздно, когда ему было под тридцать. Его жене тогда было около двадцати, и она была очень интересной, незаурядной девушкой, исключительно одаренной в математике( по крайней мере, так говорил капитан). Он полюбил ее за независимость, за искренность и немного забавную простоту в обращении - она как-то подарила ему очень дорогой и при этом безвкусный костюм( фиолетовый в вертикальную полоску), причем без всякого повода. Он всегда носил его по праздникам, зная, что за спиной некоторые называют его чудаком. Такое мог бы носить Элтон Джон, по меньшей мере. Их свадьба тоже была не совсем обычной. Девушка сказала, что тратить деньги на шикарное платье - глупо , поэтому она надела на свадьбу обычное летнее платьице, которое они, правда, выбрали вместе, чтобы оно подходило по цвету к фиолетовому костюму. Свадьба прошла тихо. Родители Йозефа были несколько недовольны его выбором, считая его невесту легкомысленной и ребячливой. Впрочем, так оно и было. Между тем, она умела быть серьезной, и находясь в определенном настроении, подолгу могла разговаривать на интеллектуальные темы. В любом случае, она никогда не была пошлой и банальной. Если она пила спиртное, то это было только хорошее вино или мартини. Она хорошо играла на скрипке. Ей нравилось говорить о своей любви, и капитану казалось, что они не расстанутся никогда. Они хорошо жили около десяти лет. У них родилось трое детей. Незадолго до того, как погиб их сын, жена впервые изменила ему. Она рассказала ему об этом сама, как и следовало ожидать. Она влюбилась в какого-то юношу-студента, которому она преподавала. Она сказала, что все это пройдет, и попросила простить ее. И он простил. Ему было больно, но когда он увидел ее виноватую улыбку и невольные слезы, он понял, что не сможет без нее жить. Когда погиб сын, все изменилось. Она стала временами пить, тратя на дорогое вино много денег, а потом, спустя где-то год, стала встречаться с какими-то богатыми ухажерами, которые убеждали ее бросить мужа и начать новую жизнь. И порой она говорила Йозефу, будучи пьяной, что все кончено и им пора развестись. Тогда он запирался в своей комнате и подолгу сидел, закрыв руками лицо, не в силах пошевелиться, и боясь поверить, что она говорит правду. Так прошло несколько лет. Постепенно их отношения наладились. Хотя, скорее они оба привыкли жить так. Когда он приезжал, она признавалась ему в любви - горячо, как много лет назад, а потом снова пускалась во все тяжкие. И он привык, хотя многие называли его тряпкой, убеждая бросить жену, которая причинила ему столько боли. Он бы и сам хотел, но почему-то не мог. По крайней мере так он говорил Яну.

- Похоже, все не так уж и плохо,- сказал Билл, усердно намыливая голову, - на мыло похоже больше, чем я ожидал.
- А чего ты ожидал? - усмехнулся капитан, залезая в воду.
- Эффект мог быть непредсказуемым. Вы ведь сами мне сказали, что не очень-то уверены в правильности своего рецепта. Ну вот - и кто мог знать, что случится?
Надо быть осторожным, я думаю. Не так ли?
- Возможно. Но в данном случае не могло случиться ничего страшного.
- Конечно. Тогда почему вы не согласились первым испробовать это средство, а? - Билл лукаво сощурился, ловя растерянный взгляд капитана, и окунулся. Через несколько мгновений он вынырнул прямо перед ним, тяжело дыша. Мокрые гладкие волосы облепили лоб, с носа капала вода.
- Ну так что? Вы не ответили!
- Просто так, Билл, в этом не было никакого умысла, - Йозеф глядел на мальчика сверху вниз, улыбаясь одними глазами, - кстати, ты умеешь плавать?
- Наверное, - Билл пожал плечами, - сейчас попробую. - Он зашел в воду по шею и попытался поплыть. Надо признать, что он все-таки продержался на воде несколько секунд, но потом начал тонуть.
- Ты хоть что-нибудь умеешь, дорогой мой,- добродушно рассмеялся капитан, глядя на барахтающегося в воде мальчишку, - кроме как болтать языком?
- Конечно, - ответил тот, - я умею петь! Ну…и готовить немного. И рыбу я ловлю хорошо. Разве не так?
- Ладно. Придется тебя учить. Снимай штаны и снова залезай в воду.
Билл неохотно вылез из воды. Ян искоса наблюдал за ним. Как ни странно, несмотря на худобу, в фигуре Билла было что-то неуловимо женственное. Взгляд Яна застыл на его ногах. Он видел, как Билл неловко снимает свои штаны, видел его тонкие голени, не смея поднимать взгляда выше. Когда Билл снова зашел в воду, он отвернулся.
- Не будешь купаться? - неожиданно Ян услышал игривый голос. Билл стоял по пояс в воде, вода тонкими струйками стекала по его спине.
- Да, - ответил Ян, не отрывая взгляда от его спины, - только позже.
Он встал и пошел прочь от озера, обратно в лес.
- Куда он пошел? - сказал Билл, - Странный он все-таки…
- Не страннее, чем ты, впрочем, - сказал Йозеф. - Ладно, иди сюда.
Ян медленно шел прочь от озера. Ему не хотелось видеть Билла.
Неожиданно взгляд мужчины упал на цветочный куст, мимо которого они недавно проходили. Цветы источали необыкновенный аромат.
Сам не зная зачем, Ян принялся рвать цветы. Потом, оборвав почти весь куст, он сел на землю и стал плести венок. Он вспомнил, как когда-то в детстве его учили плести венки из одуванчиков – тогда он перепачкался в липком соке и поклялся себе больше никогда не заниматься такой ерундой. Теперь он ухмылялся, представляя, как смешно он выглядит со стороны. Впрочем, это незатейливое занятие на какое-то время отвлекло его от всяких мыслей. Закончив плести венок, он бросил его на траву и поднялся на ноги. Взглянув на небо, он увидел сквозь ветви деревьев медленно текущие, узкие, ослепительные облака и над ними - темно-синюю глубину. Он стоял, заворожено глядя ввысь. Он вспомнил про море, которое было таким же синим и глубоким, таким же необъяснимым, как музыка, которую он играл тогда в баре. Ему захотелось услышать ее еще раз. Только теперь - чтобы наконец понять.
- Ты здесь… - Ян вздрогнул, услышав голос Билла, и обернулся.
- Ты… зачем ты искал меня? - растерянно сказал он, - я же обещал придти.
- Ого! - Билл заметил лежавший на земле венок, - зачем он тебе?
- Просто так,- честно ответил Ян.
- Как красиво, - Билл поднял венок с земли и одел себе на шею, рассмеявшись, - ну как?
- Неплохо, - Ян неуверенно ухмыльнулся краешком рта, - если бы ты еще молчал почаще- цены бы тебе не было.
- Что ты сказал? - Билл по привычке вздернул правую бровь и подошел к Яну совсем близко, глядя прямо на него.
- То, что слышал, - спокойно ответил тот, погружаясь взглядом в насмешливые карие глаза.
- Хочешь, чтобы я молчал? Что ж… я хорошо тебя понимаю. Когда самому нечего сказать, хочется чтобы другие прятали свое остроумие, да? Раз тебя им природа обделила, то…
- Послушай, - Ян осторожно положил руку Биллу на плечо, - прости меня. Да, все-таки, прости. За то, что я сделал тогда…
- Конечно. Но не думай, что я буду вести себя иначе. Знаешь, напугать меня трудно. И тебя я точно не боюсь. Особенно сейчас, - последние слова Билл почти прошептал Яну на ухо, чувствуя, как вздрогнула рука на его плече.
- Ты и не должен… бояться, - тихо сказал Ян. Их лица были совсем близко.
Ян интуитивно подался вперед и не увидев протеста или сопротивления в глазах Билла нежно прикоснулся к губам юноши, словно пробуя их на вкус.
Потом отстранился, мягко держа худые плечи и вопросительно посмотрел в глаза юноши. Он боялся сейчас. Боялся, что Билл оттолкнет его или, не дай Бог, появится Йозеф. Последнему Ян иногда не мог смотреть в глаза.
Слишком честным и правильным, что ли, был тот... За всю свою жизнь Ян целовался с парнем только однажды, в пансионе. Лет ему было тогда примерно четырнадцать. Все происходило очень быстро. Его сосед по комнате поцеловал его тогда, с языком. Яну было очень неприятно, противно.. и… это казалось противоестественным. Но странное ощущение: когда Ян целовал Билла – это совсем не казалось ему неправильным.
Это было как с девушкой. Нет. Лучше…
Возможно, дело было в том, что сам Билл для Яна изначально был существом с нереальным и загадочным образом. Разумом мужчина понимал, что перед ним стоит человек его же пола, но тело было в плену какого-то неистового рокового влечения. Хотя Сперва мужчина не осознавал чувство к Биллу именно как «сексуальное влечение»... А теперь.. Неожиданно мягкие и тёплые губы не дали ему углубиться в переживания и раздумья. Билл целовал его. У Яна вдруг пересохло в горле.
И он закрыл рот юноши ответным глубоким поцелуем. Сперва он осторожно сцеловывал нежную сладость губ, словно боялся разрушить хрупкое равновесие, возникшее между ними наверно впервые за эти три месяца. Затем его начала бить сладостная дрожь и, осмелев, он уже впивался лихорадочными воспаленными поцелуями в волосы, шею, плечи.. губы, припадая к ним все более и более жадно, встречая ответную ласку искусного язычка. Его не покидало странное чувство нереальности происходящего. Желание бешено стучало в ушах, заставляя тянуть на себя узкие бедра, чувствуя, как трепет пробегает по телу юноши. Как у него сердце стучит. Ян зарылся рукой в волосы Билла. Он чувствовал возбуждение юноши, его молодое тело, совершенное как цветы, тонкие стебли рук, мягкую нежность и все же силу.. Это сочетание пьянило Яна. Сердце обрывалось и падало, падало в восторге, страхе от запретности действа и все же какой-то ликующей радости ожидания.

- Ян, Билл, где вы? – раздался голос проснувшегося Йозефа. Тот не мог их хорошо видеть из-за каменных валунов. Судя по голосу, капитан был где-то близко.
- Отпусти… Ян, отпусти.. отпусти, - Билл испуганно, но все же нежно отстранил мужчину. Сердце юноши учащенно билось, губы распухли от поцелуев, глаза, поблескивая, недоуменно смотрели на Яна... Он потерял голову. И он не знал, как объяснить себе эту слабость. Придя в себя, Билл посмотрел Яну в глаза.
- Сейчас нас увидят. Как ты объяснишь все Йозефу? – Билл поднял бровь.
- Я скажу, что тер тебе спинку, - Ян подмигнул юноше.
Они оба рассмеялись, хотя окончательно от напряженности в общении им избавиться не удалось, и направились навстречу Йозефу.

Глава 19

Мыло. Купание. Венок

Солнце медленно ползло к западу. Билл сидел, как всегда, в тени у скалы и сонно прикрыв глаза наблюдал за движением облаков, которые почти незаметно для глаз плыли по зеленовато-синему небу. Ветра почти не было, но дым от костра почему-то летел в его сторону, обдавая едва ощутимым жаром.
- Ну что ж, - сказал капитан, потягиваясь, - я сделал то, что смог. Я думаю, тебе это подойдет, - он взглянул в сторону Билла, осторожно помешивая веткой вязкую жидкость в кастрюле.
Билл медленно повернул голову в сторону костра, оторвавшись от созерцания неба, и по-детски сморщив нос, сказал:
- А пахнет отвратительно.
- К сожалению, многие вещи с первого взгляда производят неприятное впечатление. Если присмотреться получше – они весьма полезны.
- Возможно,- Билл растянулся на траве в полный рост и зевнул.
- Опять ты за свое, - капитан ухмыльнулся, глядя на этого неисправимого лентяя, - вставай-ка. Пойдем на озеро.
- Мыться? - Билл неохотно встал и подошел к капитану, заглядывая в кастрюле с мылом,- Этим? Вы уверены, что это действительно поможет?
- Посмотрим, - сказал капитан, -первым пробовать будешь ты, хорошо?
- Пусть лучше он, - Билл указал на хижину, где в это время сидел Ян, - ему все равно волосы ни к чему.
- Между вами что-то произошло?- тихо спросил капитан, вглядываясь в лицо Билла. Он тоже встал, взяв в руки кастрюлю.
- Нет,- со смешком ответил Билл и мотнул головой, - совсем нет. Просто… если честно,- он подошел к Йозефу совсем близко, чтобы можно было говорить шепотом, - он странный парень. Я не могу найти с ним… общего языка. Вы понимаете? - Билл наивно, как он любил это делать, заглянул капитану в глаза.
- Понимаю. Но он хороший человек. Возможно, в его жизни случилось какое-то несчастье… это его право быть таким, какой он есть. И ведь он спас тебе жизнь. Помни это.
- Помню, - почти раздраженно сказал Билл, косясь на кастрюлю, чтобы не встречаться с ним взглядом, - но это ничего не меняет. Он… я не знаю, зачем он спас меня, я его об этом не просил, - в голове Билла невольно возникла картина их недавней драки у озера: его страх, который резко заполнил все существо, чужие руки на плечах, невыразимая грубость, на которую хотелось отвечать еще большей грубостью, - ладно, не будем об этом говорить… возможно, я не прав.
- Хорошо, пошли, - сказал капитан, - и позови его.
Как бы там ни было, Ян и Билл были несказанно рады тому, что капитану удалось сварить хоть какое-то подобие мыла. Рецепт приготовления мыла, как оказалось, был довольно прост: капитан залил золу водой, которая через сутки превратилась в подмыльный щёлок, золу Йозеф слил, и в нагретый щелок влил жир. В итоге на поверхность всплыло мыло, которое капитан сейчас перетапливал и отсаливал в кастрюле. После того как оно затвердело, Йозеф порубил массу на куски. Мыло было неприглядным и серым, но мылилось хорошо. Они решили направиться в лагуну, чтобы искупаться и вымыться.
Билл шел впереди, как всегда напевая себе под нос какую-то песенку на немецком. Капитан шел прямо за ним, порой поглядывая на океан, который был пока еще виден из-за деревьев, но как всегда, не видя ничего обнадеживающего, возвращался взглядом к спине Билла. Тот беззаботно вертел головой, держа во рту цветок, и изредка оборачивался назад, глядя куда-то на горизонт, сквозь капитана. Йозефу часто приходило в голову, что более странного парня чем Билл он еще не встречал. Он сознавал, что, наверное, этот мальчик- представитель совсем другого поколения, которое ему, человеку возрасте, уже не понять. Но, как ни странно, он понимал: отрывочно, быть может не отдавая себе отчета, он понимал Билла куда лучше, чем Яна. Билл любил смеяться- смеяться так, как умеют это только люди, живущие сегодняшним днем. Он мог улыбаться просто так, глядя на небо. Капитан был таким же: никакая боль не смогла заставить его забыть про радость, потому что мир был прекрасен, и он не мог предпочесть ему злость, порожденную страданием.
С одной стороны, Билл казался очень слабым: он был нетерпелив, капризен, легко расстраивался, не стараясь держать это в себе, но с другой стороны, в нем было то, чему Ян, очевидно завидовал: легкость мыслей и чувств, совсем не похожая на легкомыслие, и странная забывчивость, позволявшая забывать любую боль и обиду. Кроме того, Билл отдаленно напоминал ему его жену: в нем тоже было какое-то безрассудство, совершенное отрицание всех норм и правил: он жил и действовал так, как будто существовали только его собственные законы, его собственная нравственность и совесть. Он никогда не мог бы оправдаться фразой: «так делают все», поскольку он редко делал что-то по общим правилам. Он был оригинальным: но не наигранно, как то бывает у некоторых людей, а совершенно естественно - вся его необычность заключалась в душе и образе мысли: он поступал так, как будто его некому было судить. Он не ждал ни от кого порицания или одобрения – и если порой казалось, что он играл на публику, то все было наоборот: он играл себя и для себя.
- Капитан, - Билл окрикнул Йозефа, заставив его оторваться от размышлений, - вы не знаете, что это за растение? - он указал капитану на невысокий куст, усеянный розовато-белыми цветами.
- Нет, - ответил тот, осмотрев куст, - я не ботаник, - он пожал плечами, - откуда мне знать?
- Красивые цветы, - Билл сорвал несколько веток. Лепестки осыпались ему на майку, но он не обращал на это внимания. Вскоре подошел Ян.
- Цветы, - безразлично произнес он, окинув оценивающим взглядом куст. - Пойдемте лучше, до озера бы добраться побыстрее, жарко.
- Вкусно пахнут, - Билл почти зарылся лицом в букет и втянул в себя воздух. Взгляд Яна упал на его лицо: оно утопало в белоснежном сиянии, лепестки молочного цвета виднелись в спутанных волосах.
- Отряхнись, - усмехаясь, сказал Ян, дотрагиваясь до его волос.
Они обошли озеро вокруг, чтобы дойти до небольшого водопада у скалы. Он находился на противоположном берегу. В этом месте деревья росли у самого берега, некоторые ветви почти касались воды, солнечный свет проникал сквозь переплетенные ветви, делая траву похожей на узорчатое, золотисто-синее полотно. У самой воды проблеска света были реже: они одинокими пятнами были разбросаны по воде и ветвям. В воздухе ощущалась сырость и еле ощутимый запах влажных камней. Путники остановились у самой воды, ловя в ней свое смутное отражение. Гладь озера была почти неподвижной. Небольшой водопад журчал так тихо, что можно было подумать, будто кто-то переливает воду из ведра. Билл залез в воду прямо в штанах.
- Хорошо, - выдохнув, сказал он, - вода прохладная, совсем не то, что на другом берегу. В такую погоду - самое то, - Он опустился в воду до самой шеи, так и не сняв одежды, которой, впрочем, было на нем немного.
- Ничего удивительного, - сказал капитан, потрогав воду, - где-то повыше в скале есть источник, из которого течет холодная вода и впадает в озеро.
- Ладно, - Билл вынырнул из-под воды, тяжело дыша, - давайте-ка ваше моющее средство. Посмотрим, как оно действует,- он вышел на берег и одним движением стянул с себя мокрую майку.
Ян сидел на изогнутом, поросшем мхом стволе какого-то дерева, уже раздевшись и смотрел на водопад. Порой его взгляд невольно опускался на грязные ноги с давно нестриженными, длинными ногтями, но дальше не уходил. Ян слышал болтовню Билла, но не смел на него смотреть: он слишком хорошо помнил страх, который читался в его широко раскрытых глазах, его боль, его учащенное дыхание и горячую кожу. Ему было настолько стыдно, что последние несколько дней он не отваживался не то, что заговорить, но даже взглянуть на Билла - впрочем, тот также к нему не обращался. Он не мог понять, что нашло на него тогда – Билл отнюдь не превысил норму своих ежедневных над ним издевательств. Но раньше он терпел: стиснув зубы, чтобы не ответить. Но в тот день в нем что-то переменилось – он больше не мог себя контролировать рядом с этим мальчишкой.
Его привлекательная внешность в сочетании со вздорным ( как казалось Яну) и задиристым характером вызывала невыносимое желание, природу которого трудно было определить: то оно превращалась в неприкрытую злость и агрессию, то вдруг становилось слепым влечением, а порой - и это было удивительнее всего - делалось больше похожим на неловкую нежность, за которую ему тоже было стыдно. Ян помнил свои чувства, когда он только спас Билла и тот был болен. Тогда ему было совсем не до шуток: бледный, с потерянным взглядом он лежал на траве у дерева, а голос его был совсем тихим. Тогда его было настолько жаль, что сжималось сердце. А потом, когда он выздоровел, все изменилось. Ян гадал, куда же пропала та деликатность и женственная учтивость. Билл стал строптивым, избалованным, своевольным, вечно смеющимся и беззаботным ребенком, который, впрочем, мог постоять за себя - по крайней мере, в словесной перепалке.

Он положил собранные ветки на песок и стал расстегивать рубашку. Билл недовольно фыркнул и встал в позу скучающего наблюдателя. Ветер бросил волосы в глаза, и Билл автоматически поднял руку, убирая растрепавшуюся прядь.
Ян не отводил от него взгляда.
Мальчишка вызывал в нем раздражение и страсть, перемешанную с какой-то вечной тоской по прекрасному. Хотелось сломать его, как срывают цветок с сильным стеблем, чтобы, присваивая, утолить свою жажду аромата, красоты и власти. Схватить бы за эти волосы, бросить на песок и увидеть в черных до лилового блеска глазах испуг и покорность... а не веселую насмешку над тем, кто о стольком не знает. Чтобы всхлипы срывались с бледных губ, а он бы припадал к ним, ловя ниточку дыхания, и на изогнутой тонкой шее бешено билась бы жилка...
Ян тряхнул головой, пытаясь отогнать видение.
«Вот он стоит рядом. Он не хочет тебя. Он просто дразнит, просто издевается. А на тебя, дурака, это действует», - говорил мужчина себе, начиная чувствовать уже злость и обиду. Неудовлетворенное желание было для него словно глоток воды, в котором отказали.
Билл стоял спиной к Яну, не желая встречаться с тем глазами.
Он думал о том, что действительно перегнул палку с издевками и шутками.
Ян их не понимал.
Даже отвернувшись от взгляда Яна, Билл чувствовал, что мужчина все равно смотрел на него. До этого Билл успел заметить, что Ян возбужден.
- Вот черт, - прошептал Билл, и ему стало не по себе. Внезапно захотелось во что-то закутаться, чтобы избежать взгляда.
Хватит. Он повернулся к Яну:
- Может тебе стоит отойти в кусты и заняться самоудовлетворением? А то уже скоро из ушей дым повалит. – Резкие слова помимо его воли растаяли на языке и Билл попытался улыбнуться, стараясь разрядить атмосферу.
Ян зло прищурился и еще раз оценивающим взглядом оглядев юношу, внезапно схватил того за волосы и резко притянул к себе, пытаясь поцеловать. Но Ян недооценивал силу и ловкость Билла. Тот вырвался и изо всех сил пнул Яна по ноге. Мужчина скривился от боли в коленной чашечке. Потом вдруг резко толкнул Билла на песок, тот упал на спину, но тут же попытался встать на ноги. Ян был быстрее. Подмяв под себя ноги Билла, он положил руки на шею пареньку и сдавил горло. Билл продолжал сопротивляться, нанося беспорядочные удары по груди, спине, рукам – туда, куда он мог достать. Ян подумал, что мальчишка довольно силен и потом у него останутся синяки в местах ударов. При этой мысли он сильнее сжал горло юноши. И только когда Билл уже захрипел, и его лицо покраснело, Ян отпустил руки. Билл схватился руками за горло, закашлялся, привстал, перед его глазами все еще плыли цветные мутные круги...
Он ненавидел Яна в этот момент.
Они оба тяжело дышали.
- Сволочь… - прошептал Билл.
Ян наотмашь ударил его по лицу.
Билл, заведя руку за спину и собрав горсть песка, бросил песок прямо в глаза мужчины. Воспользовавшись замешательством Яна, Билл со всех ног бросился бежать.
Его глаза застилали слезы боли и обиды.
Черт, почему ему так не везет?

Глава 18

Прогулка. Ссора

Все утро шел дождь, поэтому Ян, Йозеф и Билл до полудня сидели в хижине. Затем небосвод с сероватыми облаками раскололся надвое, и выглянуло солнце. Желтый диск то и дело появлялся из-за туч, освещая все тускловатым светом.
- Костер потух, - сказал вслух Ян.
В хижине было душно и сумрачно – огня не было, сквозь просветы в крыше проникал незначительный свет, он узкими полосками ложился на пол.
- Надо набрать сухих веток для костра, - сказал капитан, поглаживая свою бороду.
В последнее время он чувствовал себя неважно – дало о себе знать сердце.
- Я схожу… - отозвался Билл, который, казалось, дремал, прислонившись к стене. Он даже не открыл глаз.
- Я пойду с тобой, - сказал Ян.
- Зачем? Я один справлюсь.
- Ты наверно забыл, что неподалеку от нас обитает хищник? Вдвоем будет безопаснее. Тем более что ты вечно во что-то вляпываешься. – Ян, приподняв брови, выразительно посмотрел на Билла.
- Хорошо, - через некоторое время сказал Билл, открывая глаза и глядя на мужчину. Ему не хотелось спорить. В голове был какой-то туман с самого утра. Он вспоминал о доме. Теперь уже не этот остров, а вся его былая жизнь казалась сном – далеким и недостижимым. Глубоко в душе у него жили боль и отчаяние, иногда напоминая о себе в неприятных тоскливых снах.
Билл поднялся с места и вышел на воздух. После дождя он был свежим и влажным. Стало немного прохладнее. Вскоре появился Ян, который устремил свой взгляд поверх Билла - на лес, избегая встречаться с глазами мальчика, смотревшего на него в упор.
- Пойдем, - сказал Ян.
Они стали спускаться по склону холма, минуя большие валуны, на которые любил забираться Билл, чтобы позагорать на солнце. Песок на берегу озера был прохладным и сырым. Билл подошел к воде, оставляя за собой четкие следы, и потрогал ее ногой.
- Вода холодная, - сказал он, оборачиваясь к Яну, который шел позади него.
- Какая тебе разница? – спросил Ян. – Ты ведь все равно не будешь сейчас купаться.
- Нет, - рассеянно ответил Билл.
- Да и плавать ты не умеешь, - подытожил Ян.
- Ладно, пошли уже, время не ждет, - сказал мужчина, ускоряя шаг. Они начали собирать хворост в небольшом пролеске, состоящем из молодых деревьев. Многие из них засыхали от жары, и их ветки можно было использовать в качестве топлива для костра.
- Нам некуда спешить, - Ян услышал сзади голос Билла, - здесь все так… медленно.
- Хорошо, - терпеливо сказал Ян, - нам некуда спешить, но я хочу есть, впрочем, как и Йозеф. Он, в отличие от тебя, делает много полезного.
- Ты же знаешь, я болел. Я просто не мог работать. Я сам понимаю, что это было неправильно, но так уж вышло, - Билл пожал плечами. Сегодня он был немного странным, как показалось Яну. Его обычно резкий, плавный и беззаботный голос теперь стал тихим и безучастным. Как будто он спал на ходу, или думал о чем-то своем, рассеянно отвечая на вопросы. Он не только говорил, но и шел иначе: он то и дело спотыкался, как человек, которого заставили идти куда-то против воли, а волосы спутанными прядями падали на лицо. Ян несколько раз оборачивался, чтобы бы посмотреть, идет ли Билл следом: шаги его были беззвучны, и порой Яну казалось, что он оставил его. Всю дорогу они молчали. Было слышно, как неподалеку шелестят мокрые листья пальм, гладкие и блестящие. Усилившийся ветер покрывал серое озеро тревожной рябью, он срывал капли дождя с ветвей, обдавая путников влагой. Высоко над головой кружила одна-единственная чайка, изредка оглашая своим криком морскую даль.
Обернувшись в очередной раз, Ян увидел, что Билл сидит на песке.
- Эй? Что ты там нашел? - крикнул он мальчику. Тот молчал. Он сидел, как всегда- по-детски сгорбив спину, широко расставив колени. Ян некоторое время стоял, глядя на его фигуру, на волосы, которые черном пятном врезались в зеленовато-бежевый цвет песка. Он подумал, что, возможно, Биллу сейчас приходится хуже всего, ведь он намного моложе и неопытнее его и капитана, а кроме того, он совсем другой. Наверное, он беззаботно жил, не зная ни в чем нужды и даже не задумываясь о тех вещах, которые порой тяготили Яна. Его вряд ли мучила совесть. Он не был так одинок. Йозеф тоже был другим - он был спокойным, рассудительным человеком с богатым жизненным опытом. Казалось, его невозможно разозлить или расстроить. Он мог быть временами ворчлив, но чаще всего он был в хорошем расположении духа и не любил долго молчания. Поэтому он явно симпатизировал Биллу, хоть тот и болтал чушь. Они оба были немного самоуверенны и шутливы, они оба любили жизнь... Ян тряхнул головой, отгоняя задумчивость, и направился к Биллу.
- Что ты делаешь? Пошли, - сказал он сидящему на песке мальчику.
- Я не могу больше, - ответил тот, - волосы все время путаются и лезут в глаза. Это ужасно, их ведь никак не расчесать.
- Нашел чем заняться, - со вздохом сказал Ян, ловя робкий взгляд Билла, - давай я тебя обстригу, гораздо проще станет.
- Нет,- недовольно сказал Билл, - не хочу. Я буду ужасно выглядеть с короткой стрижкой. Ты об этом подумал?
- Хоть на парня будешь похож.
- А так я не похож, да? - Билл резко откинул спутанную прядь с лица и с вызовом посмотрел на Яна, - на себя бы посмотрел. Да и какая тебе разница, как я выгляжу….
- Абсолютно никакой, - раздраженно ответил Ян, сверху вниз глядя на Билла. Сейчас он действительно был похож на девушку. Длинные волосы падали на плечи, красиво обрамляя лицо, глаза казались темнее и больше, чем обычно.
- Ладно, пошли, - Билл резко встал, и зачем-то проведя рукой по плечу Яна, пошел вперед.
Когда они собрали достаточно веток и стали возвращаться обратно, Билл спросил:
- Почему ты все время такой? Ты молчишь… ты странный. Мне неловко с тобой. Ты не думай, я отнюдь не хочу тебя обидеть своими шутками. Извини, если что. Просто ты иногда сам провоцируешь, - Билл улыбнулся, обнажая свои кривоватые белые зубы.
- Возможно, - ответил Ян, - я наверное от природы неразговорчив. На самом деле я не против поговорить, если есть о чем…
- Ты серьезный человек, да? - спросил Билл, доверчиво заглядывая ему в глаза. Яна почему-то это очень смущало. Его взгляд, не встречаясь со взглядом Билла, падал на его длинные ресницы.
- Может быть, не знаю, - сказал Ян,- неужели это так важно? И что, по-твоему, значит- серьезный?
- Ну… это значит, что человек больше склонен думать, чем говорить. Я тоже могу задуматься о чем-то, конечно.. Но ты… ты как-будто боишься совершить неверный шаг. Вот это и есть серьезность, наверное.
- А разве нужно спешить с решениями и действиями? Я предпочитаю все хорошенько обдумать.
- Но зато так скучно! Серьезность - нужна, но не нужно на ней зацикливаться! Мы, конечно, находимся, в ужасном положении, я сам с утра неважно себя чувствую, но ведь есть много вещей, над которыми просто можно посмеяться. А ты так редко улыбаешься.
- Разве?
- Ну да. Неужели ты сам не замечаешь? Вот я и подшучиваю над тобой. Благодари Господа, что сегодня у меня плохое настроение и я тебе говорю об этом. На самом-то деле я не думаю, что ты такой уж озабоченный, псих… это просто шутка!
- Может быть, иногда лучше промолчать, чем так шутить? Ты ведь никому, кроме себя, этим настроение не поднимешь.
- Нет, не так. Капитан-то улыбается, разве ты не видел? - Билл рассмеялся.
- Он…смеется не над твоими шутками. Уверяю тебя, - Ян почувствовал, как кровь приливает к лицу. Билл шел совсем близко, его обнаженные плечи то и дело касались плечей Яна. Он говорил, поворачиваясь к нему лицом, глядя в глаза, так что Ян ощущал его дыхание.
- Мне все равно, - сказал Билл, - но он ведь понимает юмор! В отличие от тебя! Ну давай, улыбнись же, пожалуйста....
Ян неловко улыбнулся. Ветер развевал волосы Билла, прядь волос прилипла к губам. Его глаза радостно блестели, загорелая кожа казалась матовой и очень нежной.. Он казался каким-то нереальным: не столько красивым, сколько невероятно необычным, как тогда, в баре. Только тогда он был девушкой. Не казался, а был. Только теперь Ян это понял.
- Мне надо искупаться, - неожиданно сказал Ян, чувствуя, как быстро бьется сердце.
- Еще этого не хватало, - Билл остановился, закатил глаза, и громко вздохнул.
- Так. Ты опять начинаешь? - улыбка исчезла с лица Яна, в его глазах читалась непреклонность.
- Что начинаю? Сам же говорил, что капитан нас заждался, да и ты ведь есть хочешь.
- Да, но мне жарко. Да и не купался я дня три наверное!
- О, ничего себе, - Билл ухмыльнулся, - да и не жарко совсем, по-моему. Ты вспотел….с чего бы это?
- Какая тебе разница? - огрызнулся Ян.
- У тебя девушка есть? А то ты какой-то странный…
- Да, если это тебя так интересует, - Ян старался говорить спокойно.

Глава 17

Бездельник

Билл просыпался поздно, около полудня, в самое жаркое время. Если бы была возможность, он бы спал еще дольше, но мужчины не позволяли ему расслабляться, давая различные поручения. Поначалу он ленился, пытался отвертеться от работы, и во многом ему это удавалось благодаря недавно перенесенной болезни. Он жаловался то на боль в ноге, то на не до конца прошедшую простуду, или на быструю усталость: в общем, всеми силами пытался побездельничать. Но, в конце концов, ему стало стыдно, что он ничего не делает. Он видел, что Йозеф и Ян постоянно работают, готовят что-то, исследуют остров, и его собственное времяпрепровождение стало казаться ему скучным. Он гулял лишь в окрестностях хижины, иногда дремал на траве, часами глядел в небо, иногда напевал что-то себе под нос. Ему казалось, что время остановилось. Дни пролетали быстро и незаметно, как невероятно длинный и однообразно пестрый сон, ничего не менялось. Каждый вечер они втроем сидели у костра, слушая рассказы капитана о его жизни и различных приключениях на море, и часто Билл, наевшись, засыпал, слушая его речь, так что иногда капитан сердился на него из-за этого. Ян всегда садился напротив Билла, и часто искоса поглядывал на его лицо, а если их взгляды встречались, он отводил глаза.
Когда стало заметно, что Билл поправился, капитан начал давать ему различную работу. То он просил его сходить за хворостом, то посылал набрать воды, то просил что-нибудь приготовить. Готовить Биллу нравилось больше всего. Можно было без стеснения поваляться, пока, к примеру, жарится рыба, и посчитать облака. Это занятие было похоже на отдых и не требовало большого напряжения. Однажды Билл даже спалил мясо, потому что заснул, пока его жарил. Йозефа такая непунктуальность раздражала..
- Я не понимаю, почему ты все время спишь? Это достаточно вредно для здоровья. Тебе надо больше двигаться, - однажды сказал он Биллу в то время как тот сидел, прислонившись к скале и безжалостно обрывал лепестки у какого-то цветка.
- А что здесь еще делать? - зевая, ответил тот, - к тому же так жарко и невыносимо скучно. Лучше уж спать, чем ходить по всем этим дебрям..
- Я все-таки настоятельно советую тебе заняться делом. Тебе уже восемнадцать лет, пора бы уже заняться какой-то мужской работой.
- Да… - протянул Билл, обсасывая цветочный стебелек с оборванными лепестками, - вы, конечно, правы.
- Я думаю, что ты должен завтра вместе с Яном пойти на рыбалку. Но тебе придется рано встать.
- Хорошо, - сказал Билл, поднимаясь с места, - я уже отвык рано вставать. А тут - как никак, какое-то разнообразие.
- Я тебя разбужу. В семь.
- Хорошо, - ответил Билл, потягиваясь.
С тех пор Билл начал помогать мужчинам в работе практически каждый день. Ловил рыбу, как выяснилось, он гораздо лучше Яна, поскольку у него была очень хорошая реакция. Капитан стал посылать его на рыбалку каждый день. Сам же он исследовал остров, пропадая каждый день на долгие часы. Также они разожгли на побережье огромные костры, которые должны были привлечь внимание проплывающих кораблей. Капитан каждый день проверял, горят ли они, и подбрасывал в них сухих веток.
Ян пытался смастерить ловушку для птиц, поскольку они питались почти одной рыбой. Билл, правда, нашел какую-то ароматную траву, которую первый же и опробовал, совершенно не думая, что может отравиться. Поскольку она действительно оказалось съедобной, ее стали использовать вместо специй к рыбе. Однако исследовать местную фауну подобным методом капитан Биллу настоятельно не советовал.
- Тебе очень повезло, что все обошлось, - сказал он ему через день после того, как Билл пришел с пучком травы, которую усердно жевал.
- Ничего бы со мной не случилось, - возразил Билл, - ядовитых растений не так уж и много. В детстве, я, помнится, все подряд в рот тащил.
Ян, чинивший в это время стену хижины, недвусмысленно ухмыльнулся. Билл заметил это, и, подойдя к нему, тихонько сказал:
- Бедняга, тяжело быть таким сексуально озабоченным, наверное. Думаешь, я не вижу, как ты на меня пялишься?
- Молчал бы ты, а? - угрюмо ответил Ян, чувствуя, как вспотели его ладони. Билл стоял совсем близко, и невольно взгляд Яна упал на его голый загоревший живот, видневшийся из-под короткой майки.
- Ты что, дал обет … э…молчания? Напиши философский трактат, раз такой умный, - Билл усмехнулся ему в лицо, и беззаботно насвистывая что-то себе под нос, пошел по направлению к озеру. Он купался каждый день, поскольку было жарко. Его длинные волосы, выгоревшие на солнце, сильно путались, а расчесать их было нечем, поэтому он так и ходил, пытаясь, правда, изредка распутать их руками. Майка давно стала грязной, брюки тоже. Кроме того, он умудрился их порвать на колене, после чего капитан решил для удобства обрезать их. Безусловно, так было удобнее, особенно в лесу...
- Неужели одежду совсем никак не постирать? - спросил он однажды у Йозефа, - Вы посмотрите на это! - он указал рукой на свою почерневшую майку, которая когда-то выглядела весьма соблазнительно.
- Я что-нибудь придумаю, - ответил капитан, - обязательно. Он задумчиво оглядел грязную одежду Билла, перевел взгляд на свою, и возвратился к чистке рыбы.
- По-моему, одежду можно постирать просто в воде, - сказал Ян. Его раздражала болтливость этого мальчишки, который постоянно что-то придумывал, пытаясь задеть его, - мы ведь здесь ненадолго.
- Это спорный вопрос, - скептично ответил Билл, - к тому же, не все такие свиньи, как … некоторые. Мне не очень-то нравится запах чужого пота. Но ты, как я вижу, ко всему привычен. Ты, наверное, жил на ферме? Это чудно. Если мы заведем козочек, ты будешь их доить, - Билл тихонько рассмеялся, краем глаза заметив, что капитан с трудом сдерживает улыбку.
- Какая ферма, придурок! - Ян не выдержал и повысил голос, - Я жил в Нью-Йорке!
- О….тогда ты наверное был представителем какой-нибудь парфюмерной фирмы. Точно! Ты рекламировал духи «настоящий мужик»… хахаха.
- Я промолчу о том, что ты рекламировал, - спокойно сказал Ян.
- Тебе бы понравилось, - лукавым голосом ответил Билл, хитро поглядывая на него из под ресниц.
- Дети мои,- вмешался капитан, - самое время пожарить рыбу. Кто этим займется?
- Конечно, я! - Билл радостно вскочил с места и принялся подбрасывать в костер траву,
- Я ваш главный шеф-повар!
- Ага, который спит на ходу, - ухмыльнулся Ян, глядя на Билла.
- Ничего подобного! Это было всего один раз из-за того, что я долго смотрел на огонь. Все равно ты готовишь хуже, Ян. Ты постоянно все недожариваешь.
- Я и не спорю. Зачем мне хорошо готовить? Я ведь не домохозяйка…
- Хватит препираться, - раздраженно заметил Йозеф. Порой его веселили споры Билла и Яна, но теперь ему было не до этого. Хотелось есть, кроме того, он пытался вспомнить, как можно сделать мыло из подручных средств, - Билл, сходи за водой на озеро.
- У нас что, сегодня супчик? - Билл удивленно приподнял брови, направляясь в хижину за кастрюлей, - Что ж, неплохо.
- Да, и давай-ка, не задерживайся там на полчаса, как обычно, - сказал Ян, - я уже есть хочу.
- Тебе бы похудеть не мешало,- высокомерно бросил Билл ему в ответ, удаляясь с кастрюлей на голове. Через минуту он скрылся.

Глава 16

Желание

Билл наблюдал за Яном, который с помощью ножа очищал пойманную им в лагуне рыбу. В воздухе висела тишина, нарушаемая только шумом прибоя и стрекотом цикад. Ян был обнажен до пояса, его широкие плечи и грудь уже покрылись ровным загаром, выступающие крепкие мускулы блестели от пота. Его движения были медленными, но уверенными. Было видно, что он устал. Чешуя рыбы легко удалялась, когда он проводил ножом от спинного плавника к брюшку и хвосту. На кровавую массу внутренностей рыбы уже начали слетаться насекомые. Увидев, что мужчина смотрит в его сторону, Билл закинул руки вверх, поправляя волосы и демонстрируя свои подмышки… Ян окликнул его и поманил к себе пальцем. Мальчишка начинал его раздражать.
«Чертов бездельник», - думал Ян. «Ему ведь уже лучше, а он по-прежнему только спит и ест»! Но не только это злило мужчину. Он никак не мог отделаться от того самого первого впечатления, которое произвел на него Билл. В последнее время он часто, исподтишка, наблюдал за юношей. За тем, как стройная фигура, одетая в выцветшие джинсы и рваную футболку, прихрамывая, шла к воде. Как двигались колени Билла, как мягко ступали по раскаленному песку узкие изящные ступни, как черную спутанную копну волос шевелил вечерний ветерок и как нежная, смугловатая кожа его лица озарялась вечерним солнцем. Как Билл улыбался и быстро-быстро говорил, слегка наклонив голову, как теребили огромный браслет длинные пальцы красивых рук, с некогда ухоженными ногтями… Ян не хотел признаваться себе в том, что иногда, бросая взгляд на соседнюю постель и видя, как пульсирует беззащитная вена на красивой открытой шее, он начинал чувствовать предательский жар в паху. Он встряхивал головой и гнал от себя эти мысли. «Все дело в том, что у меня долго не было женщины», - говорил он себе.
Они до сих пор изъяснялись с трудом, на каком-то смешанном англо-германском языке, то и дело подкрепляя свою речь жестами. Скудных познаний Билла в английском не хватало для полноценного общения. Что касается Яна, то он знал на немецком всего пять слов: «да», «что», «Шумахер», «ахтунг» и «фольксваген», чего тоже было явно не достаточно. Ян указал Биллу на лес, жестами показав, что просит набрать хвороста для костра. Билл недовольно фыркнул и, демонстративно прихрамывая, поплелся в сторону рощицы. Меньше всего ему сейчас хотелось шевелиться, но, встретившись с раздраженным взглядом Яна, он решил не спорить.
Набрав немного сухих веток, Билл аккуратно сложил их возле ног Яна и тот, достав зажигалку, не спеша начал разжигать костер. Через минуту желтый язычок пламени лизнул прутья и побежал вверх. Длинные ветки вспыхнули и затрещали в огне. Ян вытер нож и поместил куски рыбы над огнем. Дождавшись, когда рыба подрумянится, он осторожно поворачивал ее другим боком.
Они поужинали. Темнело. Пламя освещало деревья, играя бликами на их стволах. Со стороны океана веяло лёгкой прохладой. Говорить совсем не хотелось. О’Киф, уходивший в очередной раз осматривать окрестности, еще не вернулся. Его не было довольно долго, и Ян уже начинал волноваться. Собиралась гроза.

Глава 15

Рыбалка. Зверь

Ян стоял по колено в теплой воде небольшой лагуны и пытался поймать большого тунца, который будто играл с человеком: то показывался на глаза, то вдруг уходил на глубину и исчезал в красочных коралловых рифах. Но Ян терпеливо ждал подходящего случая. В его руках была самодельная удочка, основа которой была слишком толстой, а крючок слишком большим, однако это не мешало Яну успешно удить рыбу почти каждый день.... Удочку эту он сделал на третий день нахождения на острове. Удилище было изготовлено из молодого бамбука. Блесна Ян сделал сам из блестящих пуговиц. Ну а уж приманки было хоть куда - остров просто кишел различными насекомыми… Ян вспомнил старую поговорку о том, что «если выкинуть везунчика в шторм, он вынырнет у берега с рыбой в зубах» и улыбнулся. Скоро упорство мужчины было вознаграждено – рыба клюнула. Клёв был резкий, неожиданный, первая потяжка была очень сильной. Ян знал, что тунец борется до конца, не сдаётся никогда. Это мощная, стремительная рыба-хищница. Поймать такую представительницу подводного мира было чрезвычайно сложно и опасно, но ее мясо того стоило. Дело в том, что мышцы тунца были очень похожи на мясо. Даже сырая рыба на срезе была кроваво-багрового цвета, вроде заветревшейся говядины или дичи. Жареного тунца малоискушенный человек легко мог принять за говяжий стейк… Между тем рыба тянула за леску. Боясь, что леска оборвется, Ян уже зашел в воду по пояс. Очень осторожно, он начал подтягивать леску к берегу и понемногу отходить назад. Тунец не хотел покидать свою стихию. Яну даже было его жаль. Наконец он вытащил рыбу на берег, она была большой, сильной, красивой, но на троих этого было явно недостаточно…
Наловив достаточно рыбы, он уже собирался идти домой, как вдруг услышал пронзительный вопль ужаса: кто-то кричал его имя. Не кто-то, поправил сам себя Ян, а этот ужасный мальчишка, который шага шагнуть не мог без приключений. Взяв улов, Ян быстрым шагом пошел в направлении хижины.

В это время примерно в миле от местонахождения Яна, Билл задумчиво грыз ногти. Легкий ветерок шевелил его волосы. Его прежний мир давно лопнул, разорвался, простирая теперь свои края до неведанных ему доселе пространств. Все, что было привычным в его жизни и приносило ему чувство уверенности в завтрашнем дне, было жестоко отнято. С ним больше не было его привычной музыкальной «семьи»: товарищей по группе, менеджера, пресс-секретаря, визажиста, стилиста, переводчика … Не было знакомых лиц близких и друзей, сильных рук его телохранителя, привыкшего огораживать Билла едва ли не от каждого дуновения ветерка. Не было привычного шума больших городов, живых концертов, где восторженный, улыбающийся фронтмен молодежной группы пел, отдавая всего себя тысячеглазой толпе поклонников, норовящей дотянуться и отщипнуть что-нибудь от кумира на память. С ним рядом теперь находились совсем незнакомые ему люди, от которых возможно зависела его Судьба. Капитан O’Киф внушал юноше разве что не благоговейный трепет. Казалось, что он был воплощением стабильности, благородства, спокойной силы и доброты. Ян же был совершенно другим. Внешне производящий впечатление, меланхоличного, замкнутого и угрюмого человека, он умел быть щедрым, безрассудно смелым и непредсказуемым. Билл чувствовал в нем странную завораживающую силу, заставляющую людей иногда делать то, чего они никогда бы сами себе не позволили. Билл знал, что Ян иногда исподтишка наблюдает за ним: несколько раз он чувствовал, как светло-зеленые глаза буквально прожигали его насквозь. Когда пару раз их руки случайно соприкасались, юношу словно окатывало ледяной волной, он вздрагивал и его сердце испуганно подпрыгивало. Он терялся в определении своего чувства к Яну, но был склонен полагать, что это было скорей осторожное, чем теплое отношение, смешанное с благодарностью за спасение. Ян внушал ему отчасти даже страх, ибо за внешним спокойствием того, чувствительный Билл интуитивно ощущал и угадывал в мужчине натянутый, словно тугая струна, нерв, готовый разорваться в любой момент. Ян был опасен и непонятен для Билла и оттого же почему-то притягателен. Возможно, причиной этого тяготения было порожденное одиночеством вечное соблазнительное влечение к нераздельному, безмерному, и незнакомому миру другой человеческой души? Этого Билл не знал.
Проводя большую часть времени на публике, Билл привык позировать, элегантно, отлично контролируя своё тело и образ. Он привык к вниманию, и на острове ему его очень не хватало. Возможно, поэтому в последнее время Билл неосознанно кокетничал с Яном. Тот был единственным его «зрителем» и юноша несознательно проецировал на него свой актерский талант. Иногда он бросал на Яна короткие вопросительные взгляды, время от времени при этом принимая разнообразные грациозные позы. Иногда что-нибудь пел, отстукивая пальцами мелодию по какой-нибудь поверхности и искоса наблюдая за реакцией мужчины. Сейчас он сидел один. Йозеф ушел еще с утра пока Билл спал. Яна тоже не было видно поблизости.
- Наверно, он ушел за рыбой, - подумал Билл.
Нога Билла почти прошла, отек спал, и он мог самостоятельно передвигаться в пределах обжитой ими территории. Однако ребра продолжали побаливать, и он все еще чувствовал небольшую слабость от долгой изматывающей лихорадки. Помогать в хозяйстве мужчинам Билл пока был не в состоянии (справедливости ради стоит отметить, что он и не горел желанием это делать) и большую часть времени ел, спал или проводил возле их хижины, сидя на траве, или же загорал.
Сейчас юноша расположился на одном из нагретых солнцем валунов, сняв коротенькую футболку, подставив спину солнечным лучам, он загорал, лениво отмахиваясь пальмовым листом от назойливых насекомых. Услышав шорох за своей спиной, он не придал этому значения, думая, что вернулся кто-то из мужчин. Но потом, обернувшись на странное движение, – ахнул: метрах в двадцати от него стоял огромный, больше полутора метров в длину, золотисто-желтый леопард. На лоснящейся шерсти, покрывавшей сильные мускулы, - черные пятна, сплошные, крупные и мелкие. Неподвижные изумрудно-зеленые глаза смотрели на юношу.
- Черт, - Билл неподвижно застыл, словно статуя. Затем в панике оглядевшись, быстро вскочил и, не сводя глаз со зверя, начал постепенно отходить к хижине.
- Ян, Ян!!! – закричал он, надрывая голос, - Йозеф!!.. Помогите!
Раздался шум и треск ветвей. Кто-то из мужчин все-таки возвращался. Испугавшись шороха, грациозный хищник быстро скрылся в чаще тропического леса. По всей видимости, зверь нападать не собирался, он просто проверял свои владения и вышел на обжитую людьми площадку скорей из присущего всем кошкам любопытства.
- Билл? Ты здесь?– О’Киф вышел на поляну.
- Ты кричал? Что случилось, мой мальчик? – капитан поспешил подойти к Биллу. Тот все еще смотрел в сторону исчезнувшего животного. В его глазах читался ужас, смешанный с восхищением..
- Йозеф, вы не поверите, - взахлеб начал рассказывать он своим слегка шепелявым голосом, - сюда только что заходил самый настоящий леопард!
Эмоции переполняли юношу. – Он был такой, такой.. Он вышел из леса практически бесшумно, я его не заметил. А потом как оглянулся!! - Билл сделал ужасное лицо.. – и столкнулся с ним, он был такой большой, красивый, потрясающий!!!! Это было что-то!!
Юноша продолжал с упоением описывать его встречу с хищником. Капитан сначала хмурился, а затем начал улыбаться, понимая, что Билл в некоторых местах явно преувеличивает.
- Билл, на нашем с тобой острове хищники практически не водятся, - сказал О’Киф, - я не берусь утверждать, что их совсем нет, возможно, есть еще пара особей, но они очень редко показываются на глаза человеку. Увидеть леопарда считается большой редкостью, их очень мало осталось, поэтому они находятся под защитой властей. Если ты и вправду увидел леопарда – это должно нас сделать более осторожными и внимательными. Леопард действительно изумительно красивое создание, но мы должны себе отдавать отчет в том, что среди леопардов, хотя и реже, чем у львов и тигров, иногда встречаются людоеды, а по дерзости нападений на человека леопарды порой даже превосходят их. Не факт, что он сюда снова вернется, но, думаю, нам теперь придется обнести наш дворик частоколом. Это хоть на какой-то процент обеспечит нашу безопасность… - капитан многозначительно посмотрел на Билла и замолчал, увидев возвращающегося Яна. Тот нес на плече заточенную жердь, на которой была нанизана пойманная рыба. Судя по размеру улова, наших героев сегодня ждал роскошный ужин.

Глава 14

Болезнь. Поцелуй во сне

К вечеру Билл, который до этого то ли дремал, то ли вообще находился в полузабытьи, приподнялся на локтях и взволнованно зашептал:
- Пожалуйста.. возьмите.. скажи маме.. завтра в восемь.. не хочу…
Ян и капитан переглянулись и поняли, что у него начинается бред. Их хижина была уже готова, и они перенесли мальчика на импровизированную постель, которая представляла собой насыпь из листьев и сухой травы. Пока это покрытие было лучшим из того, что они смогли придумать. По словам капитана, некоторые вещи с корабля прибило к берегу. Во время шторма в воду попали посуда и белье, а также многие личные вещи пассажиров. Некоторые, например бутылку виски, капитан нашел вечером, когда ходил за фруктами. Виски прекрасно сгодилось для того, чтобы растереть простуженного мальчишку…
В ту ночь Ян и Йозеф почти не спали. По очереди они дежурили у постели паренька. Последний раз Ян сменил капитана, когда уже начинало светать, и сейчас сидел на полу хижины, рассеянно перебирая в руках какие-то листочки и посматривая на лежащего рядом мальчика. Билл просто горел, щеки были покрыты лихорадочным румянцем, лоб покрывала испарина. Во время сильного бреда юноша был беспокойным, кричал, метался, иногда скатываясь со своего ложа, оказываясь на земле в одном нижнем белье. Яну приходилось затаскивать его обратно. Ян где-то слышал, что иногда во время бреда человек может умереть от спазматической остановки дыхания, наступающей от испуга, вызванного кошмарными галлюцинациями, но ему не хотелось верить в правдивость этого утверждения. Ян периодически поил Билла водой и прикладывал холодные компрессы к воспаленному колену. Когда лихорадка усиливалась, мужчина чуть ли не каждые полчаса обтирал его холодной водой, чтобы сбить жар. Он понимал, что жар очень опасен, но так как они с Йозефом не знали, как остановить его без медикаментов, то приходилось действовать проверенным дедовским способом - Ян охлаждал тело Билла собственной рубашкой, смоченной в холодной воде. Кроме компрессов с водой и растираний единственным оружием, которым Ян мог воспользоваться, была … нежность его рук. Ян иногда гладил лоб или руку мальчика, чтобы хоть как-то уменьшить его страдания. В такие моменты Бил как-то затихал… когда же кошмар возобновлялся, он иногда сильно, до боли, стискивал руки Яна..
Во время бреда против своего желания, Билл приоткрыл свою завесу таинственности. Например, в его бессвязной речи часто проскальзывало какое-то мужское имя, причем юноша сплетал его с какими-то физическими муками и эротическими переживаниями, переживаемыми им в прошлом... Кем был этот мужчина, и что все это могло значить – Ян не знал и не мог догадываться...

Состояние Билла не менялось последнюю неделю, и было стабильно критическим, он постоянно бредил, как потом вспоминал капитан. В бреду он все время порывался встать с постели и звал брата. Лишь вчерашний вечер принес облегчение: юноша пришел в сознание и даже немного поел, однако по-прежнему слегка дрожал от лихорадки.
Всю нескончаемо длинную ночь Билл пролежал, обхватив худые колени руками, пытаясь унять дрожь, заснуть и забыть про дождь и страх. А дождь не унимался, капал на его жалкую постель через прорехи крыши, стучал по полу, собираясь на полу в ручейки.
- Как роса на листьях, - подумал Билл. От скуки он принялся про себя отбивать ритм в такт каплям дождя. Но дождь, постоянно меняя свой ритм, путал его, заставляя перебирать в памяти и подбирать все новые и новые мелодии в такт дождевой симфонии. Йозефа в помещении не было. Вероятней всего он ушел за хворостом или какой-то едой.
Лежащий напротив него Ян, спал, повернувшись лицом к стене. Его сон был беспокоен. Он ворочался и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы.
«Наверно ему снится какой-то кошмар», - подумал Билл.
Юноша ошибался. Он не знал, что мужчине снился он сам...
Просидев полночи у постели мальчика, Ян по утро с наслаждением погрузил уставшее тело в мягкое, теплое полотно постели. Сновидение было ярким и живым. Оно заползло извивающейся тенью в его тусклое сознание, приятно омывая края его души запретным удовольствием… Он видел черную субстанцию, кругообразно расходящуюся во все стороны. Эта темнота постепенно рассеивалась, обнажая две маленькие тени.
Тени постепенно оформлялись, превращаясь в отчетливые очертания человеческих фигур. Их было две, и они стояли очень близко друг к другу. Шел дождь, потому что Ян слышал звук капающей воды... Внезапно фигуры озарил свет пламени. От света Ян зажмурил глаза, но кто-то твердой рукой разжимал его веки. Он открыл глаза и увидел лицо Билла. Оно было светлым. Губы влажно блестели. Ян почувствовал тягучую сладость, невыносимую тяжесть, ибо он знал, что нельзя желать. Нельзя. Невозможно.
Но он все-таки сорвался…
Сорвался, потому что по худой спине рассыпались черные волосы.
Потому что видел игривость в молодых глазах.
Билл в его сне дернулся, почувствовав прикосновение, сделал шаг назад, подняв на мужчину свои испуганные темные глаза.
А Ян обнял за хрупкие плечи, притянул.
Силой.
Припал губами к его губам. Жадно, осознавая в беспамятстве, что это конец…
Задохнувшись, Билл оттолкнул его. Выставил вперед ладони и уперся в грудь мужчины.
Поднял голову, и серьезно посмотрев в глаза мужчины, прошептал:
«Никогда.. Никогда больше, ты слышишь?».
Почувствовав толчок, Ян проснулся. Он испуганно распахнул глаза.
- Мне очень холодно, дождь капает прямо на мою постель. Можно я лягу рядом с тобой? - Билл с надеждой смотрел на мужчину, пытаясь перехватить спасительную соломинку взгляда. Ян коротко кивнул, не зная, куда деть глаза.
- Конечно, ложись. Здесь сухо. Надо залатать крышу...