209 просмотров

***

Вчера побывал на премьере "Ангела" ...

Озоновый слой


Один из внеконкурсных хитов ММКФ - «Ангел» Франсуа Озона выходит в наш прокат прямо в дни фестиваля, в четверг 28 июня. Это не грех прокатчиков: на Каннском и Берлинском фестивалях подобная практика принята. Франсуа Озон замечателен уже тем, что ни один его полнометражный фильм не похож на предыдущие, при этом все без исключения - даже если субъективно кому-то не нравятся - безусловно знамениты. Если говорить о современных режиссерах, то едва ли наберется десяток достойных подобного комплимента. Вот - чтобы не было сомнений - список полнометражных лент Озона: «Ситком», он же «Крысятник», «Криминальные любовники», «Капли дождя на раскаленных скалах», «Под песком», «8 женщин», «Бассейн», «5´2», «Время прощания», наконец, «Ангел». Кроме того, только Озон и Ким Кидук (может, еще Чхан Ук Пак) могут считаться сформировавшимися мэтрами новейшего поколения, утвердившегося в киномире уже после фон Триера, Тарантино, Сокурова, Кустурицы. Впрочем, 39-летний Озон и по возрасту вполне еще молод.
«Ангел», первый, кстати, англоязычный фильм Озона, снятый по роману 1957 г. неведомой для меня писательницы Элизабет Тейлор (к актрисе отношения не имеет), - это вот что: дамский роман, и не просто, а в кубе. Героиня - юная наглая провинциальная сочинительница таких романов (не будет резким назвать ее хабалкой), которая в 1905-м, идиллическом для Великобритании, году, вдруг в мгновение ока становится известной и богатой. Несмотря на то что, на вкус автора этих строк, сочиняет - даже не правя и не переписывая, с ходу, аккуратным почерком - жутчайшую бабскую банальщину. Кому-то не везет, кому-то наоборот: она моментально обретает издателя, читателя, деньги, славу, любимого мужа, поместье под дамским же названием «Рай», платья, интерьеры (можно ли представить себе более красивые платья и интерьеры, если речь идет о модернистском начале XXв.?) Героиня выглядит одновременно красивой и вульгарной, талантливой и агрессивно бездарной, революционеркой и мелкобуржуазной дурой, зацикленной на своих талантах и старательно позирующей для поклонников. Она вызывает то симпатию, то раздражение.
Полфильма кажется, что смотришь пародию на дамские романы. Одна музыка чего стоит - утрированно романтическая и красивая. Но вторая половина - по-озоновски трагична. Фильм заставляет вспомнить «Пену дней»: в соответствии с ухудшением настроения и материального состояния героев их божественное жилище тоже становится все более бедным и печальным. Но что самое занятное, фильм дает понять, что дамская туфтень, которую сочиняла в своих романах героиня, была не плодом ее инфантильного воображения, а отражением реальной жизни, которую героиня, даром что казалась графоманкой, понимала по-своему, по-женски, очень правильно - кстати, неурядицы начинаются с того, что она не поддерживает патриотическую линию британской словесности в момент начала Второй мировой, считая войны мужской мерзостью.
Удивительно даже не то, что все фильмы Озона концептуальны. Все они - что редкость для режиссера с современным игровым мышлением - еще и трагичны.
Озон - режиссер, наиболее пристрастно из всех существующих анализирующий конфликт, который вообще-то остается основополагающим со дня сотворения мира: мужского и женского. Ему принято приписывать гомосексуальную ориентацию. Мне искренне плевать на то, кто какой ориентации, и я действительно не знаю, какой именно ориентации Озон, но он снял самый жесткий (хотя формально это комедия) из современных фильм про то, как мужское начало агрессивно и эгоистично подминает под себя женское - «Капли дождя на раскаленных скалах». Он сделал лучшие фильмы современности - о чем мы уже начали говорить - во славу женщины, обнаружив уникальную способность так показывать на экране неповторимых актрис французского кино, что все они согласились сниматься у него - и ни одна потом не была в претензии. От легендарных до модных и молодых. От Даниэль Дарьё (сыгравшей в «8 женщинах») до Катрин Денев, Фанни Ардан и Изабель Юппер, сыгравших там же. От Жанны Моро, пришедшей к нему во «Времени прощания», до Эммануэль Беар, Валерии Бруни-Тедески, Виржини Ледуайен и Людивин Санье. Великая Шарлотта Ремплинг - та вообще сыграла у него трижды, что само по себе признание режиссерских способностей: в «Под песком», «Бассейне» и теперь в «Ангеле».
Исследуя, как теперь выражаются, «оппозицию мужское-женское», Озон сочинил самый мрачный киноопус про перспективы брака - «5´2», суть которого сводится к тому, что хорошее дело браком не назовут. Форма фильма при этом новаторская, разве что хулиган Гаспар Ноэ использовал подобную в «Необратимости». Фильм развивается от финала к началу. От финала супружеских уз - к первому любовному свиданию, фиксируя моменты кризисов, которые неизбежно приводят к разрыву.
Что касается смерти, то Озон сделал дилогию «Под песком» и «Время прощания». Фильм «Под песком» интересен еще и тем, что заодно развивает главную для Озона женскую тему. Жила-была жена с мужем, дожила до преклонных лет, а муж однажды, пока она вздремнула на пляже, пошел купаться - и исчез с концами. А женщина всю свою жизнь подстраивала именно под него. И непонятно, что тут для нее психологически лучше: узнать, что он утонул или что он сбежал. Первая ситуация приведет ее в отчаяние, вторая - в отчаяние еще большее, потому что если он вел двойную жизнь, то получится, что вся ее жизнь была потрачена зря. Что она по сути вообще не жила - словно ее на свете и не было, словно не он исчез, а она сама внезапно испарилась, осталась лишь отражающаяся в зеркале физическая оболочка.
Еще один фокус фильмов Озона: некоторые из них - высказывания всерьез («Под песком», «5´2», «Время прощания»), а некоторые - вроде как конфетки: жанровая игра. «Ситком» - игра с жанром ситуационной комедии. «8 женщин» - с кинематографом и стилем 1950-х. «Ангел» - тоже конфетка. Тем более удивительно, что эта конфетка, несмотря на дамскую первооснову, не только не приторна, но способна прийтись по вкусу самым жестокосердным киноманам мужского пола.

Посвящается М….

Наверное, в жизни каждого из нас есть что-то такое, что для нас имеет первостепенное значение, о чем просто необходимо поведать миру, вот только, пытаясь сделать это, мы сталкиваемся с неожиданным препятствием: то, что нам кажется важнее всего на свете, немедленно теряет свой высокий смысл и, облеченное в форму слов, становится каким-то мелким, будничным. Но дело ведь не только в этом, правда? Хуже всего то, что мы окружены глухой стеной непонимания, точнее, нежелания понять. Приоткрывая потайные уголки своей души, мы рискуем стать объектом всеобщих насмешек и, как уже не раз бывало, наше откровение будет гласом вопиющего в пустыне.


« Платин – Меркурий »


Солнечный свет проникал сквозь закрытые веки. Не давил, не нарушал утренней гармонии, как это обычно бывает, а просто пронизывал меня.
Открывать глаза вовсе не хотелось, но и бороться со сном уже не было необходимости. «Можно вот так лежать вечно», - Подумал я . Наверно это и есть гармония, когда мысли ровные и чёткие, а желания где-то там – далеко. За гранью сознания.
Просто лежать, просто. Просто ощущать себя частью этого мира. Неважно какой,- нужной , или не очень, реализовавшейся или нет. Это сейчас не важно. Только ты и свет.

Я находился в палате. Это было очевидно. Стены, мебель, старые липы за окном- то сочетание, которое невозможно перепутать ни с чем!!! Моё сознание сразу вывело эту мысль- « Больничная палата »

Дверь медленно открылась и в комнату вошла девушка в белом халате. Она подошла ко мне , и тихим, обволакивающим голосом поинтересовалась- Как мне спалось и не нужно ли мне чего либо.
«Все великолепно» - ответил я . Она измерила пульс и давление. – «Действительно всё в порядке Олег Владимирович». Оставила мои лекарства на тумбочке, и тихо исчезла за дверью.

Значит меня зовут Олег. Что–то родное и близкое промелькнуло у меня в голове. Олег, Олег… Я улыбался. Ну, хоть что-то. Прекрасное имя. А, ведь мог бы быть каким ни будь Эдиком. Приподнялся с кровати, окинул взглядом залитую светом комнату ( палату). Все стандартно. Кровать, тумбочка, платиной шкаф, лампа дневного света. Но во всём этом чувствовался какой то чёткий, аскетичный порядок .
В комнате было светло. Этот свет проникал сквозь листву старых деревьев, и поэтому был мягким и приятным на ощупь.
Как же всё таки интересно видеть, даже казалось бы такие рутинные вещи , как больничная палата. Но, каждый видит всё это по разному, и ощущает и оценивает увиденное тоже индивидуально. Как то через себя , через это собственное «Я» , а ещё сколько этого «Я» внутри нас и в каждом «я» ещё «я» , и так до бесконечности. И всё это чувствует , воспринимает…


Притягивая себя к источнику этого ровного света, приподнявшись с кровати, я встал и подошёл к окну.


« Московское метро». Я как всегда ехал по каким то своим делам, которые невозможно было отложить. Просто подошёл тот момент, когда их невозможно было отложить. Совсем.
Это был не « час пик », но все места были заняты, и я стоял, читая книгу. Интересная такая была книга. Я перечитывал её уже второй раз и был абсолютно в ней.
Меня что-то кольнуло. Так бывает, когда ловишь на себе чужой взгляд. Когда каким-то неясным чувством ощущаешь прикосновение чужих глаз.
Обернувшись, я увидел девушку, она сидела ровно напротив меня. Почти ничего не помню. Лишь только антрацитовые волосы и её глаза. Таких глаз я никогда не видел раньше, да и не думал, что такие могут существовать. Они противоречили каким то неведанным мне законам природы, в связи с которыми люди могут лишь казать, что так не бывает. Были они янтарного цвета с солнечными вкраплениями. Она смотрела на меня, а я на её глаза. Ощущение сказки.

Почему я это вспомнил. Наверное солнечный свет навеял. Поймал себя на мысли, что вспомнил. Вспомнил что–то помимо того дня, как оказался в стенах этой клиники.
Маленький фрагмент прошлой жизни. Боже, а сколько их было!!!!!!? Этих глаз, этих людей. Событий и чувств. Ведь даже чувства предстают нам в огромном спектре. Тот же страх варьируется от панического ужаса, до лёгкой неприязни. И всё это можно ощущать, пропускать через себя. Что мы без наших воспоминаний – дети, перед которыми вся жизнь. Лист бумаги, на котором стёрли то, что уже было написано. Мы пусты, мы ищем себя .


* * *

Сегодня удалось пообщаться со своим лечащим врачом. Я уже три дня в этой клинике. Пришёл сюда сам. При себе имел лишь паспорт и немного личных вещей.
Болезнь не началась внезапно. Просто из моей головы начали пропадать целые фрагменты моей прошлой жизни. Я забывал людей ,события. Воспоминания стирались как бы с начала плёнки. Детство, юность и постепенно подбирались к нынешнему времени. Видимо я понимал, что меня ждёт , и заранее позаботился о месте в одной из лучших клиник в нашем городе.
Я не помню ничего о себе, о своей жизни, родителях друзьях , любимых. Но все социальные функции сохранены. Я пользуюсь столовыми приборами. Свободно владею английским и французским. Многое другое так же осталось не тронутым. Я сформировавшаяся личность. Но, кто Я!!? Кто я, черт возьми??!!! Без прошлого не бывает будущего. А, если нет будущего,- то ты мертв. Но я всё ещё живу. Живу, живу, живу…

Я стоял глядя в окно, в этот сумеречный мир вечного поиска и искал себя….

Ну, тут без комментариев

Дача наша находится в чеховском уезде Московской области, так, что Чехов и чеховские места мне почти, что родные. В эти выходные я в очередной раз побывал в Мелихово.
Усадьба Мелихово — это семь лет жизни Антона Павловича Чехова. В Мелихове Чеховым были созданы около сорока самых известных произведений, среди которых «Палата № 6», «Человек в футляре», «Ионыч», «Крыжовник», «Дом с мезонином», «Мужики», пьесы «Чайка», «Дядя Ваня».

«Если я врач, то мне нужны больные и больница; если я литератор, то мне нужно жить среди народа, а не на Малой Дмитровке с мангустом. Нужен кусочек общественной и политической жизни, хоть маленький кусочек…»

Каких же достойных и гениальных людей рождала наша земля!!! Им ведь не было стыдно ни за один прожитый день собственной жизни. Настолько одаренная и талантивая была у него семья. И всю свою жизнь они тратили и отдавали на благо России и собственной совести.
Узнал очень удивидельную информацию: оказывается племянник Чехова был основоположником Голивудской театральной школы и сам Чаплин был его учеником.
Подной брат потясающе рисовал, его работы висят в третьяковке.

Павел Егорович, отец Антона Павловича Чехова, с первого дня в Мелихове завел большую конторскую книгу, в которой ежедневно, методически отмечал погоду, два раза в день температуру воздуха и все кажущиеся ему важными события деревенской жизни. Вставали на заре, в 4 утра. Завтракали в 7 часов, обедали в двенадцать. Неподалеку от дома на столбе висел колокол, в который отбивали часы, собирая всех домашних и гостей в столовую.

В Мелихове Чеховы впервые вели, по сути дела, натуральное хозяйство, на еду шли собственные овощи, молоко от своих коров, масло, грибы, ягоды, фрукты. Но для семьи и многочисленных гостей имеющихся запасов не хватало, и приходилось возить из Москвы.

Жизнь в деревне, на природе, требовала забот о благоустройстве усадьбы, о земле. Каждую свободную минуту Антон Павлович проводил в саду, сажал деревья, ухаживал за цветами, копался в огороде и в парниках. «Я не видел человека, — писал А. М. Горький, — который чувствовал бы значение труда, как основания культуры, так глубоко и всесторонне, как Антон Павлович… Он любил строить, разводить сады, украшать землю, он чувствовал поэзию труда. С какой трогательной заботой наблюдал он, как в саду его растут посаженные им плодовые деревья и декоративные кустарники!..»

В г. Серпухове А. П. Чехова избрали земским гласным, членом училищного и санитарного советов, присяжным заседателем земского суда. Мечты об участии в общественной жизни осуществились в полной мере.

Летом 1892 г. в России началась эпидемия холеры. Земство поручило Чехову обслуживание медицинского участка, в который входило 26 деревень, 4 фабрики, 1 монастырь. Земство, снабдив врачей полномочиями, не дало денег на оборудование, медикаменты, дезинфекцию. Не получил Чехов ни одного помощника.

Антон Павлович организовал два медицинских пункта и пять холерных бараков. Он принимал больных по два дня в неделю на каждом медицинском пункте — в Крюкове и Угрюмове. Дома, в Мелихове, прием был ежедневным: более тысячи больных только за три месяца. Прием у него был необычным — с 5 до 9 утра. Так рано начинался рабочий день Чехова, и это совпадало с ритмом деревенской жизни. С рассвета начинались полевые работы, выгоняли скотину. С 5 утра на лавке под окнами Чехова собирались больные крестьяне. Работал Чехов безвозмездно — и лечение было бесплатным, и лекарства тоже выдавались за счет врача. На его участке случаев заболеваний холерой не было. Из воспоминаний Михаила Павловича Чехова, брата Антона Павловича:

«Он изучил мужицкую жизнь во всех проявлениях, близко сошелся со всеми соседями–крестьянами, которым он и до этого всегда готов был дать добрый совет и как врач, и как человек, и эти семь лет «мелиховского сидения» не прошли для него даром. Они наложили на его произведения этого периода свой особый отпечаток, особый колорит. Это влияние Мелихова признавал он и сам. Достаточно вспомнить о его «Мужиках» и «В овраге», где в каждой странице сквозят мелиховские картины и персонажи».

По своей инициативе, на свои деньги Чехов строит школу в Талеже. За постройку талежской школы он был награжден орденом Станислава третьей степени. Чехов занимается строительством мелиховской школы, новоселковской школы, прокладкой дороги до станции Лопасня, открытием почтового отделения, постройкой колокольни к мелиховской церкви и пожарного сарая. Почти весь январь 1897 г. Чехов занимался делами первой Всероссийской переписи населения.

В молодости Павел Егорович, отец А. П. Чехова, приобрел печатку с надписью: «Одинокому везде пустыня». Увидев ее дед Егор Михайлович сказал: «А Павла надо женить». И Павла женили. После смерти отца печатка досталась Антону Павловичу Чехову. Роковая ее надпись оказалась символичной для его жизни. Чехов всегда держался от всех на известном расстоянии. Даже в собственной семье он был одинок. Несмотря на кажущуюся близость братьев, каждый из них был самостоятельно сформировавшейся личностью и противился влиянию Антона Павловича. Особенно одиноким он чувствовал себя в Ялте. Никогда не было полного признания и в литературной среде. Известно, что в пору расцвета его творчества провалилась постановка пьесы «Чайка», и автор с горечью констатировал: «Не имела успеха не пьеса, а моя личность».

Чехов работал в земстве, много сил и средств отдавал этой деятельности, но земцы не считали его своим. Общественная деятельность Чехова была не похожа на филантропию богатых людей, замаливающих грехи, и потому многим непонятна. Его личность привлекала, к нему ездили в гости, приглашали к себе, и все–таки в отношении к нему всегда была некая настороженность. Кое–кому было известно, что над Чеховым установлен негласный надзор полиции.

Был Чехов среди серпуховских деятелей «белой вороной», поэтому те вскоре потеряли к нему интерес и даже стали сторониться. При открытии Новоселковской школы «земство отсутствовало», как отмечал сам Антон Павлович. Особенно характерно то, что, когда в 1913 г. земство отмечало свое пятидесятилетие и вспоминало буквально всех земских деятелей за весь полувековой период, Чехов не значился ни в одном списке.

Только в жизни среди народа Чехов находил удовлетворение. В каждодневном общении с крестьянами он пришел к важному для себя выводу:

«Каким бы неуклюжим зверем ни казался мужик, идя за своей сохой… он верит, что главное на земле — правда и что спасением его и всего народа в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он любит справедливость» («Моя жизнь»). Всю жизнь Чехов считал, что назначение литературы — правда, безусловная и честная.

Когда в 1904 г. в Баденвейлере Антон Павлович Чехов умер, это потрясло всю Россию. К. Г. Паустовский, как свидетель события впоследствии писал:

«Я помню, как у моего отца сразу опустились плечи и затряслась голова, когда ему сказали, что умер Чехов. И он быстро отвернулся и ушел, чтобы пережить в одиночестве свое непоправимое, безнадежное горе. Никого из русских писателей, кроме Пушкина и Толстого, не оплакивали с такой тоской и болью, как Чехова. Он был не только гениальным писателем, но и совершенно родным человеком. Он знал, где лежит дорога к человеческому благородству, достоинству и счастью, и оставил нам все приметы этой дороги».

В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
И честно двери делит пополам.
В деревне он - в избытке. В чугуне
он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.
Он изгороди ставит. Выдает
Девицу за лесничего. И, в шутку,
устраивает вечный недолет
объездчику, стреляющему в утку.
Возможность же все это наблюдать,
к осеннему прислушиваясь свисту,
единственная, в общем, благодать,
доступная в деревне атеисту.

(6 июня 1965 года) Бродский

Уважаемые автовладельцы-мужчины!
ГББД РФ убедительно просит вас соблюдать сегодня осторожность на дорогах,
не отвлекаться на пьяные белые бантики, подавлять приступы педофилии, не возить сегодня в авто вашу вторую половину, дабы не провоцировать заведомо возможные упреки по поводу разглядывания скромно раздетых выпускниц. Пожалуйста, смажьте солидолом шею воизбежание травм и растяжений. Челюсть рекомендуем подвязывать резиночкой, а перед пешеход
ным переходом тормозить метров за 200(один хрен глазеть будете)
Помните: ползущее по траве тело, перетянутое крест-накрест белой униформой -это не враг, это наше молодое поколение, упорно двигающееся в сторону светлого будущего! Просим оказывать таким экземплярам всяческое содействие!
Тем , кто планирует сегодня отдых в скверах и парках = рекомендуем к кустам приближаться с осторожностью, не забывая при этом спросить: СВОБОДНО?

191 просмотров

Фрагмент из фильма 8 женщин

136 просмотров

Вот уже несколько месяцев живу под впечатлением, яркой звезды таланта Озона. Потрясающие образы и раскрытие психотипов. Браво, браво!!!!!!!!!!!Гениальность и талант.А, ведь всё это подсмотрено и вырвано из реальной жизни.

Пророчество Урганы
Я родился в богатой знаменитой на всю Сибирь семье. Мой дед, владелец огромной, преуспевающей деревообрабатывающей фабрики, Степан Иванович Серов незадолго до смерти, отписал все свое состояние своему младшему сыну, то есть моему отцу. Старший брат моего отца дядька Серафим впал в немилость деду за то, что женился против воли родителей, взяв в жены девушку из бедной семьи. Разругавшись с дедом, он уехал с глаз долой на самую дальнюю заимку, и только мой отец при жизни деда тайком отправлял брату обозами провизию. С заимки же доставляли отменного соболя, куницу, песца. Каждый год, в разгар сезона, отец возил меха на европейский аукцион, по долгу живя за границей, так как меховой промысел приносил большие доходы семье. Меня же оставляли на попечении деда и дед, не смотря на мой юный возраст, учил меня вести семейные дела. Я с удовольствием вникал и гордился доверием, оказанным мне, старался делать всё правильно и четко. Вскоре мой старик стал приходить на фабрику реже и реже, приходилось самому выполнять обязанности управляющего. Отец по приезду проверил мою работу и остался очень доволен. Он рассказывал всем, какой я у него надежный помощник. Вот так не заметно детство моё и кончилось. В тот год я ещё не знал, какие страшные испытания лягут на мои совсем ещё хрупкие плечи. Вскоре после праздника Рождества Христова дедушка заболел и слёг. Отец не раз намекал ему, что надо бы послать за Серафимом, но дед оставался, не преклонен, хотя стал часто вспоминать сына и плакать о том, что тот, ослушавшись его, сломал себе жизнь. Вскоре он впал в беспамятство, и отец послал на заимку гонца. Дядька Серафим приехал через неделю и как раз успел на похороны. После похорон они с отцом долго разговаривали и лишь под утро уснули. Мы узнали, что Серафим овдовел, его жена умерла от лихорадки этой зимой. Детей они не нажили, и ему сейчас пришлось взять на заимку людей для помощи по хозяйству. Серафим рассказал, как однажды на охоте нашёл замерзающую ненку, старую Ургану, он привёз её на зимовье, отогрел и оставил жить у себя. Не задолго дo дедовой смерти Ургана позвала Серафима в избу и предупредила о беде, но он не очень то поверил её предсказанию, а беда не заставила долго ждать. После помин на десятый день стал он собираться назад на заимку, отец просил остаться в городе, заниматься делами на фабрике, но Серафим уже не мог изменить свою привычную, таёжную жизнь. Собрали обоз: продукты муку, сахар, соль, а так же керосин, порох, патроны и многое другое необходимое в тайге. Проводили обоз на рассвете, отец предупредил, что за мехами на этот раз приеду я. Мне очень хотелось съездить в тайгу, я ни разу не был на заимке, хотелось познакомиться с лайками, которых у нас было около дюжины и все породистые, отменные охотники. Я стал с нетерпением ждать поездки. Дел на фабрике было много, с утра до вечера вели подсчеты, выводили расходы и доходы. А я мечтал о путешествии так, как будто от этого зависела моя жизнь. Наконец то настал тот долгожданный день, когда стали собирать обоз. Мама просила не забыть привезти ей травы, которые собирает для неё Агафья, а так же мёд и грибы. Отец давал указания, наставления мне и ямщикам, вскоре все было готово, погода наладилась, и рано поутру мы тронулись в нелегкий путь… Дорога предстояла неблизкая, наша заимка была самая далёкая, редко кто из чужаков забредал на неё. Охотники, добывающие пушнину, жили на заимке в сезон, а по весне разъезжались по домам, тогда наступала пора сенокоса и заготовки припасов на зиму. Усевшись поудобнее в сани, и укутавшись в теплую огромную шубу, я приготовился к интересному путешествию. Ехать нам до места было дня три с ночевками и остановками в глухой тайге. Мороз крепчал так, что деревья трещали, но разве могло хоть что-то остановить меня? Юность бесстрашна и отважна, душа жаждала приключений и трепетала в ожидании острых ощущений. Я с удовольствием слушал байки старого, опытного ямщика, а тот и рад был наплести с три короба. Мы останавливались редко и не надолго, нужно было быстрее добраться до места, пока погода благоприятствовала нам. К концу второго дня я вдруг почувствовал себя плохо: сильно разболелась голова, першило в горле, начался жар. Внезапно сосны качнулись и поплыли мимо меня, небо слилось с землёй, я застонал, но никто не услышал моего стона, потому что начиналась пурга. Сознание то покидало, то возвращалось ко мне, вдруг над верхушками деревьев появилось пламя, оно огромными языками поднималось к небу. В самом центре костра танцевала растрёпанная старуха, были отчётливо видны её костлявые руки, которые она в своём странном танце поднимала вверх. Длинные волосы касались огня, казалось, что пламя немедленно её проглотит, но старуха вдруг повернула своё лицо и поманила меня рукой, огонь стал стелиться над лесом, страх сковал меня. Вдруг вместо ужасной ведьмы я увидел здоровенного красного волка, он задрал свою морду к небу и завыл так, что снег осыпался с макушек вековых сосен. Провалившись в забытьё, я продолжил свой путь, очнувшись в тёплой, пахнувшей травами и смолой избе первой кого увидел, была та страшная старуха, вышедшая из костра. Заметив недоумение в моих глазах, она нагнулась надо мной, и погладила меня ласково своей мягкой тёплой рукой по голове: «Жить будешь долго на чужбине, стариком вернёшься, здесь найдёшь покой. Счастье не жди, смирись. Сейчас посеешь, через шестьдесят лет пожнешь, » Не связанные слова пролетели мимо моих ушей, я тихонько простонал: "«Где я? Кто Вы?» Словно гром раздался голос дядьки Серафима: « Ну, как здесь мой племянничек? » Сердце ёкнуло от радости, слава Богу, я жив, здоров и на месте. Ургана быстро поставила меня на ноги, напарившись вечером в жаркой баньке, мы с Серафимом пили чай с мёдом и румяными пирожками, испечёнными Агафьей. По дому хозяйничала сирота Дарьюшка, так ласково называл её дядька, девочка лет пятнадцати, красивая и скромная, она опускала глаза всякий раз, когда мой взгляд останавливался на ней. Очень скоро мы стали встречаться, то у речки, то на сеновале, то в дальней избе, что пустует до приезда охотников. Серафим подшучивал надо мной, посмеивался, вот привезёшь батьке с мамкой невесту, но он и мыслить не мог, как далеко уже зашли наши отношения. До этой встречи я не знал любви, первое, нежное чувство охватило меня с головой, сердце переполняло и счастье лилось из глаз моих, разве слепой не увидел бы этого света, распиравшего меня. Только старуха Ургана всё укоризненно качала головой, встречая меня на улице. Время пролетело быстро, пришла пора собираться в обратную дорогу, с вечера загрузили обоз, а с первыми лучами солнца мы покинули заимку. Всю ночь перед отъездом мы с Дашенькой провели вместе, я обещал ей весной возвратиться и забрать её в город, а она, вытирая украдкой слёзы во всём со мной соглашалась. Простившись со своей первой и единственной на всю оставшуюся жизнь, любовью, я уехал, уехал, как оказалось навсегда. Всю обратную дорогу я думал только о ней, уже ругал себя, что не взял её с собой. В конце третьего дня затемно мы подъезжали к дому, странное чувство тревоги внезапно охватило меня и моих спутников. Мёртвая тишина стояла в городке, не лаяли собаки, не слышны шум и гомон, гуляющей по улицам молодежи. Во дворах горели костры и вокруг них грелись вооружённые люди. У нашего дома всё было спокойно, как вдруг из темноты появился человек, я его сразу узнал, это был наш сторож Василий, он подбежал к нам и тихо сказал: « Дождался я вас, слава Богу, беда барин, беда. Вороти обоз на окраину в старый дом Серафима, ждут тебя там, а здесь не кажись, убьют. » Я с ужасом понял, что медлить нельзя и быстро развернул обоз за околицу. В кромешной темноте подъехали мы к дому, который много лет снимал наш фабричный адвокат. Ничего не объяснив, через минуту в сани прыгнул Спиридон Иванович и велел гнать, что есть мочи в тайгу. Много часов мы были в дороге, наконец то остановились у старого заброшенного зимовья, разожгли печь, распрягли уморившихся лошадей, и я услышал страшный рассказ о том, что произошло. После моего отъезда на заимку, в городок заявилась новая власть, слухи о которой давно разносились по округе, сразу же отобрали фабрику, отца с матерью арестовали и посадили засаду в доме, что бы встретить меня. Отец незадолго успел предупредить верных людей и теперь мне необходимо через Китай добираться в Швейцарию, где мой дальновидный батюшка купил дом и имел счёт в банке. Я рыдал, как мальчишка, и не мог понять, как же так случилось, что мне одному удалось спастись? Как теперь там отец и матушка? Разве могу я тайно бежать, если ни в чём не виноват, кто кроме меня будет ходатайствовать за родителей? Спиридон Иванович крепко обнял меня за плечи и велел безропотно выполнять волю отца. Не буду описывать все трудности, с которыми мы столкнулись в пути. Огромное число русского народа покидало Родину, всюду царила неразбериха и суета, вагоны были переполнены, люди голодные, злые, разорённые бежали кто куда. Через месяц странствий мы с Ивановичем добрались до тихого уютного швейцарского городка, где и находилось мое пристанище. Дом оказался большим и красивым рядом разросся прекрасный сад, всё было ухожено и опрятно. За домом ухаживала семейная пара, нанятая отцом, встретили они нас вежливо, но сухо, а что можно было ожидать от чужих людей, считавших нас эмигрантами, в прочим таковыми мы и являлись. Много лет прошло, прежде чем эти люди смогли растопить в моём сердце лед, и мы стали близки. Потянулось время на чужбине, приходилось учить язык, вести дела в банке, изучать рынок, налаживать новую жизнь. Я спал всего несколько часов в сутки, работал днем и ночью не покладая рук, потому что ждал и верил, что в один прекрасный день откроется дверь и в комнате раздастся звонкий отцовский голос, я брошусь к нему на шею, а он будет целовать меня, щекоча колючей бородой. Матушка засмеётся и обнимет меня, в такие минуты слёзы душили, сжимали горло, уткнувшись в подушку, я выл, как тот красный волк над тайгой, которого мне в горячке показала Ургана. Вскоре я открыл собственное дело, которое приносило хор
оший доход, маленькую мебельную фабрику русского паренька знала уже вся округа, Надежда на то, что родители приедут не покидала меня, и я работал всё яростней, пополняя банковский счёт. Всё, чему учился я у деда и отца, не дало мне пропасть в далеких, чужих краях. Неожиданно Спиридон стал собираться домой, перед отъездом он сказал мне, что полностью выполнил свой долг перед моим отцом: « Ты прости меня, сынок, я не сказал тебе о том, что батюшку с матушкой расстреляли красные в день твоего приезда с заимки, а мы с Василием поклялись, покойному хозяину нашему, во что бы то не стало, спасти тебя. Похоронили мы их рядом с дедом и бабушкой, Василий обещался всё по христиански сделать, а там глядишь, Серафим выживет. » Второй раз я испытал страшное потрясение за это короткое время, в глубине души я давно уже чувствовал, что родителей нет в живых. Слишком часто они мне снились, наставляли, жалели, но даже во сне я понимал, их больше нет на этом свете. В церкви отслужили службу, помянули, и я ощутил себя полным, несчастным сиротой. В это время в городке у подножья Альп нашли приют много русских эмигрантов. Проводив в никуда Спиридона, я стал посещать русский клуб, где общение с земляками помогало жить дальше. Всем казалось, что мы здесь задержимся не надолго, что скоро вернемся в Россию и будем снова счастливы, но прежде, чем я вновь ступил на родную землю, прошла целая жизнь. Я всё это время помнил пророчество старой Урганы и твёрдо знал, что вернусь.
В долгие холодные вечера я вспоминал свою прошлую жизнь, какой счастливой она мне теперь казалась. Где же моя Дарья, с кем она и помнит ли меня? Живой ли Серафим и что с ним теперь? Мысленно я бродил по нашим улицам, по фабрике, обнимал Дарьюшку, потом заходил на погост и горько рыдал на родных могилах, за которыми я не мог поухаживать. Но правду говорят люди, что время лечит и любую беду сотрёт, я продолжал жить и работать. Через восемь лет женился на русской эмигрантке, дочери бывшего офицера, у меня появилась семья, новые заботы, дети. Старший сын стал известным хирургом. Дочь вместо меня теперь управляет мебельной фабрикой, она очень похожа на своего деда Афанасия Степановича Серова, та же хватка, чутьё, азарт. Младший сын – музыкант, свободолюбивый, не женатый, кочует с гастролями по миру, не даром его зовут Серафим. Слава Богу, что род наш не закончился, у меня есть внуки и даже правнуки. С той поры, как я впервые приехал в этот, ставший мне родным город, прошло шестьдесят лет. Долгих или коротких, не знаю, только душа рвалась в далёкую, холодную Сибирь. Под Новый год, старший сын пришёл взволнованный и счастливый, он сообщил мне новость с порога: « Отец, мы с тобой едем в Россию, меня приглашают на научную конференцию, ты едешь со мной. » Я не смог сдержать слёз и волненья, сын обнял меня, мы с ним молчали, разве в такие минуты людям нужны слова? Поезд монотонно постукивал колёсами, убаюкивая пассажиров, а я всё никак не мог уснуть, глядя в тёмное холодное окно, представлял себе встречу с Родиной. Поезд сменил самолёт и вот, наконец-то я ступил на родную землю, вернулся домой стариком, в сопровождении взрослого сына. Мы увидели нашу фабрику, которая теперь называлась « Красная Заря», почти ничего не изменилось, так добротно строил её мой дед. В нашем доме расположилась большая заготконтора, нет ни забора, ни сараев все растащили после того, как не стало в нём нас… Холодно точно так же, как в день моего отъезда, но больше всего я хотел поскорее поклонится родным могилам. Мы пришли на старое кладбище, нашли полупьяного сторожа и попросили его показать нам могилы Серовых. Он, увидев, что мы иностранцы, засуетился, а я очень обрадовался этой встречи, сибирские мужики не изменились, до боли родные лица, родная речь. Пока мы пробирались сквозь кусты и сугробы я как бы нечаянно спросил не знает ли он чего об этой семье? « Ну, как же не знаю, богатые были очень, вот их и расстреляли. Отец мой здесь смотрителем был тогда, рассказывал, как господ Серовых ночью хоронили, а сын их за границу сбежал. У отца то денег полным полно было, вот он и сбежал, говорят, что отцов человек ему помог, он потом возвратился, отсидел в тюрьме и после освобождения до старости в бухгалтерии работал. » Тут подошли мы к старым покосившимся крестам: « Вот и могилки Серовых: дед, бабка, Афанасий с женой, а рядом ещё один сын, Серафим, знатный был охотник, в артели работал. Пока жив был, за могилами ухаживал, а теперь вот внучка глядит. Сноха у Афанасия была, ещё, когда сын сбежал, она ребёночка ждала, а прохиндей тот бросил девку на сносях, Серафим и взял её к себе жить, сиротой Дарья была. Только скончалась и она, года два назад, вот тут и схоронили. Дочка здесь в городке живёт, Серафим о ней заботился, для неё и зверьём промышлял, не бедствует она и сейчас. » Сторож посмотрел на меня и, увидев окаменелое лицо, вдруг замолчал. Я, сдерживая рыдания, просил его продолжать свой рассказ. Он поёжился в старом тулупе и с недоумением, глядя на нас, все же продолжил: « Господский сын за границей промотал отцовское добро, спился и давно помер. Вы не стойте здесь долго, не хорошее место, мой отец на могиле этой видел красного волка, сядет бывало при луне, задерёт морду и воет так, что жуть, а не так давно я его и сам видел, он лежал под крестами, глаза горят, шерсть дыбом, одно слово оборотень. Боюсь я этого места, гиблое оно. » Я упал на колени у родимых крестов, горькие, колючие слёзы текли по моим щекам, сторож вдруг обомлел: « Да не ты ли, господин и есть тот самый сын Серовых? Ты прости, может, я чего лишнего сболтал, только, что знал то и говорил. » Зачем теперь мне было скрывать своё имя, что мне, иностранцу, могла сделать эта власть? Я гордо представился: «Матвей Афанасьевич Серов, сын Афанасия Степановича, внук Степана Ивановича Серовых, как видишь живой. » Уже через несколько минут мы сидели у него в сторожке у жарко натопленной печки и поминали моих родных. Разговор затянулся, мне было интересно узнать обо всём, что происходило и происходит в моём родном городке. Теперь я знал, что моя дочь живет на окраине, в доме Серафима и очень хотел увидеть её, хотя и боялся нашей встречи. Пришло время пожинать плоды, которые я посеял более полу века назад, трудными были мои шаги по ступенькам крыльца её дома, сердце моё сжималось в груди. Дверь отварилась и вышедшая на встречу мне женщина вдруг вскрикнула тихо: « Отец! »

ПРОЛОГ
Мой отец Матвей Афанасьевич Серов скончался через три года после поездки в Россию. Он умер тихо в своём доме у подножья швейцарских Альп, мы знали, что последние три года он был счастлив. Похоронили его на родине, рядом с Дашенькой, такова была его воля с большим трудом, но нам удалось её исполнить. В далёкой Сибири у нас теперь полно родни, нечасто, но всё же встречаемся, я думаю, что отец спит спокойно. Сбылось последнее пророчество Урганы и больше не плачет на могилах красный несчастный волк. Мой отец всю жизнь вёл дневник, и я решил напечатать его воспоминания в знак большой любви к нему.

Ну, не могу я терпеть в людях хамства . И, то , когда тебя учат жить!!! НЕ МОГУ, не могу, не могу, не могу, не могу...

33 просмотров

Небольшое отклонение от задуманного. Арт

Сегодня ночью мне приснилась радуга.

Я стоял над озером, радуга отражалась в воде, и получалось, что я между двух радуг - вверху и внизу. Было ощущение счастья, такого полного, которое может прийти только во сне и никогда не бывает на самом деле. На самом деле обязательно чего-нибудь недостает.

Я проснулся, казалось, именно от этого счастья, но, взглянув на часы, понял: проснулся еще и оттого, что проспал.

Скинув ноги с кровати, сел, прикидывая в уме, сколько времени осталось до начала урока и сколько мне надо для того, чтобы собраться и доехать до школы.

Если я прямо сейчас, босой, в одних трусах, побегу на троллейбусную остановку, то опоздаю только на полторы минуты. Если же начну надевать брюки, чистить зубы и завтракать, то после этого уже можно никуда не торопиться, а сесть и написать заявление об уходе.

Меня позвали к телефону. Это звонила Нина. Разговаривала она со мной так, будто она премьер-министр и министр обороны Цейлона Сиримаво Бандаранаике, а я по-прежнему учитель французского языка средней школы.

Сдерживая благородный гнев, Нина спросила, приду я вечером или нет. Я сказал: постараюсь, хотя знал, что, наверное, не приду.

Вернувшись в комнату, я подумал, что последнее время вру слишком часто - когда надо и когда не надо, - чаще всего по мелочам, а это плохой признак. Значит, я не свободен, значит, кого-то боюсь - врут тогда, когда боятся.

Я надел брюки и решил, что сегодня никого бояться не буду.

Троллейбус был почти пуст, только возле кассы сидела женщина и читала газету. Она держала газету так близко к глазам, что казалось, будто прячет за ней лицо.

В десять часов утра мало кто ездит. Рабочие и служащие давно работают и служат, а те, кто не работает и не служит, в это время, не торопясь, одеваются, чистят зубы и завтракают. Для них десять часов рано.

Для меня десять часов поздно, потому что через двадцать минут я должен начать урок в пятом "Б".

Я преподаю французский язык с нагрузкой двадцать четыре часа в неделю. Я бы с удовольствием работал двадцать четыре часа в год, но тогда моя годовая зарплата равнялась бы недельной.

Когда-то я хотел учиться в Литературном институте, на отделении художественного перевода, но меня туда не приняли. Окончив иняз, хотел работать переводчиком, ездить с делегациями за границу, но за границу меня никто не приглашает, а самому ходить и напрашиваться неудобно.

Моя невеста Нина говорит, что я стесняюсь всегда не там, где надо. А ее мама говорит, что я сижу не на своем месте. "Своим" местом она, очевидно, считает такое, где моя месячная зарплата равнялась бы теперешней годовой.

Надо было платить за проезд. Я порылся в карманах, достал мелочь - три копейки и пять копеек. Подумал, что если брошу пятикопеечную монету, то переплачу: ведь билет стоит четыре копейки. Если же опущу три копейки, то обману государство на копейку. Посомневавшись, я решил этот вопрос в свою пользу, тем более что рядом не было никого, кроме близорукой женщины, которая читала газету.

Я спокойно оторвал билет, сел против кассы и стал припоминать, как мы с Ниной ссорились вчера по телефону. Сначала я говорил - она молчала. Потом она говорила - я молчал.

Женщина тем временем опустила газету и строго поинтересовалась:

- Молодой человек, сколько вы опустили в кассу?

Тут я понял, что она не близорука - наоборот, у нее очень хорошее зрение - и что она контролер. Опыт общения с контролерами у меня незначительный. Но сегодня я не воспользовался бы никаким опытом. Сегодня я решил никого не бояться.

- Три копейки, - ответил я контролерше.

- А сколько стоит билет? - Такие вопросы в школе называют наводящими.

- Четыре копейки, - сказал я.

- Почему же вы опустили три вместо четырех?

- Пожалел.

Контролерша посмотрела на меня с удивлением.

- А вот сейчас оштрафую вас, заплатите в десять раз больше. Не жалко будет?

- Почему же? - возразил я. - Очень жалко.

Контролерша смотрела на меня, я - на контролершу, маленькую, худую, с озябшими пальцами. Она была такая худая, наверное, оттого, что много нервничала - по своей работе ей приходилось ссориться с безбилетными пассажирами.

А контролерша, глядя на меня, тоже о чем-то думала: припоминала, наверное, где меня раньше видела. На меня многие так смотрят, потому что я похож на киноартиста Смоктуновского, только у меня волос побольше. Но моя контролерша скорее всего в кино ходила редко и про Смоктуновского вряд ли слышала.

- Может, вы просто забыли бросить копейку? - Это был следующий наводящий вопрос.

- Я не забыл. Я пожалел.

Такой искренний безбилетник контролерше, очевидно, раньше не попадался, и она не знала, как в таких случаях себя вести.

- Вы думаете, мне приятно брать с вас штраф? - растерянно спросила она.

- По-моему, в этом заключается ваша работа.

- Нет, не в этом; моя работа в том, чтобы касса делала полные сборы. Да. А некоторые так и норовят обмануть. Или вовсе ничего не платят, а билет отрывают... - Контролерша, видимо, хотела сказать мне о роли доверия на современном этапе к человеку, о принципе "доверяй и проверяй" и о том, что именно они, контролеры, призваны повышать сознательность граждан.

Но ничего этого она не сказала, а, махнув рукой, прошла вперед и села под табличкой "Места для пассажиров с детьми и инвалидов".

Троллейбус остановился, я бросил в кассу пятикопеечную монету и сошел. Это была моя остановка.

В школе было тихо и пустынно. Школьный сторож Пантелей Степаныч, а за глаза просто Пантелей, сидел в одиночестве возле раздевалки в своей неизменной кепочке, которую он носил, наверное, с тех пор, когда сам еще ходил в школу.

Пантелей - и сторож, и кассир, и завхоз, он чинит столы и парты, прибивает плакаты и портреты знаменитых людей. Если бы ему поручили, он мог бы преподавать французский в пятом "Б" и делал бы это с не меньшим успехом, чем я. Во всяком случае, приходил бы вовремя.

Увидев меня, Пантелей скорчил гримасу, как Мефистофель, и погрозил пальцем:

- Смотри, жене все скажу.

Это была его дежурная шутка. Молодым учительницам он говорил то же самое, но заменял слово "жене" словом "мужу": "Смотри, мужу все скажу".

Учительниц это раздражало, потому что мужей у многих не было, а Пантелей каждый раз напоминал об этом.

Я стал раздеваться и уже видел свой пятый "Б" в конце коридора второго этажа: Малкин бегает по партам, давя каблуками чернильницы, а Собакин наверняка сидит под потолком.

В пятом "Б" раньше помещался спортивный зал, и в классе до сих пор осталась стоять шведская стенка. Собакин каждый раз забирается на самую верхнюю перекладину, и каждый раз я начинаю урок с того, что уговариваю его сойти вниз.

Обычно это выглядит так:

- Собакин! - проникновенно вступаю я.

- А! - с готовностью откликается Собакин.

- Не "а", а слезь сию минуту.

- Мне отсюда лучше видно и слышно.

- Ты слышишь, что я тебе сказал?

- А че, я мешаю?..

Дальше начинается ультиматум с моей стороны, что если де он, Собакин, не слезет, я прекращу урок и выйду из класса.

Собакин продолжает сидеть на стенке, завернув носы ботинок за перекладину. Класс молча, с интересом наблюдает. Несколько человек болеют за меня, остальные за Собакина.

Я проигрываю явно. Выйти я не могу: стыдно перед учениками и попадет от завуча. Собакин слезать не собирается. Мне каждый раз хочется подойти, стянуть его за штаны и дать с уха на ухо, как говорит Нинина мама, чтоб в стенку влип.

Кончается это обычно тем, что детям становится жаль меня, они быстро и без разговора водружают Собакина на его положенное место.

Сегодня я, как обычно, "открыл" урок диалогом с Собакиным.

- Собакин!

- А!

- Ну что ты каждый раз на стену лезешь? Хоть бы поинтереснее что придумал.

- А что?

- Ну вот, буду я тебя учить на свою голову.

Собакин смотрит на меня с удивлением. Он не предполагал, что я сменю текст, и не подготовился.

- А вам не все равно, где я буду сидеть? - спросил он.

Я подумал, что мне, в сущности, действительно все равно, и сказал:

- Ну сиди.

Я раскрыл журнал, отметил отсутствующих.

Уроки у меня скучные. Я все гляжу на часы, сколько минут осталось до звонка. А когда слышу звонок с урока, у меня даже что-то обрывается внутри.

Я прочитал в подлинниках всего Гюго, Мольера, Рабле, а здесь должен объяснять Imparfait спрягаемого глагола и переводить фразы: "это школа", "это ученик", "это утро".

Я объясняю и перевожу, но морщусь при этом, как чеховская кошка, которая с голоду ест огурцы на огороде.

Я скучаю, и мои дети тоже скучают, а поэтому бывают рады даже такому неяркому развлечению, как "Собакин на стенке". Сегодня Собакин слез сразу, так как, получив мое разрешение, потерял всякий интерес публики к себе, а просто сидеть на узкой перекладине не имело смысла.

Отметив отсутствующих, я спрашиваю, что было задано на дом, и начинаю вызывать к доске тех, у кого мало отметок и у кого плохие отметки.

Сегодня я вызвал вялого, бесцветного Державина, у которого мало отметок, да и те, что есть, плохие. Дети дразнят его "Старик Державин".

- Сэ ле... матен... - начал "Старик Державин".

- Матэн, - поправил я и, глядя в учебник, стал думать о Нине.

- Матен, - угрюмо повторил, Державин.

Я хотел поправить еще раз, но передумал, - у парня явно не было способности к языкам.

- Знаешь что, - предложил я, - скажи своей маме, пусть она перестанет нанимать тебе учителей, а найдет своим деньгам лучшее применение.

- Можно, я скажу, чтобы она купила мне батарейки для карманного приемника? - Державин посмотрел на меня, и я увидел, что глаза у него синие, мраморного рисунка.

- Скажи, только вряд ли она послушает.

Державин задумался, а я, взглянув на его сведенные белые брови, подумал, что он вовсе не бесцветный и не вялый, - просто парню не очень легко жить с такой энергичной мамой и таким учителем, как я.

Через класс пролетела записка и шлепнулась возле Тамары Дубовой.

- Дубова, - попросил я, - положи записку мне на стол.

- Какую, эту?

- А у тебя их много?

- У меня их нет.

Я почувствовал, что если вовремя не прекратить этот содержательный разговор, он может затянуться. Удивительно, в общении с Дубовой я сам становлюсь дураком.

- Ту, что валяется возле твоей парты, - сказал я.

Дубова с удовольствием подхватилась, подняла записку, положила передо мной на стол и пошла обратно, вихляя спиной. Для нее это была большая честь - положить мне на стол записку, да к тому же даровое развлечение - пройтись во время урока по классу.

Читать записку при всех мне было неловко, а прочитать хотелось: интересно знать, о чем пишут друг другу двенадцатилетние люди.

Я сунул записку в карман.

- Э тю прэ кри Мари а сон фрер Эмиль, - читал Державин.

- Переведи, - сказал я, незаметно вытащил под столом записку и стал тихо разворачивать: она была свернута, как заворачивают в аптеках порошки.

- "Ты готов? - кричит Мария своему брату Емеле..."

- Не Емеле, а Эмилю, - поправил я.

- Эмилю... Нон, Мари...

Я развернул, наконец, записку: "Дубова Тома, я тебя люблю, но не могу сказать, кто я. Писал быстро, потому плохо. Коля".

Теперь понятно, почему этот известный неизвестный каждый раз лазит под потолок.

Мне вдруг стало грустно. Подумал, что им по двенадцати и у них все впереди. А у меня все на середине.

- Садись, - сказал я Державину.

Я встал и начал рассказывать о французском языке вообще - не о глагольных формах, а о том, что мне самому интересно: о фонемоидах, о том, почему иностранец, выучивший русский язык, все равно говорит с акцентом; о художественном переводе, о том, как можно одну и ту же фразу перевести по-разному. Я читал им куски из "Кола Брюньона" в переводе Лозинского. Читал Рабле в переводе Любимова.

Мои дети первый раз в жизни слушали Рабле, а я смотрел, как они слушают: кто подперев кулаком подбородок, кто откинувшись, глядя куда-то в окно, залитое небом. Дубова ела меня глазами, следила, как движутся мои губы. Павлов смотрел мне прямо в лицо; в первый раз он глядел не сквозь меня.

Передо мной сидели тридцать разных людей, а раньше все они казались мне похожими друг на друга, как полтинники, и я никого не знал по имени, кроме Собакина и Дубовой.

Потом мы вместе стали переводить первую фразу из заданного параграфа: " С'est ie matin", и получилось, что эти три слова можно перевести в трех вариантах: "Вот утро", "это утро" и просто "утро".

В конце урока я вызвал Павлова - мальчика, над которым все смеются. В каждом коллективе есть свой предмет для насмешек. В пятом "Б" это Павлов, хотя он не глупее и не слабее других.

Помня о фонемоидах, Павлов старался произносить слова в нос: хотел продемонстрировать такое произношение, чтобы француз не обнаружил в нем иностранца. Я не понимал ни слова, потому что он ухитрялся произносить в нос не только гласные, но и согласные.

Дети переводили глаза с меня на Павлова, с Павлова на меня. Я сидел непроницаем, как сфинкс, - они решили, что Павлов читает правильно. И не засмеялись.

Зазвенел звонок. Это Пантелей включил электрические часы. Мне показалось, что Пантелей рано их включил. Я сверил со своими - все было правильно. Урок кончился, а я не успел объяснить Imparfait глаголов первой группы, не успел опросить двоечников.

Это значит отставание от программы; это значит высокий процент неуспеваемости; это значит, будет о чем поговорить на педсовете.

На перемене я иду в столовую. Мне надо прежде зайти в учительскую, положить журнал. Но идти туда я не хочу, потому что встречу завуча или директора.

В столовой завтракает "продленный день". Возле буфета - очередь: девчонки и мальчишки тянут пятаки, каждый мечтает о пирожке с повидлом.

Я люблю наблюдать детей в метро, на улице, в столовой, но не на уроке. На уроке я испытываю так называемое "сопротивление материала".

Я хотел взять сосиски с капустой, но в это время в столовую вошла завуч Вера Петровна, и я вместо сосисок решил взять сырники, от которых у меня изжога.

Я решил взять сырники потому, что не умею правильно есть сосиски: люблю их кусать, чтобы кожица хрустела. Такая манера есть не соответствует светскому этикету, а обнаруживать перед завучем свою несветскость мне не хотелось.

Тем не менее я беру сосиски и иду к столу.

В обществе Веры Петровны я чувствую себя сложно. Семьи у нее нет, работает она хорошо - в этом смысл ее жизни. Семьи у меня тоже нет, работаю я плохо - и смысл моей жизни, если он есть, не в этом.

Для Веры Петровны нет людей умных и глупых, сложных и примитивных. Для нее есть плохой учитель и хороший учитель.

Я - плохой учитель. Перед ней я чувствую себя несостоятельным и поэтому боюсь ее. Я обычно стараюсь дать ей понять, что где-то за школьными стенами проходит моя иная, главная жизнь. И в той жизни я куда более хозяин, чем остальные учителя, которые не читают Рабле не то что в подлиннике, но и в переводе Любимова.

Сегодня я ничего не давал понять. Я ел сосиски прямо с кожицей, ждал, когда Вера Петровна начнет говорить о моем опоздании.

- Слякоть... - сказала она, глянув в окно. - Скорее бы зима...

Я промолчал. Мне вовсе не хотелось, чтобы зима приходила скорее, потому что у меня нет зимнего пальто.

Кроме того, я понимал, что "слякоть" - это проявление демократизма. Это значило: "Вот ты опаздываешь, халтуришь, а я с тобой как с человеком разговариваю".

Я молчал. Вера Петровна блуждала ложкой в супе.

- Скажите, Валентин Николаевич, - начала она тихим семейным голосом, - вы после института пошли работать в школу... Вы так хотели?

- Нет, я хотел поехать в степь.

Я действительно хотел тогда поехать в степь. Не для того, чтобы внести свой вклад, - его и в Москве можно внести. Не для того, чтобы наблюдать жизнь, - ее где угодно можно наблюдать. Мне хотелось в другие условия, потому что, говорят, в трудностях раскрывается личность.

Может, вернувшись потом в Москву, я стал бы переводить книги и делал это не хуже, чем Лозинский. Может, во мне раскрылась бы такая личность, что Вера Петровна просто ахнула?

Но, кроме всего, мне хотелось посмотреть, какая она, степь, и познакомиться с людьми, которые живут там, работают и обходятся без московской прописки.

- В какую степь? - не поняла Вера Петровна. - В казахстанскую?

- Можно в казахстанскую, можно и в другие.

Вера Петровна, наверное, подумала, что я ее разыгрываю и что это неуместно.

- Что ж вы не поехали? - строго спросила она.

Теперь придется объяснять, что у меня очень больная мама, от которой ушел папа. И придется рассказать про Нину, которая к тому времени, когда меня распределяли, не закончила еще своего высшего образования, а заканчивает только в этом году.

- Я нужен был в Москве.

- Кому?

Вера Петровна думала, что я скажу - пятому "Б".

- Двум женщинам, - сказал я.

Завуч стала быстро есть суп. Она решила не задавать больше вопросов на посторонние темы, потому что неизвестно, о чем я еще захочу ей рассказать в порыве откровенности. Вера Петровна решила говорить только о деле.

- Вот вы сегодня опять опоздали, - начала она. - За эту неделю третий раз.

- Четвертый, - поправил я.

- Вам не стыдно?

Я задумался. Сказать, что совсем не стыдно, я не мог, стыдно - тоже не мог.

- Не очень, - сознался я.

- А напрасно. Вы понимаете, что это такое? Был звонок. Вас нет, дети волнуются...

- Что вы! - возразил я. - Наоборот, они думают, что я заболел, и очень рады.

Вера Петровна посмотрела на меня внимательно и вдруг смутилась. Наверное, подумала, что я кокетничаю с ней. Это было приятно ей, хоть я и плохой учитель. А я, когда она покраснела, впервые увидел, что она еще молода и вовсе не так самоуверенна.

- Скажите, - спросила она, - неужели у вас нет большой мечты? - Это был уже не наводящий вопрос. Это был простой человеческий вопрос.

- Есть. Я хочу писать рассказы.

- Почему же не пишете?

- Я пишу, но их не печатают.

- Почему? - изумилась она.

- Говорят, плохие.

- Не может быть. У вас должны быть хорошие рассказы.

Вот всегда так. Во мне всегда подозревают больше, чем я могу. Еще в детстве, когда я учился играть на рояле, учительница говорила моей маме, что я способный, но ленивый. Что если бы я не ленился, то из меня вышел бы Моцарт. А я точно знаю, что Моцарт бы из меня не вышел при всех условиях.

Во время нашего разговора в столовую вошла учительница начальной школы Кудрявцева. Она молчит, в разговоре не участвует, обдумывает предстоящий урок. Так хороший актер перед спектаклем входит в образ.

Появилась учительница пения Лидочка.

Она мечтает стать киноактрисой и свою работу в школе считает временной; знакома со многими знаменитыми писателями, артистами и когда рассказывает о них, то называет: Танька, Лешка.

Пришел наш второй мужчина - учитель физкультуры Евгений Иваныч, или, как его фамильярно зовут ученики, Женечка.

Меня ученики зовут "шик мадера", а Женечку "тюлей".

Он считает меня размазней, интеллигентом, скучным человеком, потому что я не поддерживаю за столом Лидочкиных изысканных тем. Женечка понимает толк в стихах, любит народные песни, но стесняется обнаружить это. Ему нравится казаться хуже, чем он есть.


Мне нравится казаться лучше, чем я есть, Лидочке - талантливее.

Я редко встречаю людей, которые хотят казаться тем, что они есть на самом деле.

В конце перемены, перед самым звонком, является наш третий мужчина (всего, включая Пантелея, нас четверо), учитель физики Александр Александрович, или, как зовут его дети, Сандя.

Санде пятьдесят лет. Он любит говорить, что всех врагов нажил честно. Это правда. Сандя никого не боится, и, для того чтобы говорить правду, ему не надо постоять во сне между двух радуг. Сандя "режет" эту самую правду направо и налево. Он постоянно всем недоволен. И часто он прав. Но вместе с тем я всегда чувствую, что его больше всего интересует собственная персона. Я знаю, он подсчитывает, сколько съел за день жиров, белков и углеводов. Если углеводов не хватает, Сандя в конце дня съедает кусочек черного хлеба.

Сейчас он пил кофе с бутербродами, которые принес из дому. Ел бутерброд с икрой - в ней много белков, и на чем свет поносил фильм "Знакомьтесь, Балуев" и всю киностудию "Ленфильм".

Фильм был на самом деле плохой, киностудия действительно за последние годы почти ничего интересного не выпустила, но я чувствовал, что Сандя врет.

- Послушайте, - поинтересовался я, - зачем вы врете?

Сандя на минуту перестал жевать. За столиком рассмеялись, потому что все видели фильм "Знакомьтесь, Балуев".

- С вами сегодня невозможно серьезно разговаривать, - сказала Вера Петровна и поправила волосы.

Зазвенел звонок. Пантелей исправно нес службу. Мне надо было идти в девятый "А".

У нашей школы есть "преимущество" перед другими школами в районе - рядом колхозный базар. В других школах лучшие показатели по успеваемости и посещаемости, а возле нашей - базар.

Я пользуюсь этим преимуществом, чтобы купить Нине цветы и виноград. Дарить цветы считается признаком внимания и изысканности, а Нине будет приятно, если я проявлю внимание и изысканность.

Ходить с цветами по улице я стыжусь, поэтому прячу цветы в портфель.

За виноградом очередь метров в триста. Если я стану в хвост очереди, тогда мне придется пройти мелкими и редкими шагами эти триста метров, а я тороплюсь к Нине.

Я подхожу прямо к продавщице и говорю ей, протягивая металлический рубль:

- Килограмм глюкозы.

Дальше действие начинает развиваться в двух противоположных направлениях. В кино это называется "параллельный монтаж" и "монтаж по контрасту". У меня одновременно и "параллельный" и "по контрасту".

Продавщица улыбается и начинает взвешивать мне виноград, отбирая спелые гроздья и выщипывая из них гнилые ягоды. Она так делает потому, что я не требую для себя никакого исключения, и потому, что я похож на Смоктуновского.

С другой стороны, мною заинтересовалась очередь, и выразителем ее интересов явился старик, который должен был получить виноград вместо меня и тоже приготовил для этой цели металлический рубль.

- Молодой человек, - строго сказал старик, - я вас что-то здесь не видел...

- Правильно, - подтвердил я. - Вы меня видеть не могли, я только что подошел.

- А вы, между прочим, напрасно обижаетесь, - укоризненно заметил старик. - Если вы отходите, надо предупреждать. В следующий раз дождитесь последнего, а потом уже идите по своим делам.

- Хорошо, - пообещал я.

Я взял виноград и пошел. Очередь энергично выразила свое отношение мне в спину.

Нина живет на улице Горького, за три остановки от рынка. Я мог бы сесть на троллейбус, но иду пешком, потому что у меня неудобные деньги: три копейки и пять копеек. Кроме того, троллейбус останавливается на противоположной Нининому дому стороне, а я не люблю переходить дорогу.

Говорят, что я со странностями. Я, например, помногу ем, а все ровно худой. Перевожу рассказы с одного языка на другой, хотя об этом меня никто не просит и денег не обещает. Не даю частных уроков, хотя об этом меня просит большое количество людей и обещают по два пятьдесят за час.

Нина говорит, что я тонкая натура и у меня нервы.

Нинин папа - что в двадцать пять лет у человека нервов не бывает.

Нинина мама - что все зависит не от возраста, а от индивидуальных особенностей организма.

К моим индивидуальным особенностям она относится пренебрежительно. Презирает меня за то, что я живу в каком-то Шелапутинском переулке, а не в центре. За то, что я не из профессорской семьи, что у меня нет зимнего пальто, что я не снимаюсь в кино, не печатаюсь в газетах и зарабатываю меньше, чем она.

Чтобы понравиться Нининой маме, я, предположим, мог бы обменять свою комнату на меньшую и переехать на улицу Горького. Мог бы сшить себе хорошее пальто, напечататься в газете. Но заработать больше, чем Нинина мама, я не могу.

Нинина мама работает косметичкой. Дома она приготавливает крем для лица, но не для своего. Себе она покупает крем в польском магазине "Ванда", а тот, что делает, продает клиенткам по три рубля за баночку.

Рецепт изготовления Нинина мама держит в большом секрете - боится, что стоит лишь намекнуть, как все сразу догадаются и тоже захотят сами делать крем.

Я бы, например, смог, потому что знаю секрет. Он прост, как все гениальное. Берется два тюбика разного крема, по пятнадцать копеек за тюбик - можно купить в аптеке, в парфюмерном магазине, можно при банях, в зависимости от того, куда удобнее зайти, чтобы не переходить дорогу. Надо взять два тюбика, выпустить крем из одного, из другого, перемешать крем палочкой или ложкой - лучше палочкой, потому что ложка будет пахнуть, - налить немного одеколона для запаха и аккуратно разложить по баночкам. Вот и все.

По-моему, не тяжело, и каждый при желании мог бы заменить Нинину маму на ее посту. Но она имеет на этот счет собственное мнение, отличное от моего. Движется она с достоинством, кожа у нее белая - польские кремы, говорят, на меду и на лимонах. Собственные мнения, которых у нее много и все разные, высказывает медленно и в нос.

Нинин папа считается в доме на голову ниже мамы. Работает он инженером. Правда, он хороший человек, но, как говорит Нинина мама, хороший человек - не специальность, денег за это не платят.

Я все это понимаю, поэтому хожу к Нине редко - в тех случаях, когда она больна и когда мы ссоримся.

С Ниной мы знакомы пять лет, но наши отношения до сих пор не выяснены. За это время у нас было много хорошего и много плохого.

У меня такое чувство, будто сам господь бог поручил мне заботу о ней. И я не знаю, то ли жить без этого не могу, то ли мне это ни к чему.

Я до сих пор не знаю, поэтому мы ссоримся.

Вчера снова поссорились, и я опять не знаю, так ли необходимо идти к ней с цветами. Но я представляю, как она отрывисто смеется, курит папиросу за папиросой, говорит всем, что наконец-то отделалась от меня, и не спит ночь. И вот я иду к ней после работы, чтобы она перестала курить и спала ночью.

Откровенно говоря, когда мы ссоримся, я начинаю думать о себе хуже, чем это есть на самом деле, а о Нине лучше. Начинаю смотреть глазами Нининой мамы. А мне хочется видеть себя глазами Нины.

Открыла мне соседка - неправильно сосчитала количество звонков.

В квартире Нины живет восемь семей, и на двери прикреплен списочек всех жильцов в алфавитном порядке Против каждой фамилии проставлено количество звонков.

Против Нининой фамилии - восемь звонков, потому что начинается она с буквы "я" и стоит, естественно, последней.

Каждый раз, когда подхожу к двери, я думаю, что если нажимать кнопку редко, пережидая после каждого звонка, то в квартире, как в мультфильме, изо всех дверей в алфавитном порядке будут высовываться головы. Высовываться и слушать.

Я быстро звоню восемь раз. Представляю, как при этом все квартиросъемщики бросают свои дела и начинают торопливо считать, шевеля губами.

Сегодня мне открыла соседка, ее фамилия начинается с буквы "ш" и стоит в списке перед Нининой. Она часто отпирает мне дверь, и мы хорошо знакомы.

Когда я вошел в комнату, Нина чертила, нагнувшись над столом, с умным видом рисовала кружок. Весь лист величиной с половину простыни был изрисован стрелочками, кружками и квадратиками.

Увидев меня, Нина перестала чертить, выпрямилась и покраснела от неожиданности, радости, от обиды, которая еще жила в ней после ссоры, и оттого, что я застал ее ненакрашенной.

Моя Нина бывает красивая и некрасивая. Бесцеремонная и застенчивая. Умная и дура. Ее любимый вопрос:

"Хорошо это или плохо?" - и каждый раз я не знаю, как ей ответить.

Мать поздоровалась со мной приветливее, чем обычно, и, прихватив соль, ушла на кухню. Я понял - она в курсе наших дел.

Я разделся и сел на диван. Нина снова принялась чертить. Мы молчали.

Она, видно, собиралась сказать мне нечто такое, чтобы я понял раз и навсегда, но ждала, когда я начну первый.

А я не начинал первый, и это злило ее.

Телевизор был включен. Шла передача "Встреча с песней". За столом сидели действующие лица и их исполнители, вели непринужденную дружескую беседу в стихах.

Время от времени все замолкали, за кадром включали песню - тогда один из артистов принимался старательно шевелить губами. Артист, изображающий летчика, спел подобным образом две песни - одну тенором, а другую басом.

Когда передача закончилась, диктор стал перечислять фамилии тех, кто эту передачу готовил. Я подумал: хорошо бы всей этой компании приснилась ночью радуга.

- Валя! - Нина отложила карандаш. Не выдержала.

- Прежде всего я хочу знать, за что ты меня не уважаешь?

Все-таки лучше, если бы она была только умная.

- С чего ты взяла, что я тебя не уважаю?

- Мы договорились в семь. Я ждала до семи пятнадцати, стояла как не знаю кто... Я не говорю уже о любви, хотя бы соблюдай приличия...

Последнюю фразу Нина придумала не сама, заимствовала ее из немецкого фильма "Пока ты со мной" с Фишером в главной роли.

- Я пришел в семь шестнадцать, тебя не было, - сказал я.

- Почему ты пришел в семь шестнадцать, если мы договорились в семь?

- Я не мог перейти дорогу: там, возле метро, поворот - и не поймешь, какая машина свернет, какая поедет прямо.

- Ну что ты врешь?

- Я не вру.

- Значит, считаешь меня дурой...

- Иногда считаю.

Нина посмотрела на меня с удивлением. По ее сценарию я должен был сказать: "Брось говорить глупости, я никогда не считал тебя дурой".

Тогда бы она заявила: "И напрасно. Я действительно круглая дура, если потратила на тебя лучшие годы своей жизни".

Но я путал карты, и Нине пришлось на ходу перестраиваться.

- И напрасно... - сказала она. - Я все вижу. Все.

Что там она видит? Будто дело в том, пришел я в семь или в семь шестнадцать. Главное, что я не делаю предложения.

- Что ты видишь? - спросил я.

- То, что ты врешь, - Нина побледнела сильнее, наверное, действительно не спала ночь.

- Когда я говорю правду, ты не веришь.

- Ты не думал, что я вчера уйду...

Я понял, Нина решила не перестраиваться, а просто сказать мне все, что приготовила для меня ночью.

- Ты привык, что я тебя всегда жду. Пять лет жду. Но больше я ждать не буду. Понятно?

Вот тут бы надо встать и сделать предложение. Но я молчу.

Где-то в казахстанской степи есть сайгаки - такие звери, похожие на оленей. Я их видел в кино. Сайгаки эти жили еще в одно время с мамонтами, но мамонты вымерли, а сайгаки остались и, несмотря на свое древнее происхождение, бегают со скоростью девяносто километров в час.

Ленька Чекалин рассказывал, как охотился ночью с геологами на грузовике. Если сайгак попадает в свет фар, он не может свернуть, наверное, потому, что ночью степь очень черная и сайгак боится попасть в черноту.

Представляю, что он чувствует, когда бежит вот так, я очень хорошо представляю, поэтому не хотел бы охотиться на сайгака. Но вцепиться в борт грузовика, ощутить всей кожей пространство и видеть в высветленном пятне бегущего древнего зверя я бы хотел.

Если бы меня после института не оставили в Москве, я, может, увидел бы все это своими глазами. Но меня оставили в Москве, и я боюсь, что теперь никуда не поеду. А если женюсь на Нине, то вообще, кроме Москвы и Московской области, а также курортных городов Крыма и Кавказа, ничего не увижу.

Нина ждала, что я отвечу, но я молчал.

- И вообще ты врешь, будто переводишь по вечерам, - грустно сказала она. - Где твои переводы? Хоть бы раз показал...

- Нет никаких переводов. Я по вечерам к Леньке хожу, а иногда в ресторан.

- Я серьезно говорю, - Нина подошла ко мне. - Ты куда-то уходишь, я... ну, в общем, правда, покажи мне свои переводы.

- Да нет никаких переводов, - сказал я серьезно. - Я к Леньке хожу, а тебя не беру, ты мне и так за пять лет надоела. Там другие девушки есть.

Нина засмеялась, села возле меня, и я почувствовал вдруг, что соскучился. Мне даже невероятным показалось, что когда-то я обнимал ее. Нина быстро оглянулась на дверь. Я прижал ее к себе, услышал дыхание на своей шее, подумал - правда.

- Дурак, вот ты кто.

Эту фразу Нина не планировала, и это была ее первая умная фраза. День еще не кончился, и если мне повезет, то я услышу вторую.

В шесть часов пришел отец, и все сели за стол. В последнее время каждый раз, когда я прихожу, меня усаживают обедать.

Разливая суп, Нинина мама переводила глаза с меня на Нину, с Нины - на меня. Ей хотелось понять по нашим лицам, помирились мы или нет.

- Разольешь, - предупредил отец. Он сидел за столом в пижамных штанах, хотя жена каждый раз говорила ему, что это не "комильфо".

Нинина мама так ничего и не поняла по нашим лицам. Пребывать в неизвестности она больше не могла, поэтому спросила:

- Ну как?

Нина покраснела.

- Мама!

- Ну как суп, я спрашиваю. Валя, как вам суп?

Суп был нельзя сказать чтобы вкусный, но лучше, чем те, которые я ем в школе.

- Ничего, - сказал я.

Нинина мама посмотрела на меня с удивлением, потому что только последний хам может есть и хаять то, что ему дают. Бывают такие положения, в которых говорить правду неприличнее, чем врать. Но сегодня надо мной висела радуга.

- Очень вкусный, мамочка, - быстро сказала Нина.

Это была ее следующая умная фраза. Если так пойдет дело, то сегодня Нина побьет рекорд.

- Валя, вы читали в "Правде", как орлы напали на самолет? - спросил отец.

Вряд ли он спросил это из соображений такта. Просто знал, что следующий вопрос о супе жена предложит ему, за двадцать пять лет совместной жизни он выучил на память все ее вопросы и ответы.

- Читал, - сказал я.

- Что, что такое? - заинтересовалась Нина.

- Летел пассажирский самолет где-то в горах, кажется. А навстречу ему три орла. Один орел разогнался - и прямо на самолет.

- Идиот! - сказала Нинина мама.

- Ну, ну... - Нина нетерпеливо заерзала на стуле.

- Ну и упал камнем с проломленной грудью, а те два улетели, - закончил отец.

- Надо думать, - заметила Нинина мама, которая тоже улетела бы, будь она на месте тех двух орлов. - Только последний дурак бросится грудью на самолет.

- Это хорошо или плохо? - Нина посмотрела на меня.

- Для орла плохо, - сказал я.

- Ничего ты не понимаешь... - Нина стала глядеть куда-то сквозь стену, как Павлов сквозь меня, а я задумался: действительно, хорошо это или плохо? Мог бы я броситься грудью на самолет или улетел, как те два орла?..

- Представляешь, - медленно проговорила Нина, - наверное, он решил, что это птица.

Она глядела сквозь стену: в руках забытый кусочек хлеба, лицо растроганное и вдохновенное, глаза светло-зеленые, чистые, будто промытые. Если бы знать, что она может поехать за сайгаками, я согласился бы просидеть в этой комнате всю жизнь и никуда не ездить. Согласился бы каждый день общаться с ее мамой, каждый день встречать в школе Сандю - только бы знать, что Нина может поехать.

Все думали о своем и молчали, кроме Нининой мамы.

Она, очевидно, думала о том, сделаю я сегодня предложение или нет, а вслух рассказывала про соседа, который ушел от жены к другой женщине, несмотря на ребенка, язву желудка и маленькую зарплату.

Фамилия этого человека начиналась с буквы "а", звонить ему надо было один раз, поэтому в лицо я его не видел. А жену видел и на месте соседа тоже не посмотрел бы на язву желудка и на маленькую зарплату.

- Прожить десять лет и... как вам это нравится?! - возмущалась Нинина мама.

- Мне нравится, - сказал я. - На месте вашего соседа я бы раньше ушел.

Нина засмеялась.

- А как же, по-вашему, ребенок? - поинтересовалась мать.

Отец улыбнулся в тарелку.

- Уходят от жены, а не от ребенка.

Нина снова засмеялась, хотя я ничего смешного не сказал.

- Но ведь существуют... - Нинина мама стала искать подходящие слова. Мне показалось, я даже услышал, как заскрипели ее мозги.

- Нормы, - подсказал отец.

- Нормы, - откликнулась Нинина мама и испуганно посмотрела на меня.

Я должен был бы сказать, что, конечно, существуют нормы и долг порядочной женщины строго их соблюсти. Но я сказал:

- Какие там нормы, если их друг от друга тошнит?

Отец хотел что-то сказать, но тут он подавился и закашлялся.


Жена хотела заметить ему, что это не "комильфо", но только махнула рукой и быстро проговорила:

- Дядя Боря звал в воскресенье на обед. Пойдем?

Значит, меня собираются представить будущим родственникам.

- А сегодня вас дядя не звал? - спросил я.

- При чем тут сегодня? - не понял отец.

- Ни при чем. Просто я жду, может, вы уйдете...

Нина бросила вилку и захохотала, а Нинина мама сказала:

- Вечно эти молодые выдрючиваются.

"Выдрючиваться" в переводе на русский язык обозначает "оригинальничать, стараться произвести впечатление".

Странно, сегодня я целый день только и старался быть таким, какой есть, а меня никто не принял всерьез. Контролерша подумала, что я ее разыгрываю, Вера Петровна - что кокетничаю, старик решил, что я обижаюсь, Нина уверена, что я острю, а Нинина мама - что "выдрючиваюсь".

Только дети поняли меня верно.

Родители ушли. Мы остались с Ниной вдвоем.

Нина, наверное, думала, что сейчас же, как только закроется дверь, я брошусь ее обнимать, и даже приготовила на этот случай достойный отпор, вроде: "Ты ведешь себя так, будто я горничная". Но дверь закрылась, а я сидел на диване и молчал. И не бросался.

Это обидело Нину. Поджав губы, она стала убирать со стола, демонстративно гремя тарелками.

Я вспоминал, что у меня в портфеле лежат для нее цветы, достал их, молча протянул.

Нина так растерялась, что у нее чуть не выпала из рук тарелка. Она взяла цветы двумя руками, смотрела на них долго и серьезно, хотя там смотреть было не на что. Потом подошла, села рядом, прижалась лицом к моему плечу. Я чувствовал щекой ее мягкие, теплые волосы, и мне казалось, что мог бы просидеть так всю свою жизнь.

Нина подняла голову, обняла меня, спросила таким тоном, будто читала стихи:

- Пойдем в воскресенье к дяде Боре?

За пять лет я так и не научился понимать ход ее мыслей.

- Денег не будет - пойдем.

- Какой ты милый сегодня! Необычный.

- Не вру, вот и необычный.

Зазвонил телефон. Нинины руки лежали на моей шее, и я не хотел вставать, Нина - тоже. Мы сидели и ждали, когда телефон замолчит.

Но ждать оказалось хуже. Я снял трубку.

- Простите, у вас случайно Вали нет? - робко спросили с того конца провода. Я узнал голос Леньки Чекалина.

- Случайно есть, - сказал я.

- Скотина ты - вот кто! - донесся до меня моментально окрепший баритон. Ленька тоже узнал меня.

Я вспомнил, что обещал быть у него вечером.

- Здравствуй, Леня, - поздоровался я.

- Чего-чего? - моему другу показалось, что он ослышался, потому что такие слова, как "здравствуй", "до свидания", "пожалуйста", он позабыл еще в школе.

- Здравствуй, - повторил я.

- Ты с ума сошел? - искренне поинтересовался Леня.

- Нет, просто я вежливый, - объяснил я.

- Он, оказывается, вежливый, - сказал Ленька, но не мне, а кому-то в сторону, так как голос его отодвинулся. - Подожди, у меня трубку рвут, - это было сказано мне.

В трубке щелкнуло, потом я услышал дыхание, и высокий женский голос позвал:

- Валя!

Меня звали с другого конца Москвы, а я молчал. Врать не хотел, а говорить правду - тем более.

Сказать правду - значило потерять Нину, которая сидит за моей спиной и о которой я привык беспокоиться.

Я положил трубку.

- Кто это? - выдохнула Нина. У нее были такие глаза, как будто она чуть не попала под грузовик.

- Женщина, - сказал я.

Нина встала, начала выносить на кухню посуду.

Она входила и выходила, а я сидел на диване и курил.

Настроение было плохое, я не понимал почему: я прожил день так, как хотел, никого не боялся и говорил то, что думал. На меня, правда, все смотрели с удивлением, но были со мной добры.

Я обнаружил сегодня, что людей добрых гораздо больше, чем злых, и как было бы удобно, если бы все вдруг решили говорить друг другу правду, даже в мелочах.

Потому что, если врать в мелочах, по инерции соврешь и в главном.

Преимущества сегодняшнего дня были для меня очевидны, однако я понимал, что если завтра захочу повторить сегодняшний день - контролерша оштрафует меня, Вера Петровна выгонит с работы, старик - из очереди, Нина - из дому.

Оказывается, говорить правду можно только в том случае, если живешь по правде. А иначе - или ври, или клади трубку.

В комнату вошла Нина, стала собирать со стола чашки.

- Ты о чем думаешь? - поинтересовалась она.

- Я думаю, что жить без вранья лучше, чем врать.

Нина пожала плечами.

- Это и дураку ясно.

Оказывается, дураку ясно, а мне нет. Мне вообще многое неясно из того, что очевидно Санде, Нининой маме.

Но где-то я недобрал того, что очевидно Леньке.

Ленька закончил институт вместе со мной и тоже нужен был в Москве двум женщинам. Однако он поехал в свою степь, а я нет. Я только хотел.

Пройдет несколько лет, и я превращусь в человека, "который хотел". И Нина уже не скажет, что я тонкая натура, а скажет, что я неудачник.

- Ты что собираешься завтра делать?

- Ломать всю свою жизнь.

Нина было засмеялась, но вдруг покраснела, опустила голову, быстро понесла из комнаты чашки. Наверное, подумала, что завтра я собираюсь сделать ей предложение.

Всех женщин сразу в жены нам не взять.
Эх, знать бы признак, чтобы выбирать!
Худышка будет холодна в постели.
Толстушка в дверь проходит еле-еле.
Веселая окажется гулящей,
А с грустной секс раз в месяц, и не чаще.
С холодной заработаешь ангину.
С горячей - расцарапанную спину.
Быть рядом с длинноногой не с руки,
Когда она оденет каблуки.
Та, что умна - обманет без труда.
Жить с глупой - это тоже ерунда.
Красивая легко уйдет к
другому.
А страшная - позор родному дому.
Вот и приходится, как ни крути,
Смотреть лишь на размер ее груди.