Идеи витают в воздухе — только успевай ловить. Иногда они сами легким перышком приземляются в руки, иногда, чтобы поймать одну из них, придется повозиться с сачком или системой ПРО.

Наконец ты ухватил за хвост чужую идею, блестящий бизнес-план, меткое высказывание или  название для бренда — кричи:

– Бинго!

– Рыба!

– Мое!

Карусель нехотя остановится, чтобы продолжить свой путь уже с тобой на борту.

Все верно: кто успел — тот и сел, выпил и закусил.

Все верно: в большой креативной семье затвором не щелкают.

Ты выучил назубок эти постулаты и потому вошел в элиту без стука, просто вышибив дверь.

На обочине развеселой жизни толпится тьма тьмущая людей: здесь собрались недотепы, клошары, лошары и аутсайдеры. Несправедливость, вселенский заговор, отсутствие спонсоров, собственная лень (а может, и все вместе взятое) оставили их за бортом.

Они, как обманутые дольщики, скребутся в дверь, хнычут, канючат. Альфонс Алле не из таких. Он сидит за столиком, простодушно улыбается всем нам, и на лице его красивым  шрифтом выведено: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Кажется, Альфонс Алле всю жизнь только и делал, что сидел за столиком в кафе и писал россказни для газет и журналов, но если приглядеться, то можно заметить следы Алле повсюду: он протянул свои ленивые руки и к науке, и к музыке, и к живописи.

Но где Алле, а где все остальные? Абсурд!

Проще всего Алле сравнить с Вианом: оба французы, эксцентрики, изобретатели, фонтанирующие идеями, писатели, ловко играющие со словами. Но почему тогда Бориса Виана экранизируют, читают на ночь девушкам, цитируют на страничках Вконтакте, а Альфонс Алле лишен всех этих привилегий?

Ответ прост: Виан прожил жизнь как бонвиван, а Алле — как болван. Виан эффектно, а главное, вовремя умер, а Алле полвека топтал парижские бульвары, в меру разжирев, — то есть на роль кумира извращенной молодежи подходил слабо. Алле ко всему относился несерьезно, все для него легко и непринужденно отходило на второй план, откладывалось на послезавтра, он плыл толстым карасем от кабака к кабаку, и потому нет ничего удивительного в том, что в конце концов ему принесли счет с четырьмя нулями и одним лишь словом — забвение.

В конце XIX века в парижских кафе вай-фая не было, и половина слов оседала на столиках — падала на липкий пол сбитыми парашютистами. Мастер емких и едких изречений, мастак вертеть слова так и этак, эпатажный художник — все это Альфонс. Твиттер Альфонса, его паблик Вконтакте стали бы пристанищем для любителей черного юмора. Скорее подписывайся и ты!

Быть может, огромная развлекательная машина схватила бы Алле и заставила писать скетчи для Иванов Ургантов, но, кто знает, может быть, Альфонсу отвели бы 20 минут в утреннее время, и шоу «Алле-UP» на протяжении многих лет заставляло бы людей скидывать одеяла и отправляться на пробежки.

– Салют, шалопаи! — начинает дядюшка Альфонс свое выступление, подмигивает нам, и мы в исступлении ловим каждую его хохму.

***

Но в 1882 году в Париже у Алле не было проницательных друзей, промоутеров, агентов, спонсоров, нотариусов и прочей свиты, чтобы разглядеть в очередной шутке Альфонса шедевр. Впрочем, даже если бы они были, Альфонс Алле выгнал бы их взашей, ибо его творения всегда носили исключительно развлекательный и необязательный характер.

На выставке «Отвязанных искусств» Алле презентовал картину, написанную совместно с поэтом Полем Бийо.

«Битва негров в пещере глубокой ночью» (репродукция знаменитого полотна)

Год спустя Алле принес на вторую выставку белый лист бумаги — то была картина «Первое причастие страдающих анемией девушек в снежную пору».

В 1897 году наш герой, решив не марать нотную бумагу, стал автором гениального «Траурного марша на похороны великого глухого». Приятелю Алле, Эрику Сати, оставалось только развести руками в восхищении. Через 55 лет Джону Кейджу оставалось только потирать руки в предвкушении.

Страшно подумать, что еще придумал Альфонс Алле и какие идеи подарил собутыльникам, проституткам и полицейским. Я не удивлюсь, если окажется, что Гюстав Эйфель увидел свое будущее произведение на столе Альфонса, когда тот, будучи весел и пьян, сооружал из пустых бокалов сияющую башню. Идеи витают в воздухе, Альфонс. Ты был первым, но о тебе никто не вспомнит.

В 1915 году на карусель, держа в руках «Черный квадрат», вскочил Казимир Малевич; в 1952 году, торжественно молча, взобрался Джон Кейдж.

Я дергаю стоп-кран, Альфонс, и скидываю с карусели всех этих проходимцев. Присаживайся, угощайся, знакомьтесь:

– Борис — Альфонс, Альфонс — Борис.

– Отъехать — это совсем немного умереть. Но умереть — это очень сильно отъехать! — шутит Алле, и все находящиеся в купе карусели тянутся к диктофонам.

– Да плевал я на них на всех, — кричит через полчаса раскрасневшийся, как первомайский плакат, Борис Виан.

И мы едем, чтобы плюнуть на могилы плагиаторов, всех обласканных судьбой мастеров вставлять и копировать.