Но не только и не столько комфорт и уют дома привлекал его, гораздо сильнее действовала сама атмосфера этого жилья, то, как держались и вели себя его обитатели.

Сколько он себя помнил, Женя всегда ел прилюдно и всегда в казенной обстановке. И в детском саду, и в интернате засиживаться за столом не разрешали, нужно было есть быстро и не отвлекаться от тарелки.

Конечно, субботы и воскресенья, а также все праздники он проводил у бабы Ксени, и она очень старалась накормить его повкуснее, но она была простой небогатой женщиной, а потому ели они на кухне, стол был застелен клеенкой, ложки и вилки были из нержавеющей стали, а ножами баба Ксеня сроду во время еды не пользовалась.

За семь лет походов в гости к друзьям Курникова Женя привык к крахмальным скатертям и салфеткам, тяжелым серебряным приборам и дорогой посуде, но не они составляли главную прелесть застолий в доме Тани.

Если бы у него спросили, чем именно он так очарован, вряд ли он сумел бы ответить членораздельно, потому что прекрасно было все — от сервировки до неспешных бесед, которые можно было вести за этим столом под аккомпанемент птичьих голосов и музыки, негромким фоном звучавщей практически все время.

Да! Еще и музыка — еще и эта отличительная черта дома придавала такое теплое и светлое очарование жизни в нем, какого Женя не встречал до сих пор ни в одном из знакомых ему домов.

Домашний очаг — вот чем был этот дом. Не просто жилище, в котором спят, едят, разговаривают, смотрят телевизор и принимают гостей, стараясь и угодить им, и поразить в то же самое время. Не просто пространоство, ограниченное стенами и заполненное красивыми и дорогими вещами, за которым ухаживают и которое берегут, но вдохнуть в него жизнь, теплое дыхание которой чувствовалось бы в каждой незначительной детали, в каждой мелочи, незаметном штрихе, не умеют.

Этот дом дышал в унисон со своими хозяевами, он дышал легко и согревал их своим дыханием, которое они же сами в него вдохнули.
И музыка делала это дыхание дома еще более теплым и легким.

Женя приехал в Н. абсолютным дикарем, знавшим слово «музыка», но абсолютно не понимавшем истинного его смысла.
Нет, конечно же, как и у всякого подростка, на слуху у него были и те мелодии, что выдавали телевизоры и радиоприемники, а также — магнитофоны его школьных приятелей, живших дома с родителями: он бывал иногда у них дома - на празднованиях дней рождения или для совместных занятий. Но этим «сухим пайком» его музыкальная грамотность и ограничивалась.

Однажды — это было во вторую зиму его учебы в Н. - они всем классом пошли на каток. Там было весело и красиво: сияли гирлянды разноцветных лампочек, а из репродукторов лилась какая-то мелодия, одновременно и плавная, и бурная, веселая и очень гармоничная — это Женя почувствовал сразу.

- Это чего играют? - спросил он у девочки из класса, которая только что сделала лихой разворот и чуть не врезалась в него.
- Ты чего? Издеваешься?! - спросила она с величайшим изумлением.
- Почему издеваюсь? Правда, не знаю.
- Ну ты, Женька, даешь! Штрауса не знает!
- Кто это?
- Ой, мамочки! Композитор это! Иоганн Штраус, король вальса — не слыхал?
- Нет.
- Ну, так послушай, тебе полезно.
- А песня как называется?
- Какая еще песня?
- Ну, вот, эта, что играют.
- Нет, Женька, ты сегодня в ударе, явно. Какая же это песня? Песня, когда поют, а тут разве поет кто-нибудь?
- Ну, не поет. Как называется-то?
- Это называется вальс, танец такой. Скажешь, тоже не слыхал?
- Нет, вальс слыхал, мы в интернате на вечерах его танцевали.
- И ты танцевал? - вдруг с острым любопытством спросила девочка.
- А я чего — рыжий, что ли? И я.
- И умеешь танцевать вальс?
- Ну. Мы все умели, нас учили, учительница приходила.
- Тогда пошли!
- Куда?
- Вальс танцевать!

И, не слушая протестов Жени, девочка уволокла его танцевать вальс. Как ни удивительно было это ему самому, вальс у них получился, и вскоре они танцевали в широком кругу зрителей, которые зааплодировали им, когда мелодия стихла и танец закончился.

Через пару дней, занимаясь в читальном зале университетской библиотеки, в котором все столы были отделены друг от друга деревянными перегородками, он услыхал за одной из таких перегородок шепчущиеся голоса. Еще минутой раньше он их не замечал, но у него было заведено делать десятиминутный перерыв через каждый час занятий, и он уже совсем, было, собрался встать из-за стола, чтобы пойти размяться в вестибюле, как понял, что говорят о нем.

- Я ему: «Ты издеваешься?» - а он - «Почему? Просто не знаю». Это «Сказки венского леса» он не знает, представляете?! Я поняла бы, если бы это что-то сложное было. А то — вальс Штрауса!

Тут девочки заговорили о чем-то, чего Женя понять не мог. Звучали какие-то слова, напоминавшие имена: шёнберг, бриттен, Губайдуллина — последнее слово убедило его, что девчонки, действительно, называют каких-то людей. Он понимал, что разгвор идет о музыке, но это единственное, что он понял и даже не понял, а догадался, исходя из логики сказанного ранее.

- И, представляете, он этот вальс песней назвал! « Как, - говорит, эта песня называется?». Я чуть не рухнула!
- Брось, это он, чтобы тебя заинтересовать.
- Чем?! Невежеством?! Покажи мне человека, которого можно таким образом заинтересовать!
- Алька. Вечно она со всякими плебеями гуляет. Ты видела, с кем она на катке каталась? Какое-то пэтэу!
- Но он-то не пэтэу! Обалдеть можно! Он не только самый красивый парень в универе, но еще и самый умный в классе — не знаю, как на факультете дела обстоят. И ты же видишь, учителя его тоже считают чем-то особенным. Вон, профессор Курников как с ним носится!
- Толку от его ума и красоты, если он остается неотесанным бревном? Ну, вот представь себе: он получил диплом, защитил диссер, потом стал доктором. И его все знают, потому что он решает сложные задачи и пишет книги, на симпозиумы ездит, лекции читает — ну, ты понимаешь. А сам при этом остается серым неразвитым мужиком, который кроме математики и гребли вообще ничего не знает. Как по-твоему, что станет с его репутацией? Научная жизнь — это ведь не только занятия и открытия, это еще и общение с коллегами, а о чем с ним можно общаться, кроме математики?
- Так они только о математике и разговаривают.
- Не скажи! И они люди. Странноватые, но люди, - девочка фыркнула, хихикнула, а затем произнесла задумчиво, - мы с тобой тоже, наверное, кажемся странными тем, кто математикой не занимается...

Дальше Женя не слушал. Он сидел в абсолютнейшей прострации и пытался осмыслить подслушанный диалог. До сих пор его не итересовало, какое впечатление производит он на окражающих. Он даже не задавался вопросом, а думают ли они о нем в принципе. И вот, оказалось, - думают, - но что именно они о нем думают, ему резко не понравилось.
И не то, чтобы ему как-то особенно хотелось вызывать светлые мысли о своей персоне именно у этих девочек, отнюдь. Но он воспринял высказанное ими мнение как некий сигнал, трубный глас, который должен был его о чем-то предупредить — и Женя стал думать, что это за предостережение.

Он начал вспоминать всех своих взрослых знакомых, тех, кто уже защитил все мыслимые и немыслимые диссертации и вел именно такой образ жизни, какой описала подружка его партнерши по вальсу: решали задачи, писали труды, ездили по симпозиумам, читали лекции.. но не только! - вдруг вспомнил он.

Они ходили в театры — разве он не присутствовал при обсуждении очередной премьеры?! И музыку они все слушали, у всех были проигрыватели и магнитофоны, да и на концерты все ходили ( и Курников в том числе — услужливо подсказала память).

Женя попытался вспомнить, какая музыка звучала в их домах, когда там собирались гости, но безуспешно. В нем поднималась досада на болтливых девчонок, которые вместо учебы треплются черт знает о чем, только настроение портят занятому человеку. Но в глубине души Женя понимал, что не стоит искать виноватых и досадовать нужно только на себя.

- Сам виноват! - думал он с ожесточением, - уроки пения в школе были? Были! Алла Ефимовна о композиторах рассказывала? А то! У нее программа, попробуй не расскажи! Кто-нибудь ее слушал? А вот фиг. Все дурака валяли. Ну, положим, я задачки решал, не валял я дурака...Да какая разница! - прервал Женя сам себя, - уроки были про музыку, рассказывали о музыке, значит, нужно было не задачки решать, а слушать про эту самую музыку. Другие, вон, музыке за деньги учатся, а мне бесплатно рассказывали, да я слушать не хотел — и вот, пожалуйста: я — бревно неотесанное! И ведь это правда, - заключил он, собрал книги и ушел из библиотеки. Все равно после сделанного открытия о том, каким он выглядит со стороны, учеба в голову не лезла.

С этого дня жизнь его сильно изменилась. Неделю он составлял перспективный план саморазвития, и разрабатывал таблицу для более удобного контроля самого себя.

План этот был расчитан на три года и включал в себя знакомство с музыкой, походы в музеи, театр и на концерты, список художественной литературы и развитие речи. Женя наметил даже сроки овладения той или иной частью культурных ценностей, накопленных человечеством и до сих пор игнорируемых им.

Начал он с того, что теперь, приходя в библиотеку, кроме основного списка книг и учебников он обязательно брал музыкальную энциклопедию и заканчивал свои занятия чтением статей из нее.

Более всего его интересовали имена композиторо и их биографии. Прочтя биографию кого-то из них, он шел в магазин пластинок и внимательнейшим образом выискивал его записи. Из энциклопедии он узнавал, какие именно произведения считаются главными у этого композитора, и старался найти именно их. Найдя, он пластинку покупал и нес домой, ощущая некоторое самодовольство и снисходительно глядя на прохожих, в сумках которых лежали самые обычные хлеб, сосиски, кефир — и прочая пища для тела, тогда как он был гордым владельцем очередной порции пищи духовной, которая поможет ему превратиться из бревна неотесанного в развитого и интересного человека. Хотя, конечно, он не отказался бы сейчас штук от пяти сосисок и от пакета кефира...
Тут Женя одергивал себя и спешил в общежитие слушать пластинку.

Он купил себе недорогой проигрыватель, но соседи по комнате бурно запротестовали: их вполне устраивал собственный уровень развития, а потому они отказывались от насильственного окультуривания, полагая, что все, кто слушает классику, ни фига ее не любят, а только вытыкаются, чтобы казаться более умными и интеллигентными, чем на самом деле.

Пришлось купить наушники и слушать музыку в гордом одиночестве.
Сначала эта эпитимья, наложенная им на себя, была не просто тяжела Жене, она была мукой мученической; он не раз порывался бросить все к черту, но любопытно-насмешливые или, наоборот, - равнодушные - взгляды девочек порождали в нем упрямство, и он, вернувшись в общежитие, ставил пластинки с невразумительным хаосом звуков опять и опять.

Иногда он засыпал сидя за столом, не сняв наушников, иногда злобно срывал их с себя и швырял в угол комнаты, но покупать новые пластинки не прекращал, и скоро на его этажерке образовалась довольно внушительная стопка разноцветных конвертов.

Диалетический материализм утверждает, что одним из законов, правящих миром, является закон перехода количества в качество, и Жене довелось на себе испытать его действие.

Произошло это, когда он осваивал в энциклопедии букву «в» ( буква «б» его очень разочаровала, потому что, прочтя о Бриттене, он купил его пластинку, которую так и не сумел осилить) и читал о композиторе Вивальди.

В магазине была обнаружена нужная пластинка, и вечером Женя поставил ее на проигрыватель.
Далее с ним произошло нечто, чего до сих пор он не переживал никогда: вдруг ему показалось, что он не сидит, поджав ноги, на своей кровати в теплой комнате общежития, а идет по обледенелой, в колдобинах, скользкой дороге. Холод пробирает его до костей, день серый, по небу несутся тучи, воет ветер и несет в лицо острую снежную крупу, больно ранящую лицо, а вокруг дороги голые заснеженные, с какими-то торчащими будыльями, пространства до горизонта. Женя борется с этим ветром, ему тяжело идти , он оскальзывается, чуть не падает, а вокруг него вьются снежные смерчи и летит какой-то мусор, несомый воздушными струями, и все мчатся по небу неопрятные рваные клочья туч...

Музыка смолкла, и Женя пришел в себя. Сердце его колотилось о ребра, казалось даже, что оно заполнило собой все тело. Женя тяжело дышал, как после забега, голова его слегка кружилась, и какой-то непонятный, доселе никогда не испытанный восторг наполнял все его существо. Он непонимающе смотрел на ребят, которые что-то ему говорили, не в силах вслушаться в их голоса, звучавшие таким диссонансом тому, что звучало сейчас в нем.

Наконец, он понял, что они зовут его на ужин, и послушно пошел за ними в столовую — не потому, что был голоден, просто после такой музыки не имело значения, куда идти и что делать.

На следующий день Женя отправился к Филармонии и долго изучал ее афишу. Увидев объявление о продаже абонементов на субботние концерты, он понял, что именно это ему и нужно: анонс обещал перед каждым концертом лекцию, - и что могло быть лучше для неофита, желающего стать, если не специалистом, то хотя бы приобщившимся?!

Профессор Курников был очень удивлен, Женя отловил его после уроков и смущенно сообщил, что сегодня у него вечер занят, и он не придет.
Курникову страшно хотелось спросить, чем Женя будет занят, но он справился с собой, и они договрились, что Женя придет завтра к обеду.

Но еще больше удивился профессор, когда поздним вечером зазвонил телефон, и он услыхал в трубке голос своего приятеля и коллеги по кафедре.
- Дорогой Павел Александрович, извините, бога ради, за столь поздний звонок, но я просто, как говорится, « не могу молчать»! Вы знаете, у нас с Сонечкой абонемент в Филармонию на субботние концерты, и знаете ли вы, кого мы сегодня там встретили? Вашего воспитанника. Да, Женю, да. Представьте себе! Один, совершенно один. Да нет, не мог я ошибиться, ведь он поздоровался с нами, а Сонечке даже сказал, что у нее очень красивое платье — вы представляете?! Бонвиван, понимаете ли, дамский угодник! Мы его в буфете встретили, у него место в амфитеатре: он, видите ли, хочет не только музыку слышать, но и видеть, как она рождается. Да-да, именно так. Моцарта сегодня играли, сороковую. Я, честно говоря, пару раз на него поглазел во время музыки. Слушал. Хорошо слушал, мне понравилось. Сонечка даже растрогалась. Только я вас очень прошу, вы ему нас не выдавайте, хорошо? Он вам сказал, куда идет? Он ведь, как я понимаю, субботы и воскресенья, обычно, у вас проводит? Ну, я так и думал. Я вас очень хорошо понимаю. Отличный парень растет, просто замечательный. Вы молодец, должен я вам сказать. Ну-ну, как это - «ни при чем»?! Очень при чем. Хорошо, не будем на ночь глядя заводиться со спором, в другой раз подеремся. Спокойной ночи, всего вам хорошего.

Курников задумчиво положил трубку и заходил по комнате. Этот мальчик, ставший ему родным за какие-то полтора года, уже не первый раз удивлял профессора. Но в этот раз ему удалось удивить своего учителя очень сильно, как никогда до сегодняшнего дня.

Продолжение следует.