Жизнь – режиссер не только жестокий, но и гениальный. Проснувшись утром, первое, что я услыхала: нужно отвезти Сергею вещи на корабль. Он, оказывается, не вернулся ночевать домой, а утром позвонил и сказал, что до отплытия не сможет вырваться, а потому пусть я с Андреичем привезем ему вещи – он их сложил заранее – и Мишку, чтобы повидаться.
В комнате Сережи, действительно, стояли сложенные чемоданы. Вызвали такси, мы загрузились и поехали.
Мишке понравились каюта, палуба, рубка, где ему позволили потрогать штурвал. Он сразу в него вцепился и заурчал, изображая работу мотора – так он всегда играл со своими машинками.
Потом Сережа водил и носил его по кораблю, и в каюту ребенок вернулся, имея в каждой руке по пирожку, карманы его были набиты кофетами и орехами, а мандарин был уже очищен. Мишка, то и дело, разевал рот, и Сережа давал ему очередную мандариновую дольку, приговаривая: “ Осторожно, не жадничай. Ты зачем меня цапнул за палец?!”
Андреич увез сонного и усталого Мишку домой, а мы остались в каюте. Сереже нужно было идти по делам, и он сказал, чтобы я отдохнула, почитала, а потом он вернется и мы пообедаем.
Мне было странно думать, что эта каюта – его дом. Ведь в ней он жил по полгода и больше. В ней были неправдоподобные чистота и порядок. “ Морской порядочек “ - вспомнила я фразу из какого-то фильма. Взяв книгу, я, тем не менее, читать не могла, лежала, думала, что же мне делать дальше, и незаметно для себя заснула.
Проснулась я, когда Сережа вернулся. Он пошел в душ, потом принесли обед, потом забрали грязную посуду.

А потом он заговорил.
“ Ухожу на полгода и хочу, чтобы не было недоговоренностей. Хочу, чтобы ты знала правду. Я был женат. Наше училище редко кто заканчивает холостым – девочки расхватывают ребят еще на третьем курсе. Конечно, загранка! Все мы – заманчивые и выгодные женихи. Но я женился после училища. Все знакомились на танцах, а я на них не ходил. Раздражали меня эти девочки, что на танцах охотились, да и не верил я им: ради замужества такого тебе напредставляют, а потом окажется, что только шмутки и деньги твои ей нужны. У меня иначе получилось.
Я с другом пошел в музыкальную школу на концерт его младшей сестры. У них матери не было, так они с отцом старались все сделать, чтобы малышка себя заброшенной не чувствовала. А в школе – учительница этой девочки... Да... Познакомились, еще пару раз заходили – забрать сестричку с урока. Однажды пошли учительницу провожать, а потом друг мне говорит, чтобы я один шел ее провожать – она с меня глаз не спускает. Я этого не видел, не решался на нее смотреть.
Поженились. Я в плавание ушел, а вернувшись, узнал, что будет ребенок. Поверить не мог! Кто я такой, чтобы ребенка мне доверили?! Разве я заслужил его? Во мне все пело и кипело – это было даже не счастье, телячий восторг какой-то.
Как-то провожал я ее в консультацию. Она пошла на осмотр, а я ее на улице ждал, и обнаружил, что сигареты кончились. На другую сторону перешел к киоску, ну, купил пачку, стал открывать, смотрю – она идет. И светофор зеленый. Только она до середины улицы дошла – машина откуда-то на полной скорости... На красный поехал, гад какой-то, мразь, представляешь? И убил мою девочку и малыша моего убил.
Я дальше ничего не помню. Не знаю, как хоронили, поминки, девять дней – ничего не помню. Меня списать хотели на берег, комиссия была. Прошел! Как, почему – не знаю.
Я на кладбище не хожу. Нет их там. А и были бы, не пошел бы. Это ведь я виноват... Потом сигарет купил бы, подумаешь! Если бы я у подъезда остался, ничего бы не произошло, это я виноват. Я с того дня больше ни одной сигареты не выкурил, и ту пачку проклятую выбросил тут же. А толку? Не вернуть их ничем, никакими жертвами. А мразь эта, умчался и не нашли его – никто ничего не успел заметить, так быстро все произошло.
Я семь лет ни на кого не смотрел. Женщины были, конечно, но так, знаешь, гигиеническая процедура, как в сортире. Прости, я грубо говорю, но нежными словами это не опишешь.
А летом увидел Мишку – еще в автобусе, когда он спал у тебя на руках, - и что-то во мне задрожало. Ты не обидишься, если я скажу, что на тебя сначала я и внимания не обратил? Я, наверное, ошибку делаю, говоря тебе такие вещи, но это лишь для того, чтобы сказать, как с того времени изменилось мое отношение к тебе.
Это не любовь. Это больше любви. Вы нужны мне оба – и ты, и твой сын. Нет. Наш сын. Я не чувствую его не своим – он мой, и я хочу, чтобы и ты стала моей. Не в том смысле, когда говорят: “ Моя женщина “, - как о собственности, да и считают собственностью, нет, я хочу, чтобы ты была моей женой, любовницей, другом, дочкой – всем, понимаешь?
Я знаю, что и у тебя было что-то тяжелое в прошлом. Я тебя не тороплю – расскажешь, когда найдешь нужным, а решишь не рассказывать, я и это приму.
Ты прости меня, что я после отпуска уехал и тебе ничего не сказал – мне нужно было вдали от вас себя понять. Приехал домой и говорю, что жениться решил и что ребенок у тебя есть. Мои – ни живы, ни мертвы. А я, веришь ли, день и ночь только о вас и думал. Переживал ужасно: я ведь видел, как ты в дом свой вошла – так на казнь идут. Но не мог я раньше времени тебе какие-то надежды внушать. Если бы оказалось, что я ошибаюсь, я бы все равно тебя оттуда забрал: мы с Ромкой и Люсей это решили, помогли бы тебе здесь устроиться, - но мне хотелось убедиться, что ты мне нужна именно для семьи. Прости, я знаю, ты мучилась лишнее время. Простишь?
Мне кажется, что мы можем друг другу помочь. Я знаю, что и ты меня не любишь. Мы с тобой любовь прошли и переросли. У нас задача – выжить и вырастить Мишку и других детей, если они у нас будут.
Знаешь, я эти семь лет много думал и пришел к выводу, что для хорошей семьи любовь и не обязательна. Смотрю на друзей, как они живут, и такая тоска меня берет. Где та любовь, из-за которой женились? Ни дружбы, ни уважения, одни скандалы. Я не хочу такого.
У нас с тобой есть шанс. Мы оба знаем, что такое горе и одиночество. Мы оба хотим нормальной спокойной жизни, интересной, но спокойной, чтобы дома можно было по-настоящему прийти в себя от всего – от работы, неприятностей, ненужного, но вынужденного общения – от внешнего мира. Мы сумеем построить такую жизнь, я верю в это и прошу тебя поверить.”
Он замолчал.Сидел и смотрел на меня. “ Ты знаешь, что ты – красавица ?” - спросил негромко. Я отрицательно покачала головой: “ Какая я красавица – кожа и кости.” - “ Французский стиль“ - “ Голодный стиль. Мне так стыдно, что много ем!” - “ Вот еще, глупости. Ешь, сколько организму надо. Когда наешься, он тебе сам скажет: “ Стоп! “ - ешь, подкормишься, станешь на Джину Лоллобриджиду похожа, абсолютно тот же тип “. - “ Правда? “ - “ Я тебе когда-нибудь врал? “ - “ Не знаю, знакомы недавно”.
Тут он захохотал, взъерошил мне волосы, но руку с моей головы не убрал, стал осторожно поглаживать, приглаживать мою шевелюру, а потом притянул меня к себе и поцеловал.
Поцелуй был тихий и ласковый. Сережа хорошо умел целовать. Ничего во мне этот поцелуй не зажег – ни страсти, ни волнения. Было приятно, нежно. Слегка замирало сердце, хотелось, чтобы поцелуй не кончался.
Отодвинувшись, он снова посмотрел на меня и снова поцеловал, но теперь это был иной поцелуй – нетерпеливый и даже яростный. Вот тут-то у меня закружилась голова, а дальше были только вихрь, огонь и нежность, раздирающая сердце.
Мы и не заметили, что прошло немало времени, и уже наступила ночь. Мы не спали ни одной минуты. Когда вихрь пролетал, мы разговаривали, потом мы проголодались и ели какое-то печенье и какие-то консервы – странное было сочетание.
Во время одной из передышек, Сережа спросил меня, что я собираюсь делать в будущем. “ Я не думала.” - “ Давай вместе подумаем. Ты сколько курсов успела отучиться? “ - “ Полтора “ - “ Фью! Слезы! А восстановиться сможешь? “ - “ Думаю, да. Но как я буду учиться? Я все забыла! “- “ Вот об этом я и хотел поговорить с тобой. Двое моих хороших знакомых преподают в училище математику и физику. Я уже с ними разговаривал. Они согласны быть твоими репетиторами. Вы повторите школьную программу и программу полутора курсов, хорошо? “
Это было не хорошо – это было счастье. Мне очень хотелось учиться, но я не представляла, как это сделать. И вот нашелся человек, который нашел решение за меня, даже не ставя меня в известность. Я так устала все решать самостоятельно, мне был необходим кто-то, кто бы мне сказал: “ Делай так !” - и я бы сделала. Я не верила, что все это происходит со мной: Аладдин, наверное, меньше удивлялся чудесам и богатству, организованным для него джинном, чем я той нормальной жизни, которая брезжила передо мной, благодаря Сереже.
Я обхватила его руками и прижалась лицом к груди. Он гладил меня по голове, по спине и что-то тихо и нежно бормотал. Я не пыталась разобрать слова, важен был тон, нежный и успокаивающий.
Под это его бормотание я заснула, а проснувшись, обнаружила, что его уже нет, за иллюминатором светит солнце, часы показывают девять часов утра.
Когда Сережа вошел в каюту, я уже приняла душ, оделась и застелила постель. Мы завтракали и смотрели друг на друга. Я была так рада, что, оказывается, никакой роли играть не нужно, нужно быть самой собой, честной и порядочной, что человек понял все обо мне лучше, чем я сама себя понимала и что жизнь теперь будет совсем простой и недвусмысленной, без подтекста, омутов и подводных течений.
“ Господи, неужели можно будет просто жить? “ - думала я, глядя, как муж пьет кофе, и боялась, что это – сон, я сейчас проснусь, и все закончится.