Жизнь моросила. Непрерывный унылый мелкий дождь захватывал врасплох посреди жизненной дороги, как правило, выбирая моменты, когда зонт лежал дома, и единственным прикрытием для головы была, в лучшем случае, шляпа.
Инстинкт бросал неудачника на поиск убежища, но зря пробуждался он от своей спячки - убежища не было. Арки подворотен оказывались заполненными: в них толпились те, кто успел посмотреть на небо жизни за секунду до ненастья.
Подъезды домов оккупировали те, у кого чутье включилось за минуту до неприятного момента.
Залы магазинов заполняли умники, успевшие натолкаться сюда за пять минут, прошедших от первого удара грома до первой дождевой капли.
Все они с превосходством посматривали на неуспевших, уплотняться и впускать кого-либо еще не собирались и, пусть в не слишком удобной обстановке, но зато не под дождем, а кое-кто - и в тепле - пережидали окончание неурядиц, чтобы потом, когда уймется непогода, разбушевавшиеся стихии успокоятся, двинуться по жизни дальше - с сухими ногами, неиспорченными прическами, целым гримом и незаляпанных брюках и колготках.
Кое-кто, правда, немного замерзал, но это пустяки - нужно только более энергично двигаться некоторое время - и все восстановится: температура тела, цвет лица, блеск глаз.
Конечно, были и такие, кого непогода не доставала. Эти умельцы исхитрялись в ненастье остаться дома, за теплыми стенами, под надежными крышами, или, в худшем случае, ехали в автомобилях, разбрызгивая колесами лужи и дополнительно окатывая водой не успевших спрятаться и уже промокших сограждан, обреченно бредущих по обочинам.

Моросящие дожди обладали удивительным свойством. Если вы не успевали спрятаться от них, не могли втиснуться ни в какую спасительную щель, не находили никакого куска фанеры или жести, чтобы прикрыть свою глупую непрактичную голову, дождь переставал моросить. Тучи плотнее сбивались над вами, ветер, сторожа их, бил по ним бичом ( попадая и по вашему телу ), выбивая из них все более крупные слезы - капли дождя. И вот моросящий противный дождичек сменялся все более крепнущим ливнем, окатывающим вас водопадами, пинающим вас и в спину,
и в грудь, и в лицо, стегающим вас по ногам и лицу. На улице образовывались лужи, они собирались в ручьи, а затем - и в реки - грозившие смыть неудачника долой, совсем унести из этой жизни, где он проявил преступную нерасторопность.

Стихии расходились. И вот уже каменный град и огненный ливень обрушивались на бедного созерцателя, гоня его прочь, а идушие обочь его и навстречу ему такие же нерасторопцы старались увернуться от его стихий, не кидались ему на помощь, нет-нет, куда там! - остаться бы, ну, пусть в продуваемой, но хотя бы сухой, подворотне, пусть под дождем, но - меленьким, моросящим - ишь, как он напоминает грибной, даром, что холодный, ледяной просто, - зато не каменный град, не огонь, не гнев судьбы, а только ее презрение, но это ничего, это переживаемо, а то вон, какие булыжники! да все в лоб, в лоб! Спаси и сохрани! Пронеси, Господи, мимо! Да еще чужие! Да зачем это нужно, да кому оно надо? Нет-нет-нет, мы, вот, бочком - ап! на цыпочках - трюх! тихонечко - тссс! - и проскочим. А там это: чьи-то крики, стоны, проклятья - вата-то на что? Чего-чего, а вата в аптеках еще бывает. Уши заткнули - тихо стало и дождь не наморосит. Так и спасемся...

А над вами продолжается и крепнет бушевание стихий, и ползете вы к единственному своему убежищу - дому своему - зализывать раны и ссадины, запудривать синяки, чтобы еще не раз и не два выйти на улицу жизни, но особенность жизненных катаклизмов в том, что, как бы далекони находились вы от дома своего в момент разгула стихий, каменный град, лупящий вас, попадает и по дому вашему, и когда вы, избитые и израненные, доползаете до родного порога, оказывается, что нет времени лечиться и пудриться, что нужно чинить дом, латать дыры, восстанавливать побелку, вставлять стекла и мыть пол. И если жизнь даст вам передышку, вся она уйдет на этот ремонт. А не даст... Что ж, будете чинить крышу под обстрелом, закрывая подручным материалом все новые дыры, покуда не свалитесь в беспамятстве. Или пока не рухнет дом.

Ее дом рухнул к сорока годам. Рухнул, погребя под своими развалинами все, что принято считать главным содержанием женской жизни: любовь к мужу и детям, семью, гнездо, очаг.
Он рухнул, погреб ее и невозможно было выбраться, выкарабкаться из-под тяжелых обломков когда-то добротного жилья - они навалились, придавили, сдавили, мешали дышать, делая удушье все более страшным, а мрак перед глазами все более черным.
Первое время она еще трепыхалась, пыталась сбросить тяжесть с тела, но силы убывали, с ними исчезали чувства и эмоции, уступая место одному - безудержной жажде спасения.
В сущности, хотелось очень немногого: пусть жизнь будет размеренной, без катаклизмов и бурь. Пусть скучна, пусть уныла, зато спокойна и тиха. Тишины жаждал мозг, измученный грохотом камнепада и ревом огня.

Иной раз она пыталась нащупать в себе хотя бы проблеск былых чувств, переполнявших некогда ее душу. " Что это было? - недоумевала порой она, - любовь, ненависть, отвращение, восторг, наслаждение пищей, плотской любовью... Обида. Откуда они брались? Любовь, например... К кому любовь? К мужу? "
Саркастическая ухмылка появилась на ее лице. Поженились они пылкими любовниками, а через год она услыхала: " Чего привязалась? Твой ребенок, вот и уродуйся с ним сама. Я здесь при чем? "
Тем не менее, через три года появился второй ребенок - мальчик. Ах, она так надеялась на отцовские чувства, ждала, что они пробудятся в муже - ведь мальчик, сын! но реакция была прежней: " Имей в виду, это твои проблемы, не вздумай посадить своих щенков мне на шею! "
Любовь к мужу! Чем она была, в действительности? Да была ли? Да и муж - был ли? Кем был тот человек, который занял одну из комнат трехкомнатной кооперативной квартиры, купленной ею для детей ценой невероятных самоограничений и усилий? Он не разрешал заходить в эту украденную у собственных детей комнату, делая исключение один раз в неделю, чтобы она могла навести порядок, вытереть пыль, вымыть пол. На это отводился час, не больше, а затем дверь снова запиралась на неделю, превращая ее мечту о теплом гнезде для птенцов в нечто совершенно противоположное: нельзя было детям играть в коридоре, нельзя было, как в злой сказке, отпереть заговоренную дверь. В квартире жила одна семья, но жить в ней было сложнее, чем в коммуналке, в ней не было чужих, но был посторонний. Любовь...

А что же еще? Ненависть? Но к кому? Кого ненавидят люди? Кого вообще можно ненавидеть? Соседей по коммуналке? Начальника? Но это чушь! Ненавидеть начальников глупо. Глупо столь пышное чувство как ненависть расходовать на каког-то, тоже затюканного жизненным дождем, серого мужичка или молодящуюся бабенку, живущую в доме с дырявой крышей и выбитыми стеклами, причем, в доме шумно дышит старость, а из окон его пахнет одиночеством. Да и как ненавидеть человека, если жалеешь его, видишь насквозь его уловки, снисходишь к его слабостям? Единственный сын ее начальника был очень больным ребенком - некомпенсированный порок сердца - с бешеным самолюбием. Пытаясь доказать кому-то, а скорее всего, самому себе, свою полноценность, угнал чужой мотоцикл, на котором, не умея ездить, врезался во встречный самосвал.
Так что, ненависти нет, ненавидеть некого.

Если вдуматься, получалось, что немногого лишилась она под обломками своего дома. Даже такие природные понятия как удовольствие от съеденного, вкусная еда, наслаждение этой едой - все это были понятия из чьей-то чужой жизни. Давным-давно процесс насыщения потерял свое эстетическое и этическое содержание. Завтрак в холодной кухне с невыводимыми тараканами, каша из " Геркулеса ", стакан чая, кусок хлеба с маслом, канючащие дети, не желающие есть кашу, какие-то странные картинки, вспыхивающие в памяти: стол под вышитой скатертью, стол в саду, свежая земляника, сливки, мед, горячие булочки... Как все это залетело в сознание, откуда, если никогда наяву не жила она такой жизнью? Обед в учрежденческой столовой... Липкие подносы, суп серого цвета, испещренный ржавыми пятнышками жареного лука, всегда жирные ложки и вилки из алюминия, водянистое пюре, крошливая котлета. Очередь в кассу, желание быстрее отделаться и уйти отсюда, из тошнотворной духоты, шума, нищенства. Нет, не было наслаждений в этой жизни.

Да и как, чем наслаждаться? Физической близостью, пусть и с любимым мужчиной, но в одной комнает с двумя детьми, обязательно после двенадцати часов ночи ( чтобы соседи угомонились и можно было попасть в ванную, да еще захочешь ли в нее попадать, будут ли еще силы вставать и плестись по коммунальному коридору в другой конец квартиры). Такое наслаждение убеждало плохо, его задавливало неприятное ощущение нечистоты тела, несвежести постельного белья, запахов, ползущих из общей кухни. Наслаждение сводилось к тому облегчению, которое испытывает человек после долгих и мучительных, но успешных поисков, выходящий из кооперативного туалета.
И опять мелькали в памяти какие-то затененные складчатыми шелковыми шторами окна в каких-то просторных прохладных комнатах с огромными широкими кроватями, цветущими постельным бельем всех цветов радуги, с зеркалами на потолке и дверями, распахнутыми прямо из спален в огромные ванные, пронзительно чистые, благоухающие. Что это были за воспоминания?

Нет, ничего из арсенала чувств не хотела она вернуть, их и не было, и не к чему было их приложить - предмета чувств не существовало. Глупо было обижаться на кого-либо: и так было ясно, что все заняты только собой, что никому ни до кого нет никакого дела. Глупо было надеяться - на кого? на что? Нет, что ни говори, а жизнь отняла у нее ерунду, не стоящую сожалений, малость, о которой незачем и грустить.

Конечно, могли еще найтись люди с ханжескими рожами, рассуждающие о материнской любви, любви к детям, но и здесь сожалеть не о чем.
Выросшие дети ставили ее в тупик. Очень странный результат дали ее усилия воспитать их, развить, дать образование. Сын, как и большинство его сверстников, как и она сама когда-то, стал в четырнадцать лет комсомоьцем, и сам по себе, этот факт не был чем-то особенным в жизни любого ребенка, но в жизни его, а значит, и ее, оказался целой вехой, потому что, совершенно неожиданно для нее, сын стал активистом, вечно пропадалто в школе, то в райкоме на каких-то таинственных и не понятных для нее собраниях и заседаниях - " мероприятиях ", как назывались они на том перекрученном, изломанном языке, который стал языком ее ребенка. Он стал коротко стричься, корректно одеваться, собирался в пединститут на истфак ( слово звучало неприлично, даже похабно, но сыну это звучание, явно, не резало слух ), но ей думалось, что лучше бы он ходил в драных джинсах и тряс немытыми длинными патлами - этот эпатаж был гораздо естественнее и понятнее его конформизма.

С двадцатилетней дочерью тоже не все было просто. В детстве она удивляла и радовала мать своей прилежностью. Очень была послушная и исполнительная девочка, всегда ее за это хвалили в школе, а следовало бы ругать. Детское послушание превратилось в инертность и несамостоятельность, а прилежание родило то равнодушие, которое позволяет заниматься любым делом, не вкладывая в него душу, отсиживая положенные часы на службе, бросая дело на середине, не волнуясь за его успех, не боясь неуспеха. Вся она была пресная, невыразительная, с негромким монотонным голосом, в котором никогда не звучало никакое чувство: казалось, ни радость, ни горе не были никогда испытаны этой стерильной девушкой, внешне бесполой.
Мать только диву давалась, настолько дочь отличалась от своих раскрашенных наглых ровесниц, но отличалась только внешне, потому что, на деле, была такой же, как они, пустой.

Словом, материнская ( дочерняя, сыновняя ) любовь - эта химера, еще недавно так мешавшая жить, тоже была убита жизнью - и поделом! Ей не было жаль этого, считающегося святым, чувства: все силы свои, все существо она направила к одной цели - вырваться из-под руин, из-под мертвых химер, погибших глупых надежд, разбитых нелепых мечтаний.

Продолжение следует