Небольшое предисловие.

Последние несколько месяцев со мной происходит что-то странное: мне стали сниться сюжеты для прозы.
Один из них я уже использовала, результатом чего стал рассказ "Поездка", другой сейчас в работе ( нечто остросюжетное, странное, не характерное для меня), еще парочка записаны и ждут своей очереди.
Сегодняшний рассказ не исключение - он мне тоже приснился, и он тоже странный.
Я не знаю, почему ко мне вдруг пришла такая проза: ведь я только орудие, мне диктуют - я записываю.
В общем, под катом то, что мне надиктовали сегодня.
Я не знаю, хорошо оно или нет.
Судить вам.

**************************

Вика и Вик с детства считали, что предназначены друг другу.
Они были из одного круга, имели образованных успешных родителей, да и сами получили неплохое образование, Вика даже докторат сделала, не знаю, честно говоря, по какой теме, да это и неважно.
У них был роман, но жили они, хоть и на одном этаже, но каждый в отдельной квартире.

Хотя какие там квартиры! Дешевые студии, где только душ и унитаз отделены от остального жилого пространства не слишком толстой перегородкой, так что все звуки ( и запахи тоже) становились достоянием всех, кому выпала сомнительная удача оказаться по другую сторону этой хлипкой стеночки.
Я-то знаю — на правах их общей подруги я частенько бывала в этих каморках где вечно не были убраны постели, кухонная ниша представляла собой филиал городской свалки, а собака Вика и кошка Вики спали прямо на несвежих простынях или ели что-нибудь, добытое из немытых тарелок и кастрюль.

Мы давние знакомые с Викой и Виком. Мы учились в одном классе, еще в школе дружили втроем, я считалась бесплатным приложением к красавице Вике, но все ошибались: я всегда сама по себе.
Они просто были мне интересны, вот и все. Тем более, что человек я закрытый, а они оба всегда так поглощены собой, так не интересуются никем и ничем, что с ними я могу чувствовать себя в безопасности от посягательств на мои личную жизнь и внутренний мир.

Школу я, правда, окончила позже, чем они: мы с родителями попали в дорожную аварию, в результате которой я стала сиротой, а врачи запретили мне дальнейшую учебу. Не потому, что я стала дурочкой, а просто длительное умственное напряжение вызывало у меня дикие головные боли, так что пришлось мне искать новое поприще: ведь до аварии я хотела учиться на математическом факультете, но кому-то эти мои планы помешали и меня остановили самым радикальным образом.
В школе ко мне отнеслись более чем по-людски и поставили средние оценки по всем предметам, что меня полностью устраивало, но высшее образование помахало мне ручкой, и нужно было придумывать, как жить без родителей и вообще без близких людей: я осталась совершенно одна, родни не было никакой.

Пришлось задействовать все свои способности и возможности, в результате, уже через полтора года после окончания школы я начала сама зарабатывать себе на жизнь.

Я всегда неплохо рисовала, поэтому, поразмыслив, окончила курсы росписи фарфора и стала делать на продажу декоративные тарелочки для стен, кружки с памятными надписями и рисунками, а потом освоила еще и роспись по шелку — вот тут-то дела у меня и пошли.
Мои шарфики и зонты пользуются бешеным спросом, зарабатываю я очень неплохо, делаю сбережения, купила квартиру, снимаю мастерскую.
Квартира моя вылизана до блеска: горничная-таиландка очень боится, что я позвоню в иммиграционную службу ( хотя я бы ни за что не поступила так, но она сама придумала себе этот страх и сама себя в нем держит — тут я бессильна), а потому старается вовсю.

Я не афиширую свой достаток. Одета я хорошо, но когда меня спрашивают, где я беру свою одежду, отвечаю, что покупаю все в конце сезона, когда бутики отдают старые коллекции за бесценок. Это неправда, но Вика и Вик настолько привыкли считать меня нищей дурочкой, что верят этой лжи безоговорочно.

Кстати, они даже не подозревают, что я живу в собственной квартире в хорошем районе, думают, что я приезжаю к ним на автобусе из какой-нибудь трущобы, потому что я всегда останавливаю такси за углом, куда не выходят окна их студий.

Я не люблю находиться в их жилищах, поэтому всегда стараюсь вытащить обоих из дома, мотивируя тем, что дышу целый день красками, и потому мне необходим свежий воздух.
Они ленивы, ворчат, но выползают из своих берлог, потому что, в общем-то, люди они безвольные, но тщеславные, им доставляет удовольствие мысль, что они великодушны по отношению к убогой больной подруге.

Мне их мотивы не мешают, я не завишу от отношения окружающих, я сама себе голова, знаю себе цену, а болезнь... что ж, все же почти восемнадцать лет здоровья судьба мне подарила. Мало ли людей больны с рождения и понятия не имеют, что это такое — чувствовать себя здоровым и сильным.
Тем более, что я себя больной и не чувствую, нужно только не зачитываться и не смотреть больше двух фильмов подряд.

Вика и Вик зарабатывают немного, как-то им не везет с трудоустройством, не помогают ни дипломы, ни степени. Это идиотизм, что люди, потратившие на образование почти двадцать лет и немалые средства, не могут обеспечить себе достойную жизнь, что-то неправильно устроено в перераспределении денег, хотя свои-то я зарабатываю честно — пусть не кровью, но уж потом — точно.

Правда, их ждут неплохие наследства: родители у обоих не бедные, но не дают своим детям денег со времени учебы в колледже в воспитательных целях, чтобы те научились понимать цену деньгам и поняли, как нелегко они достаются.
Бесполезно! Деньги у их детей текут между пальцами. Хотя «текут» не слишком точный образ: поскольку денег этих не так много, то они, скорее, капают, но, видимо, прорехи, через которые они капают, слишком велики, потому что уже за неделю до зарплаты парочка оказывается на мели и питается макаронами с кетчупом и даже без масла.

Иногда я сообщаю им о выгодно сданном заказе, и мы ужинаем в китайском ресторане, но делаю я это нечасто, а как они развлекаются, когда меня нет рядом, мне не известно.

Вы можете подумать, что я холодная стерва, но это не так: я хорошо отношусь к Вике и Вику, просто жизнь заставляет меня проявлять осторожность. У них есть родители и куча родни, если они заболеют, им помогут, выходят, а в старости они будут получать пенсию да еще и деньги родителей перейдут к ним.
Не моя вина, что они выросли беспечными и спокойными за свое будущее и что у них есть все основания оставаться такими.
Но и не моя обязанность тратиться на них: мое будущее зависит только от меня, а я не хочу оказаться в нищем доме для престарелых.

Не думаю, что мне удастся выйти замуж и родить детей. Во-первых, у меня скромная внешность, мужчины не обращают на меня внимания. А во-вторых, врачи утверждают, что беременность и роды могут в один миг отправить меня на тот свет — и зачем же я буду туда стремиться, если меня оставили жить? Что-то ведь моя судьба имела в виду, раз я выжила? Не хочу я ее искушать, хочу жить, а потому должна думать о старости уже сейчас.
В конце концов, если материнский инстинкт начнет меня доставать, то я сумею его удовлетворить: слишком много на белом свете детей-сирот, и почему бы нам не объединить интересы с одним из них?

Конечно, если бы я не скрывала свой материальный достаток, и для меня нашелся бы мужчина, но вот именно этого я и не хочу. Не хочу покупать себе семью: ведь близость и доверие не купишь. Я не говорю о любви — это что-то, чего я вокруг себя не вижу, что-то из книг и кино. Но, поскольку у меня свое представление о сути литературы, то я не слишком ей верю.

Мне кажется, писатели в своих произведениях описывают мечты, видения, которые не могут сбыться, ибо являются фантастикой чистой воды, не имеющей никакого отношения к реальной жизни.
Я люблю читать. Но верить прочитанному — увольте! Настолько моей наивности не хватает
А большинство людей верят литературе и пытаются строить жизнь, какой она выглядит в книгах, почему и становятся несчастными, но веры в мифы не теряют, что является загадкой для меня. Я не способна верить, мне необходимо знание,только знание может руководить моими поступками и чувствами.

Конечно, если какой-нибудь приятный мужчина заинтересуется мной — такой, какая я есть — и если он вызовет у меня ответный интерес, я его не оттолкну. Но покуда этот гипотетический мужчина мне не встретился, а вот мои друзья Вика и Вик пришли к краху из-за своей безоговорочной веры в любовь до гроба.
Собственно, у них так и получилось — до гроба. И это не метафора.

В один из своих визитов к ним я заметила, что между моими друзьями, словно бы, черная кошка пробежала. Обычная их полуироническая, но вполне дружелюбная пикировка приобрела ясно видимый оттенок плохо скрываемой злобы. Видно было, что они стараются ударить друг друга побольнее, особенно злилась Вика. Вик, скорее, отвечал на ее выпады, чтобы не остаться в дураках, а когда Вика молчала, сохранял вид благодушный и полный довольства жизнью.

Я ломала голову над их странным поведением, но в тот день ничего не узнала и не поняла.
Решив, что они уже достаточно долго вместе, чтобы начать ссориться прилюдно, тем более, при мне, кого они знали с детства и не стеснялись, я выбросила их ссору из головы, но через две недели, придя к ним опять, увидела, что поторопилась: накал страстей достиг своего апогея, и они, только что посудой друг в друга не швыряли.

Ни о какой прогулке, разумеется, речи не могло идти, и я сказала, что, пожалуй, пойду домой, раз они не в духе, но что больше никогда не приду к ним, если они не прекратят скандалы, тем более, что я вообще не понимаю, с чего они скандалить принялись — жили ведь душа в душу и не один год...
Они примолкли и с каким-то удивлением смотрели на меня: мой решительный тон удивил их, я ведь раньше так никогда не разговаривала.
Но их взгляды меня не остановили, я надела пальто и ушла.

На улице меня догнала Вика и пошла рядом. В мои планы вовсе не входило вести ее к себе домой, и я предложила ей пойти посидеть в кафе, сказала, что у меня хватит денег на чай с пирожными.
Мы так и сделали, причем она еще и бутылку вина заказала, но, зная, что мне пить нельзя, не стала мне его предлагать. Мне было известно, что она попивает, но кто я такая, чтобы воспитывать взрослую женщину, тем более, что лично мне это совершенно не было нужно.

Минут десять мы сидели молча. Я ела свое пирожное, пила чай, Вика выдула уже два бокала вина, видимо, поэтому у нее развязался язык, и она заговорила:

- Вик хочет уйти от меня, - сказала она мрачно. Я даже поперхнулась.
- Не может быть! Вы столько лет вместе!
- Вот потому и может. Надоела я ему, понимаешь? С четырнадцати лет со мной, знает меня, как облупленную, а вокруг девочки ходят, новенькие, в целлофане, незнакомые — интересно ведь.
- Он тебе сказал?
- Зачем? Я его тоже, как облупленного знаю, любое его движение понимаю еще до того, как он сам понял, зачем сделал его. Хочет. Я тебе точно говорю.
- И давно ты это поняла?
- С месяц уже. Он ведь работу поменял — знаешь? - я знала.- Ну, а там на него дочь босса глаз кинула, вот он и скапутился. Она лет на девять младше меня, папа богатый, дом трехэтажный, джип у нее свой...
- Ну, перестань! Это ты уже на него клевещешь! Он и сам не бедный, и папа у него тоже в большом порядке.
- Если бы клеветала! Он с таким упоением мне все это поначалу описывал — ты бы слыхала! А потом примолк вдруг. Но не надолго. Открыл рот опять — стал ругаться, что грязно, что пол немытый, посуды полная раковина, что не готовлю, что пицца и макароны уже поперек горла стоят, что денег вечно нет. А я виновата, что он заработать не умеет?! И я ему нанималась полы мыть? У меня докторская степень, я ее специально получала — его дерьмо за ним вывозить!
- А почему вы давно не съехались? Дешевле было бы за одну квартиру платить, могли бы домработницу нанять.
- Так он не хотел. И хорошо, что не съехались — представляешь, если бы мы сейчас в одной квартире жили? Кроме того, мы всегда могли раз в неделю-две уборщицу приглашать, не так это дорого, но, опять же, он был против. Чужой человек в доме, роется в его вещах, знает интимные подробности...Плюс — предначертание женщины, мое то есть.
- Что еще за предначертание женщины?
- Женщина должна быть хозяйкой в доме, создавать уют и тепло. Хранительница домашнего очага — слыхала такую чушь?
- Хм, Вик так говорил?
- Угу. Последний месяц — ежедневно. И тут же рассказывал, сколько у его босса прислуги и как его мадам ведет дом, отдавая приказания.
- А почему ей можно самой полы не мыть?
- А это ты у него спроси — он совсем офонарел, крыша рядом. Я знаю, он хочет со мной расплеваться и жениться на той соплячке, там родители, вроде бы, не против. Они своей дочуре что угодно готовы купить, лишь бы она довольна была.
- Слушай, а может быть, это и к лучшему? Тебе-то самой он не надоел за столько лет?
- До визга.
- Так в чем дело? Разойдитесь — и все.
- Не все, далеко не все.
- Почему? Что вам делить? Квартира у тебя отдельная, ты работаешь, от него не зависишь. Пусть катится, куда хочет.

Она только посмотрела на меня и опять проговорила:
- Все не так просто, совсем не просто, - я смотрела на нее и не могла понять, жаль мне ее или Вика. А может быть, мне обоих не было жалко, а было лишь скучно и хотелось домой.

- Я беременна, - вдруг сказала она, - пятнадцать недель, аборт делать поздно.
- Ух! - только и сумела произнести я.
- Вик не знает пока. Я и сама только вчера узнала — никаких признаков не было, представь себе. Врач сказал, что так бывает, иногда женщины понимают, что беременны, когда ребенок уже шевелиться начинает.
- Так а с чего ты к врачу пошла?
- Каждые полгода хожу. За здоровьем следить нужно. А он мне и преподнес пилюлю
- Скажи Вику.
- Ага! Он решит, что я его нарочно подловила, не понимаешь, что ли!
- Ух, - опять произнесла я. А что еще я могла сказать? Сидела, смотрела на Вику и думала, как я права, что не верю ни в какую любовь и роковые страсти. Хотя страсти, и впрямь, выглядели роковыми.
- Ладно, - сказала Вика, - выговорилась хотя бы. Ты ему не проболтайся, хорошо? Пусть будет, что будет. Захочет уйти — держать не стану, устала я от всех этих дел, мне покой нужен.
- А с ребенком что решила?
- Еще не решила, еще думаю.

С тем мы и расстались.
Но через неделю мне на сотовый позвонил Вик и попросил прийти. Ужасно мне не хотелось идти к ним, однако статус друга обязывает, а я стараюсь вести себя правильно, чтобы потом саму себя не жрать. И я пошла.
Лучше бы не ходила.

Вик был у себя — сидел, бледный и пьяный ( впервые в жизни я его видела пьяным), в старом ободранном кресле и некоторое время смотрел на меня совершенно бессмысленным взглядом.

- А, это ты, - наконец произнес он, - пришла.
- Пришла. Чего звал? Где Вика? - ответила я сухо.
- Звал...чего звал...нужно значит, вот и звал... - забормотал он, глядя на меня сухими и какими-то белыми глазами. Почему-то в них стоял ужас.
- Вик, - встревожилась я, - ты здоров? Что с тобой? И почему ты напился?
- Ты знала? - он меня совсем не слушал.
- Что знала?
- Ты знала?!
- Да что я должна была знать?
- Ты знала, ты не могла не знать, она тогда за тобой ушла и вернулась пьяная, она с тобой была?
- По-твоему, если кто-то пьян, то потому, что провел время со мной? - ледяным тоном осведомилась я.
- Что ж она одна пила?!
- Я не пью, и ты это прекрасно знаешь.
- Да, ты не пьешь, не пьешь, я знаю. А ты знала?
- О, боже, снова здорово! Что я знала?
- Про ребенка.
- Про какого? - я решила держаться до конца. Не желала я впутываться в их дела.
- Про нашего!
- У вас нет ребенка, ты что допился до галлюцинаций?
- Нет, - покорно согласился он, - но должен был появиться.
- В каком смысле?
- В том, что эта гадина была беременна! Она была беременна, понимаешь, от меня была беременна!
- Почему «была»?
- Потому что эта дрянь, не спросясь меня, сделала аборт! Вот какое право она имела делать аборт без моего согласия?!
- Слушай, но вы так ругались в последнее время, может быть, она думала, что ты хочешь ее бросить?
- Это она тебе сказала? - вдруг совершенно трезво спросил он.
- Нет, это просто догадка. Ведь вы черт знает что друг другу говорили, я вас такими никогда не видела раньше.
- Ругались, да. Потому что сколько можно так жить — нам под тридцать, а мы все, как студенты. Я хотел изменить что-нибудь.
- И потому рассказывал ей о своей новой пассии?
- Это она тебе сказала? Какая пассия — ребенок, девочка. Отец ее ко мне хорошо отнесся, пару раз пришлось к нему домой с бумагами съездить — он ногу вывихнул, ходить не мог. Я этой дурище своей и рассказал, как люди живут, а она в ревность ударилась.
- Значит, так рассказал.
- Как мог, так и рассказал. Мы больше десяти лет вместе, неужели я за это время не заслужил доверия? - он трезвел на глазах, в голосе его послышалась искренняя обида.
- А она решила, что за эти же десять лет надоела тебе.
- Вот дура, а! Ну, дурища, ну что она наделала, гадина, тварь!
- Перестань ругаться. Помиритесь и еще одного сделаете. Или не одного.
- Не сделаем, - глухо ответил он.
- Почему? Что за пессимизм?
- Потому что я ее убил.

Он произнес это так просто, так обыденно, что до меня не сразу дошло, что именно он сказал. Я вытаращилась на него, а он усмехнулся и промолвил:
- Что зенки вылупила? Не веришь? Убил. Случайно, правда, но убил. Да кто поверит, что случайно, - перебил он сам себя, - свидетелей не было. Убил и все.
- Кккаккк убббил? - я вдруг начала заикаться. - Кккогггддда?
- Да вот перед тем, как тебе позвонил. Убил, понял, что убил, и позвонил тебе.
- Зачем?
- Вот то-то — зачем! Затем, что не знаю, что с трупом делать.
- Ты что, совсем обалдел?! Я, по-твоему, знаю?!
- Слушай, я уже давно понял тебя. Я давно знаю, что ты вовсе не та дурочка, какой прикидываешься, что у тебя деловая хватка и самообладание — будь здоров. И только ты можешь мне помочь, больше мне не к кому идти.
- В полицию тебе нужно идти!
- Не хочу в полицию. Сидеть не хочу. Я ее случайно убил, за что мне сидеть? Она довела меня, я был в аффекте.
- Вот и скажи так в полиции.
- И кто же мне поверит? Говорю тебе, - одни мы были. Даже кошки дома не было — шлялась где-то.
- Не понимаю, как это можно случайно убить человека?
- Можно. Оказывается, можно.
- Как?
- Сейчас, подожди, - он потер лоб, - сейчас, вспомню. Все, как в тумане. Я пришел к ней — она лежит, белая и зареванная. Ну, спросил, в чем дело. Она не говорит. Смотрю - на простыне кровь. Я испугался, хотел «Скорую» вызвать — не позволила. «Я, - говорит, - аборт сделала, врач права не имел, подведу его». Я так в осадок и выпал. «Какой еще аборт,- спрашиваю», - ну, тут она мне все и выдала. Мне бы плюнуть и вызвать все же амбуланс, потом бы разобрались, но у меня, знаешь, в мозгах что-то щелкнуло, как будто. Я ее трясти стал и орать, что она дура, потом все потемнело, а потом смотрю — она лежит и не дышит, и все в крови, и я тоже. Ну, убежал к себе, душ принял, одежду в стиралку закинул и позвонил тебе.
- А когда ж ты напиться успел?
- Пока ты ехала.
- Так она там так и лежит? У себя?
- Так и лежит.
- Ну, ты идиот! С чего ты взял, что убил? Может быть, она сознание потеряла, а ты убежал, и она теперь кровью истекла!
- Может быть, - понуро ответил он, - я так испугался...
- Вызови амбуланс сейчас. Никто не докажет, что ты у нее уже побывал. Сколько времени прошло? Часа два?
- Три или чуть больше. Я не могу, я боюсь.
- Тогда вот что...давай, вали из дома куда-нибудь.
- Куда же я пойду?
- У тебя абонемент в тренажерный зал есть?
- Ну, есть.
- Вот туда и иди. Ты в какой ходишь — в торговом центре?
- Да.
- Отлично. Там всегда такая толпа, что никто не сможет точно сказать, когда ты пришел. А я вызову «скорую». Скажу, что пришла к подруге и застала ее в таком состоянии.
- Слушай, ты настоящий друг...мне так стыдно, что я все эти годы тебя идиоткой считал...
- Ладно, будет шанс — сквитаемся, убирайся отсюда, быстро!

И он ушел, а я отправилась к Вике.

Все было, как рассказал Вик. Вика, конечно, уже умерла, сделать ничего было нельзя.

Я вызвала амбуланс, причем, мне даже не пришлось притворяться, что я напугана и расстроена, потому что я была по-настоящему напугана и расстроена, вот что удивительно.

Медики приехали очень быстро и так же быстро увезли Вику, сказав, что результаты вскрытия будут известны завтра, а я осталась, чтобы обдумать, как мне быть дальше.

В квартире стоял тошнотворный запах, я открыла окно, и тут же в комнату с улицы запрыгнула кошка — видимо, она ходила гулять.
Не найдя хозяйки, кошка полезла ко мне, чтобы я ее погладила, и я подумала еще, что как же она теперь останется одна...и собака Вика тоже...видимо, придется мне на время забрать их к себе, а потом пристроить в приют, может быть, кто-нибудь захочет их взять.

Я равнодушна к животным, но мне не нравится, что они вечно попадают в неприятные ситуации из-за своей зависимости от людей.
И люди тоже вечно попадают в неприятные ситуации по той же причине, но люди все же могут быть хозяевами своей жизни, а бедные животные нет, поэтому мне их жалко.

Правда, Вику мне тоже жалко, хоть она, отчасти, сама виновата в том, что с ней случилось. Нельзя так зависеть от мужчины, нельзя верить книжным мифам, нельзя так себя не ценить.

Но собаку Вика мне было жальче, ведь ей теперь придется жить не дома, а в приюте, потому что я сейчас выйду на улицу и сделаю анонимный звонок в полицию. Я не стану дословно передавать рассказ Вика, просто скажу, что случайно увидела, как в окне по такому-то адресу мужчина тряс женщину, и хочу сообщить об этом, как и полагается законопослушной гражданке.

Полиция обязательно сопоставит мои слова со смертью Вики, и Вику вряд ли удастся избежать ее внимания.

Не то, чтобы я хотела его наказать, просто, если он останется на свободе, то не перестанет донимать меня своей персоной, а это мне абсолютно ни к чему.
Мне просто ничего другого не остается, чтобы защитить свою жизнь от его вторжения.
Единственный выход.
Другого нет.

09.03.2010
Израиль.