Я хочу кое-что объяснить. Мне это трудно дастся, но назвался груздем - полезай, куда следует. Гордиться тут, конечно, нечем, истина есть истина, хотя " что есть истина? ". Не была я героиней никогда. Не умела постоять ни за себя, ни за близких своих, ни за идею. Да, собственно, идей у меня никаких и не было. Хотелось жить интересно и приятно, в окружении интересных людей и верных друзей, и быть им тоже верным другом. Работа не только ради заработка, а так, чтобы совместить заработок с интересом, а еще лучше - с азартом к работе. Замуж я не собиралась, хотела жить одна, но любовь должна была присутствовать моей жизни обязательно. Влюбчива я всю жизнь была чрезмерно, а вот надолго ли хватало моих эмоций - вопрос другой. У меня перед глазами было несколько примеров женщин, живших без мужей и детей, в свое удовольствие. Очень мне их жизнь нравилась. Я себе тоже такую напредставляла - с небольшое уютной квартирой, книгами, моим порядком, моими вещами. А бороться, идти на баррикады - этого я в себе не находила, чего, правда стеснялась ужасно.
Мое поколение было испорчено идиотской детской литературой: повестями и романами о пионерах-героях, мифами и легендами об Отечественной войне, про которую мой отец, однажды, сказал, что он помнит иную войну, чем та, которую маршал Жуков описал в мемуарах. Я возразила, сказав, что у них и ракурс был разный,все-таки, есть разница, наверное, между видением маршала и капитана. Отец спорить со мной не стал, а зря. Кто-то должен был вовремя объяснить мне, где правда, а где официально состряпанные легенды. О довоенном времени я знала правду от бабушки, а война так и вошла в сознание великим мифом. Я не хочу обидеть ветеранов. В конце-концов, мой отец тоже был солдатом и был ранен в свои двадцать лет. Я имею в виду, что мифологизация войны была необходима для сокрытия бездарности, с которой вел ее Сталин, для оправдания огромного числа погибших.Завуалировать нужно было и тот факт, что никто не собирался заботиться о мирном населении. А потому и ввязывались дети в военные действия, потому и возник новый литературный жанр, призванный запудрить мозги молодым читателям. Витя Коробков, Валя Котик, Марат Казеев ( о нем я не читала ). Зоя Космодемьянская! Я, на полном серьезе, ставила себя на ее место и понимала, что не выдержала бы пыток и боли.
Мне было стыдно своей трусости, но из песни слов не выбросишь. Я боялась одна вечером ходить по улицам, и, если я проводила вечер у Капы, а это, чаще всего, и случалось - за исключение тех вечеров, когда я усиленно занималась - она всегда шла меня провожать, а потом спокойно возвращалась одна домой. Я на такие подвиги способна не была. Если и были в моем характере мужские черточки, то они проявлялись в других жизненных аспектах. Однажды мы гуляли с Капой вечером, а в руках ее был оранжевый том " Детской энциклопедии ", который я у нее брала, и теперь мы несли его назад к ней. Ну, и прицепился к нам какой-то идиот, и никак мы не могли от него отделаться, пока Капа не двинула его по голове книгой. Этот аргумент идиотом был понят, и он ушел в противоположную сторону, покачиваясь и ругаясь. Я стояла, обомлев и ожидая, что сейчас он вернется не один и мало нам не покажется. Капа развернула меня в нужном направлении и повела дальше. Никто за нами не гнался, но я очень нервничала, когда она пошла домой одна.
Где я никого и ничего не боялась, так это в школе. Там я была прима-балерина, бояться мне было некого и нечего. Но при этом я оставалась вполне законопослушной и почти не хулиганила, так, разве что, по мелочи. С уроков я не сбегала никогда, только дважды классу удалось уговорить меня сбежать из солидарности со всеми. Конечно, когда я только появилась в этой школе, меня даже бить хотели за отказы уходить с уроков. Устраивали разборки, на которых я каждый раз говорила, приблизительно, одно и то же, что не вижу необходимости сбегать с урока из-за того, что кто-то из класса пренебрегает бесплатным ( sic!) образованием и ленится делать уроки. Я ведь не ленюсь! Мне не интересно ходить в кино во время уроков, я и вечером сходить могу, мне не интересно болтаться по улицам, я по ним хожу достаточно и после уроков, а если кому-то что-то не понятно в уроках, милости прошу, пусть приходит ко мне домой - все объясню. Или на перемене - пожалуйста. А уходить не буду, хоть убейте совсем. Меня не убили, к моим закидонам привыкли, на переменах времени у меня не стало - я объясняла то кому-нибудь одному, то - целой компании, а уроки, особенно перед контрольными, за нашим большим обеденным столом со мной делала компания, иногда человек до восьми. Приготовив уроки, мы с удовольствием сжирали кастрюлю гречневой каши с молоком и запивали ее кефиром, который дядя и тетя получали на своих химических заводах, где они теряли здоровье в компании десятков тысяч других мам, пап, дядей и теть.
Нет, в школе все было хорошо. Народ понял, что у меня - принципы и смирился с этим, тем более, что я была отличница нетипичная, могла что-нибудь и не выучить, к чему-то относилась формально, нос не задирала, да и бедной была, что тоже работало на меня.
Учителей я не боялась, тем более. Чего их было бояться? Что они могли мне сделать? Я была гордостью школы, меня обижать было нельзя. Но воспитание брало свое, я испытывала почтение ко всем взослым, по умолчанию, а потому держалась с учителями очень вежливо, даже с теми, кого не слишком уважала. Ох, эта, априори, почтительность к старшим, сколько она напортит мне в жизни!
Дважды во время учебы в школе я проявила отвагу, за которую до сих пор себя уважаю, хотя, со стороны, наверное, это выглядит смешно - гордиться какими-то детскими подвигами, когда во взрослой жизни гордиться нечем. Но так уж человек устроен, что необходимо ему откуда-то черпать самоуважение, а иначе - как жить, воспитывать детей и смотреть в глаза другим людям?
Немного подвигов совершила я в жизни, вот и приходится бережно относиться к малейшим проявлениям в прошлом самостоятельности, уверенности в себе, порядочности и других, не менее уважаемых, качеств.
К нам в школу ежегодно приходили новые ребята: в девятые классы после восьмилетки. В один год пришла особенно яркая толпа, особенно, мальчики были хороши. И вот, двое из них - я назову их Коля и Гусь - что-то не поделили. Была назначена драка после уроков на школьном стадионе. Неправ был Гусь, драки захотел тоже он, но у Коли настроения драться не было абсолютно, и дело зависло без развития. Противники стояли лицами друг к другу, вяло переругивались. Все шло к тому, что они мирно разойдутся, и зрители стали потихоньку расползаться, но тут Колю кто-то позвал, он обернулся и оказался спиной к Гусю. Тот немедленно набросился на него, от неожиданности Коля упал, но быстро пришел в себя и отметелил Гуся по первое число, потому что был и спортивнее, и сильнее. Кроме того, он разозлился, да и чувство правоты придало ему сил. Словом, Гусь выглядел очень живописно, что его маме абсолютно не понравилось, она устроила скандал директрисе школы - и шарманка завертелась!Все это произошло в пятницу, в субботу Гуськина мать ругалась в учительской, а в воскресенье за мной пришла девчонка, жившая рядом со школой и заявила, что собирают срочное заседание школьного комитета комсомола, и я должна обязательно явиться. Случай был беспрецедентный! В воскресенье открыли школу ( тетя Маша, которая была настоящей хозяйкой нашей школы - и на дверях стояла, опоздавших не пускала, и за чистотой следила, и ночным сторожем была, - крайне недовольная, бренчала ключами и беседовала сама с собой о нарушении трудового законодательства), и заседание началось. Кворума, конечно, не было и в помине! Воскресенье все-таки, народ не сидел дома, да еще в хорошую погоду. Командовала всем директриса, из гневной речи которой стало ясно, что от нас требуется быстренько исключить Колю из комсомола. Мы опешили... За драку - из комсомола?! На моей памяти никого и никогда из комсомола не исключали, а тут вдруг такие драконовские меры. Мы, конечно, быстро поняли, откуда ветер дует - Гуськин папа был каким-то начальником, и мать намекнула на возможные неприятности, которые их семья сумеет устроить школе, в общем, и директрисе, в частности. Та и завибрировала. Тем более, что Коля был из обычной семьи, заступиться за него было некому.
Исключение из комсомола было страшной вещью. Можно было ставить крест на высшем образовании, хорошей работе... Волчий билет за детскую драку - слишком дорогая плата на всю жизнь.
Умолкнув, наша пастырьша выжидательно уставилась на нас. Народ реагировал вяло. Во-первых, никто не осуждал Колю за то, что он отлупил Гуську. Нечего было тому нарываться, да и повел Гуська себя не по-мужски, а на Кавказе с этим было строго, во всяком случае, в подростковой среде.Мы искренне не видели криминала в произошедшем. Зря Гусь втравил мать в эти дела, их полагалось решать без помощи родителей. Он только заработал дополнительные отрицательные очки.Я попыталась объяснить директрисе, что нет нужды раздувать чепуховый случай и превращать его в уголовное дело. Она разъяренно велела мне замолчать. Я отказалась, сказав, что незачем тогда было меня сюда тащить, а раз уж, оторвали от личных дел, то я буду говорить, что думаю, а думаю я, зачем это школе понадобилось портить парню судьбу, ведь его ни в один ВУЗ не примут. " Очень хорошо, - злорадно сказал этот кладезь педагогического мастерства, - это научит его не махать кулаками попусту." - " Он махал не попусту, Гусь его первый ударил " _ " Откуда это известно? " - " Да там толпа народу была " - " Все такие же хулиганы, как Коля " - " Да не хулиган он, нормальный парень " - " И это говоришь ты, отличница! Хорошие у тебя друзья! "
Мы с Колей не были друзьями, мы даже не здоровались. Чего бы это стал он здороваться с девчонкой, да еще - из младшего класса! Старшеклассники держались высокомерно с младшими.
Наша перепалка взбесила директрису, она сказала, что я обнаглела вконец, что пора, кажется, и мое дело рассмотреть пристальнее, может быть, беспокойство за свою судьбу утихомирит меня. Я даже растерялась. Учитывая, что ругалась с ней я одна, а остальные сидели, опустив глаза и не вмешиваясь, ожидая просто, когда можно будет уйти домой, легко было представить, что если она поставит вопрос о моем исключении, он пройдет без сучки и задоринки. Воспользовавшись моим замешательством, она велела комитету голосовать, и они...проголосовали, кроме меня и еще одной девочки, которая пришла в нашу школу вместе с Колиной компанией и дружила с ними всеми. Я пыталась остановить народ, но на меня не обратили внимания. Тогда я заявила, что голосование недействительно - кворума не было, да и утвердить его должно школьное собрание - устав я знала очень хорошо. " Утвердит,- ядовито пообещала директриса, - завтра же и соберем ". Когда мы вышли, у ворот торчал бледный Коля с друзьями. Он сразу по нашим лицам понял, что произошло, развернулся и пошел прочь. Мы рассказали остальным, как все прошло и решено было завтра на уроках провести агитацию против решения комитета. Я вызвалась рассказать все нашей Галине Васильевне, которая была старшей вожатой и отвечала за работу с комсомольцами.
Весь понедельник меня трясло, как при пляске святого Витта. Коля был в школе, ходил бледный и отрешенный. Гусь тоже не торжествовал. Ему уже рассказали, как ТЕПЕРЬ его будут бить - и никакая мать не поможет. Девочки презрительно на него смотрели, в буфете ему не дали купить пирожки - этот ябеда и маменькин сынок уже сто раз пожалел, что заварил такую бучу.
Мы поговорили с Галиной Васильевной. Она, конечно, не могла реагировать при нас так, как ей, может быть, и хотелось бы, но у нее особым образом засверкали очки, что всегда было признаком гнева, и мы это знали. Она ничего нам не сказала, только велела идти по классам, но мы поняли, что в стороне она не останется и нас не бросит на съедение директрисы и гуськиной матери.
В актовый зал набилось народу больше, чем, обычно, удавалось собрать на простые собрания. Командовала директриса, она возвышалась в президиуме и пыталась дирижировать, но секретарь комитета, извинившись, сказала, что есть регламент, и его нельзя нарушать, потому что тогда решение собрания не будет иметь силу. Директриса недовольно сдалась, и собрание началось.
Выступала мать Гуськи, директриса, демонстрировали гуськин синяк на морде и царапину на шее. Гусь стоял красный, в задних рядах кто-то засвистел, его выставили из зала и попросили комсомольцев высказываться. Я подняла руку,но слово дали какой-то девочке из седьмого класса. Она неделю назад получила комсомольский билет и очень хотела быть хорошей комсомолкой. Она стала рассказывать, как нехорошо драться, как это недостойно комсомольца, тогда ей кто-то крикнул, что она-то сама подралась с Танькой из-за сломанного карандаша, а другим почему нельзя. Зал заржал, и ораторша села. Я упорно держала руку поднятой, пока меня не " увидели " и не спросили, что я хочу сказать. Я ответила, что у меня вопрос по ведению собрания. Мне разрешили говорить, и я спросила,есть ли в уставе параграф, запрещающий выступление на собраниях членов комитета. Галина Васильевна, затаенно улыбаясь, ответила, что, конечно же, нет, и я получила слово. Это было победой - мы взяли собрание в свои руки и быстро всем объяснили, что ждет Колю, если его исключат, какой фальшивый комитет принял решение об исключении, что Коля действовал, защищиаясь, что виноват во всем Гусь, и наказывать надо его за подлость. Директриса пыталась согнать меня со сцены, но успеха в этом деле не поимела.
Я не стану подробно рассказывать, как директриса требовала что-то от Галины Васильевны, а та улыбалась и разводила руки, как бы растерянно и беспомощно, как зал радостно кинулся не слушаться взрослых, как решено было объявить простые выговоры обоим драчунам, хотя я пыталась впаять Гусю выговор с занесение в учетную карточку, но тут уж Галина Васильевна вмешалась и утихомирила меня. Ох, директриса и злилась, сделать же она ничего не могла.
Мать ухватила Гуся за руку и, шипя, уволокла домой, пообещав, что получит справку об увечьи сына и обратится в милицию. Из толпы кто-то крикнул : " Гусь, если она это сделает, на улице не появляйся! " В общем, все закончилось триумфом правды и справедливости, как ее понимали мы в свои пятнадцать-шестнадцать лет.
Через несколько дней я на перемене стояла в классе у окна, как вдруг в дверь заглянул парень из компании Коли. У него была фамилия, созвучная слову " балалайка ", и он ухаживал за одной красоткой из нашего класса, а я вечно ему мешала - начинала за спиной петь: " Тум-балалала, тум-балалала, тум-балалайка...", чем приводила его в неописуемое бешенство, а предъявить мне было нечего: что хочу, то и пою, а уж где я пою, вообще, не его дело.
Я не обратила внимания на него - опять, наверное, Светку ищет, но он пошел ко мне. Я решила, что наступил час расплаты за дразнилки и приняла боевую стойку, внутренне, конечно, но как же я была удивлена, когда он громко сказал: " Эй, всем слушать! Я тебя раньше считал заразой, а ты человек! "- и протянул мне руку. Я пожала эту руку с таким чувством, как если бы мне вручали орден. Все, кто был в классе, бросив свои дела, смотрели на нас. Парень пошел к выходу, но в дверях остановился и сказал, что если кто-то попытается меня обидеть, будет иметь дело с ним лично. Народ почтительно молчал.
Вы думаете, я перестала его дразнить, а он перестал на меня злиться? Ничуть не бывало. А вот Коля после этого собрания стал со мной здороваться.
Очень я горжусь этой историей. И можете надо мной смеяться.
Аким, harly & 
