В детстве я очень любила петь хором. Нет, наверное, правильнее написать " любила хоровое пение ". Все дело было в том, что я, имея хороший музыкальный слух, неправильно тонировала, была " гудком ". Бабушка даже расстраивалась: девочка из семьи, где все пели, отчаянно фальшивила и пищала почти ультразвуком. Но я любила петь! Так всегда бывает - мы любим делать не то, что у нас хорошо получается, а то, что выходит из рук вон... Когда поешь в хоре, не слышно - фальшивишь ты или нет. Но пение в хоре случалось реже, чем пела душа, и я научилась свистеть, чтобы компенсировать себе отсутствие возможности петь, и умею высвистеть даже сложные мелодии. Особенно хорошо у меня получаются танго, уж и не знаю, почему.
Но попеть мне все-таки удавалось. Тогда, вообще, много пели хором. Застолья сопровождались хоровым пением. В нашей семье, правда, это не было принято, но в гостях мне удавалось оторваться. Что петь, было не важно. Спокойненько я лет в семь пела у соседей на свадьбе их дочери знаменитого " Хас-Булата " - и ничего, выжила и выжили окружающие.
Но основным источником возможности попеть был, конечно, школьный хор. По-моему, я была единственным ребенком, который хотел и любил петь в школьном хоре. По крайней мере, в Батуми именно так и было. Там хор был обязаловкой, и все ходили на него только для того, чтобы избежать неприятностей. Кроме меня. Меня и брать-то в хор не хотели, но, видно, так удивились, увидев ребенока, тянущего руку, чтобы его тоже записали, что-таки да, записали! Входили в моду олимпиады детского творчества, и каждая приличная школа просто не имела права не выставить хор. Мы пели " Хотят ли русские войны " и какую-то песню со словами: " Играют вальс, выходят в круг вьетнамка и француз. Пожатье крепких юных рук скрепило из союз. Готовы юные сердца на всей Земле дружить. Мы верность миру до конца сумеем "...дальше не помню, а фантазия моя молчит почему-то, наверное, опять не моя тема. Это, конечно, авторы песни здорово придумали подружить именно вьетнамку и именно с французом. Тут никакая фантазия соперничать не сможет.
Совсем другое дело было в Сумгаите. Школа была домом родным, учителя лучшими друзьями, а петь в хоре вся школа хотела, и с репетиций никто не сбегал. Я вот иногда читаю, как народ костерит свои школы и искренне всех жалею. В каких же казематах им пришлось учиться, бедолагам! При том, что мы дружили с учителями, держали они нас в ежовых рукавицах и спуску не давали. Учили нас более, чем серьезно. Отметки получать было очень трудно. Дисциплина на уроках была железная, но все это выглядело правильно и по-человечески. Никто нас не оскорблял, не глумился. Я не преувеличиваю - такого мнения о нашей школе все, кто в ней учился, даже бывшие двоечники и второгодники - тогда еще оставляли на второй год, а не тащили за уши, чтобы выпихнуть в ПТУ.
Хор был частью школьной жизни. Вела его учительница пения Алла Ефимовна - крупная, полная и невероятно красивая женщина. Мы все ее обожали, а потому хор был маленькой наградой - возможностью подольше побыть в ее обществе. Даже почти взрослые дяденьки - парни из десятых и одиннадцатых классов - безропотно ходили на хор, хотя заставить их никто, конечно, не мог, а могли только попросить..
Пели мы три песни. Первой шла очень модная тогда песня " Бухенвальдский набат ", которую исполнял Муслим Магомаев...и мы, правда без его участия. На авансцену выходил огромный Юрка Кулик из одиннадцатого " Б " и начинал басом ( он стал профессиональным певцом, и я уверена, что участие в школьном хоре подтолкнуло его к этому выбору ) : " Люди мира, на минуту встаньте! " - тут вступали мы: " Слушайте, слушайте ! " - и снова один Юрка: " Гудит со всех сторон. Это раздется в Бухенвальде ," - и снова хор: " Колокольный звон, колокольный звон!" Эффект получался сильный. Взрослые, которые слушали нас, сидели с подозрительно красными глазами и делали вид, что соринка в глаз попала.
Следующим номером был хор половецких девушек из оперы " Князь Игорь ". Причем, чтобы мы лучше понимали, что мы поем, нас всем хором свозили в Баку в Оперный на " Князя Игоря ", поэтому даже дисканты-пятиклашки знали, кто оперу написал и о чем в ней поется. В хоре я запела вторым голосом, и это несказанно удивило и меня саму, и домашних.
Я до сих пор могу спеть этот шедевр оперной музыки. Если " Князь Игорь " - жемчужина русского оперного искусства ( а так оно и есть), то хор половецких девушек с половецкими плясками и арией самого Игоря - тот мягкий ненавязчивый блеск, который и делает жемчужину жемчужиной.
" Улетааай на-а крыльях веетраа ты-ы в край родной роднааая песня на-а-аша.Туда, где мы тебяааа свободно пе-ели, где-е было так привооольно нам с тобо-ою, " - это звенят первые голоса, и тут вступаем мы - вторые: " Там под знооойныым неееебоом негой воооздуух пооолоооон..." Мы поем, смотрим на дирижирующую Аллу Ефимовну, и мы счастливы - я-то уж точно.
Третим - главным - номером: " Деревья покрылись листвою зеленой, и птицы запели, и травы взошли. Весною весь мир отмечает рожденье великого сына великой земли,"- вот для этого вступления и нужны парни из одиннадцатого класса. Я их вижу, как сейчас - красавца в очках - Вовку Штейна, у меня с ним был коротенький романчик, даже, скорее, повестушка; сын главного архитектора города - Нюська Гаджиев, сын главного инженера проектного института Фариды Ибрагимбековой - Бекир, Юрка Кулик, Алеша Гуков, впоследствии профессиональный драматический актер ( тоже не без влияния школы). Они с постными и серьезными лицами поют всю эту галиматью, а мы подхватываем: " Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой - в горе, надежде и радости. Ленин в твоей судьбе, каждом прожитом дне, Ленин в тебе и во мне ". Последний образ мне как человеку пишущему непонятен, но я стараюсь не вдумываться, потому что тогда может всякое произойти, а срывать Алле Ефимовне спевку я не собираюсь.
Мы пели этот идиотизм очень серьезно, потому что знали - Ленин жив, и мы даже видели в своем городе.
Пели мы, пели и допелись до участия в заключительном концерте олимпиады, который должен был происходить в Оперном театре, и его должны были транслировать по телевидению.
Всей школой на электричке поехали в Баку, а там - колонной - пешком отправились к театру. Никакого неудобства мы при этом не испытывали. Нас то и дело возили куда-нибудь всем гамузом, и мы привыкли идти по проезжей части большой толпой.Учителя наши были людьми неугомонными, и мы отправлялись всей школой то на творческий вечер Рождественского, то на встречу с редколлегией журнала " Дружба народов ", потому что приехали Окуджава и Григорий Горин: они тогда был членами редколлегии. То удавалось по коллективной заявке достать билеты на концерт Джордже Марьяновича - да мало ли, куда еще нас возили! На выставку, посвященную освоению космоса, где можно было увидеть кусок лунного грунта - он гастролировал тогда по всей стране, этот камень, добытый Армстронгом.
Концерт мы отпели благополучно, родители потешили свое тщеславие, и теперь можно объяснить, почему мы так серьезно пели о Ленине, хотя с малых лет были заражены политическим цинизмом и неуважением к тому, что в Азербайджане считалось советской властью. Поскольку мы другого не знали, то питали неуважение к этой власти, в принципе.
Несколькими месяцами раньше проходила городская комсомольская конференция, и на нее - впервые в истории города - были приглашены комсомольцы-школьники. Произошло это с подачи новой заведующей отдела школьного комсомола - Светы Агниашвили. Мы ее уважали и любили, а поскольку наша школа была самой сильной в городе и вторая - в республике, то Света бывала у нас часто.
Конференция проходила в зале Дворца культуры завода Синтетического Каучука. Этот богатый завод был нашим шефом. Заводской ДК был самый большой в городе, а в нашей школе, благодаря шефам, танцы на вечерах происходили не под магнитофон, как в более бедных школах, но обязательно под ВИА, что приводило в исступление всю городскую молодежь, и все рвались на наши вечера. Шефы приглашали нас на свои вечера - в этот самый ДК, где распорядитель всегда начинал танцы вальсом и всегда - со мной: я думаю, потому, что была в зале самой тощей и легкой, и меня было нетрудно таскать по кругу. Правда, я и танцевала неплохо...
И вот, сидим мы на конференции, что-то слушаем, что-то - нет. Слушаем Свету, как она ругает городское начальство за то, что нас не держат за людей, а ведь мы тоже комсомольцы, слушаем нашу старшую вожатую - Галину Васильевну - которая и пионерами, и нами заведует. Хлопаем обеим, потом начинается игра в " слова ", морской бой и " меррики ". В " Маленьком принце " мальчик нарисовал шляпу и спросил взрослых, не страшно ли им. На вопрос, что может быть страшного в шляпе, он ответил, что это никакая не шляпа, а удав, проглотивший слона. Вот этот рисунок - " меррик ". Это было тогдашним писком - мы все время придумывали меррики, и у многих здорово получалось.
Сидим, конференция катится, как по рельсам, и вдруг от входных дверей в конце зала послышался какой-то шум, перешедший в крик, свист и дикие вопли. Все вскочили с мест, чтобы увидеть, что там происходит, и обнаружили, что по проходу между рядами идет...Ленин. В зале творилось нечто невообразимое. Народ орал, свистел, лез по креслам, чтобы потрогать " вождя " . Я сидела в кресле у прохода, и он, поравнявшись со мной, вдруг остановился, протянул мне руку и спросил: " Ну-с, как идет учеба? " - " Отлично ," - ответила я. " Молодец, молодец, это архиважно, стране нужны образованные люди," - картаво сказал " Ленин ", после чего влез на сцену и выдал знаменитую речь: " Учиться, учиться и учиться..." Да, это было событие!
Все разъяснилось очень просто. Всегда были актеры, игравшие роли вождей и членов правительства. В те времена Ленина играл артист Смирнов. По каким-то делам он приехал в Баку, и наши умные комсомольские начальники придумали пригласить его на конференцию.
Так что, когда мы серьезно выпевали: " Лееенииин вседа живоооой ", - мы не были голословны, мы знали: так оно и есть.

Посвящается Мириам из Белграда.

На территории батальона связи был клуб. Это не было особой редкостью, но и нельзя сказать, что во всех воинских частях были клубы. Например, у стоящих рядом зенитчиков не было, и кино крутили под открытым небом, а стул или табуретку приходилось приносить с собой. И аппарат был у них только один, а поэтому кино показывали по частям: после каждой части пленку перематывали, и это занимало столько времени, что не все дети и не все фильмы видели до конца - развлечение затягивалось до глубокой ночи, и маленькие прожигатели жизни просто засыпали. Особенно трудно складывалась судьба двухсерийных фильмов: тут даже не все взрослые досиживали. Поэтому к зенитчикам ходили только если у них крутили какой-нибудь особенно дефицитный фильм. Вместо журнала у них всегда бывал " Фитиль " - вот что обидно! А у связистов - редко, а ведь когда на экране начинал самовскрываться знаменитый ящик, в зале обязательно раздавались одобрительные крики, свист и аплодисменты. Всем хотелось чего-нибудь неформального!
Но все равно, у связистов было лучше: крыша над головой, стены защищают от ветра и дождя, фильмы идут ровно столько времени, сколько полагается, и можно не бояться, что опозоришься, заснув, как маленький.
Правда, была одна трудность. Долгое время кино было бесплатным и пускали всех. Потом что-то стукнуло в голову жене начштаба, а она была председателем женсовета, и детей в кино перестали пускать. Кроме детей старших офицеров. И вот представьте себе, этот дурак Вовка, сын начштаба, важно шел с родителями к клубу, а все остальные стояли у КПП, смотрели на него - кто с завистью, кто с ненавистью, а кто делал вид, что ему это - плюнуть и растереть. А этот гад еще потом ломался и не хотел рассказывать, о чем кино.
Солдаты, дневалившие на КПП, ребят считали социально-близкими и, в пику офицерам, а еще больше - начштабихе - пропускали их в клуб минут через пять после начала фильма. Это означало, что придется весь журнал томиться у проходной, не зная, обломится сегодня прикоснуться к прекрасному или придется идти домой несолоно хлебавши.
Но вот часовой мотал головой и говорил одно слово: " Пулей ". Детвора не заставляла просить себя дважды и неслась к клубу, вскакивала в незапертые двери и согнувшись пополам прошмыгивала к первому ряду, где никто из взрослых никогда не сидел, потому что экран был слишком близко, и тяжело было сидеть полтора часа, задрав голову.
Начштабиха мотивировала запрет на кино тем, что детей приходит слишком много, и для взрослых не остается мест, но это было мерзкое вранье, и все дети городка ее ненавидели, и ненависть эту перенесли на ее сыночка, который пошел в мамашу и был невероятно пакостным мальчишкой. Сам начштаба был ничего мужик, правда, дурак и пьяница, а потому он своей жене возражать боялся: она ему уже давно пригрозила, что пожалуется командующему, если что. Он ее боялся, и это доказывало его глупость. Мог бы сообразить, что жалоба генералу была невыгодна, прежде всего, самой вздорной бабе: полетело бы очередное звание, зарплата, да и перевести могли, в воспитательных целях, куда-нибудь подальше от моря, тепла и мандарин. Но мужик был глуп, и баба этим пользовалась вовсю.
Следующей попыткой не пустить детей в клуб были запертые двери. Перед сеансом стали ставить в дверях кого-нибудь из младших офицеров, и он запирал дверь, когда в зале гас свет. Не помогло. После журнала делали перерыв, чтобы опоздавшие могли занять свои места, и дверь оставалась незапертой. Дети опять проникали в зал, а толстая дура тряслась от злобы. Никто не мог понять, чего это она так ополчилась на детей. Только одна девочка догадывалась, но, конечно, помалкивала.
Девочка эта не была дочерью офицера. У нее вообще не было отца. То есть, когда-то он, конечно, был, но в описываемое время семья девочки состояла из нее самой, ее мамы, бабушки и маленького брата. У брата был другой отец, но он умер, и семья опять осталась без мужчины.
Мама у девочки была молодая и красивая, а жены старших офицеров были уже дамы в возрасте - хотя, конечно, слово " дамы " шло им, как одежда, которую они носили, пытаясь выглядеть, дамами, но все равно выглядели тетками- простолюдинками, напялившими на свои безразмерные зады слишком узкие юбки, а на головы водрузившие шляпки - чересчур высокие и нелепые. И на высоких каблуках они ходили, вряскорячку и согнув колени, - а тут молодая женщина живет без мужа, и дети откуда-то, ясно, что за птица!
Сначала пытались выселить семью девочки из городка под девизом, что нечего штатским делать на территории военной части. Но квартиру в городке маме девочки дали по распоряжению самого министра обороны, потому что мама работала в военной организации, и были они с бабушкой из семьи погибших фронтовиков, а отец девочки умер уже в мирное время, не дождавшись рождения дочери, потому что осколок немецкого снаряда, сидевший в нем, вдруг начал двигаться и дошел до сердца прежде, чем врачи успели что-нибудь сделать.
Маме, такой молодой и красивой, что даже после войны, которая оставила без мужей тысячи женщин, удалось дважды выйти замуж, явно не везло, потому что второй ее муж, инженер-строитель, погиб на стройке. С крана сорвался груз и придавил его, а начальство обставило все дело так, будто он нарушил технику безопасности, и молодая вдова с двумя малыми детьми на руках осталась без пенсии. А все произошло потому, что на кране работал человек без допуска, он неправильно чего-то там привязал, вот груз и сорвался. И это обязательно нужно было скрыть, а то начальник строительства пошел бы под суд.
Девочка была в курсе всех этих взрослых дел, потому что мама и бабушка обсуждали их при ней - а куда было деться в девятиметровой комнате, когда на улице шел дождь, и девочку нельзя было даже выпустить погулять?
Когда дело с выселением не выгорело, женсовет решил, что отныне в магазине Военторга можно будет делать покупки только семьям служащих офицеров. Тут подняли крик отставники, которые не понимали, с какой это стати они должны теперь за каждой буханкой хлеба ездить в город. Да даже если бы и приняли такое решение, чему бы оно помогло? Мама была секретарем управляющего Военторга, все завмаги перед ней заискивали, потому что от нее кое-что зависело, и Шота, который был завмагом в городке, ни за что не стал бы ссориться с ней.
Но офицерши, словно с цепи сорвались. Уже командиру батальона намекнул замполит городской комендатуры, что неплохо было бы приструнить излишне развоевавшихся бабенок. Все городское военное начальство знало молодую секретаршу военторга, как даму неприступную, а кое-кто убедился даже, что у нее рука, хоть и небольшая и изящная, но довольно увесистая., а потому скандал в глазах самого коменданта выглядел травлей, он собирался вмешаться и попросил замполита предупредить командира батальона, чтобы не наказывть из-за идиоток-баб хорошего офицера.
Майор выдал начштаба такую тираду с девятиэтажными матюками, что тот неделю не пил, а его жена несколько дней ходила в очках от солнца.
Но тут начался учебный год. Детей из всех военных городков возили в школу в крытых грузовиках со скамейками внутри. Эти грузовики все называли школьными машинами. Каждое день одна из мам дежурила и ездила с детьми в кузове, чтобы они хорошо себя вели, а в кабине с солдатом-шофером сидел дежурный офицер.
В одно прекрасное утро девочка с остальными детьми подошла к школьной машине и увидела, что дежурит начштабиха. При виде девочки та побагровела и запретила девочке садиться в машину. Ошеломленная девочка побежала домой жаловаться бабушке. Бабушка велела ей оставаться сегодня дома и куда-то ушла. Не было ее около получаса, а потом вдруг она приехала на " газике "
майора и велела девочке сесть в этот " газик " и ехать в школу. Шофер майора, старший сержант Запорожец, всю дорогу костерил дурных жинок, которые уже на детей кидаются, не смотрят, что сирота , и заступиться некому.
На следующий день девочка снова ехала в школу на школьной машине, причем бабушка сопровождала ее и всю дорогу сидела с каменным лицом, держа на руках маленького брата девочки и не отвечая на заискивающие попытки дежурной мамы, одной из членов женсовета,, поговорить о пустяках.
После школы девочка застала дома гостей - майора и коменданта города, с которым она была знакома уже несколько лет, с того самого лета перед первым классом, когда она попала под машину, у нее были перебиты ноги, но в детскую больницу мама отказалась ее поместить, и она лежала дома, а лечили ее в военном госпитале, где тогда работала бабушка. Раз в два дня приезжал " газик " коменданта, серьезный солдат осторожно брал девочку на руки и относил в машину, потом он нес ее в кабинет врача, а после перевязки ее отвозили домой. Несколько раз комендант приезжал справиться о ее здоровье, и они с девочкой даже слегка подружились, тем более, что женщина-хирург, военврач - полковник рассказала коменданту, что ребенок необычный - не плачет, не стонет, только теряет сознание, если становится слишком больно, а потому одна из медсестер всегда во время перевязок держит наготове нашатырный спирт. Комендант удивился такой силе духа в тщедушном теле ребенка и с тех пор проникся к девочке уважением.
Бабушка напоила мужчин чаем, и они ушли, заверив, что неприятностей больше не будет.
Казалось, что вот, наконец, и пришел конец глупой холодной войне, которую оголтелая баба вела, сама не зная и не понимая, зачем она это делает. Суть была не в ревности - она прекрасно понимала, что ее пьяница и матерщинник, грубый неотесанный мужлан - муж - никому, кроме нее самой, не нужен, а тем более, интеллигентной женщине, занятой выживанием с двумя детьми. Мать девочки разрывалась между работой за гроши, тяжелым бытом с колкой дров, тасканием ведер угля и воды, крошечным огородиком, который родил не столько зелень, сколько камни: участок был расположен на взгорке, и в земле было огромное количество булыжников , так что землю приходилось вскапывать киркой, а девочка, в обязанности которой входило выбирать с грядок эти булыжники, насыпала из них уже целую дорожку от калитки до крыльца. У бедной женщины даже в выходные свободного времени не было. Нужно было мыть полы, гладить одежду себе и детям, шить эту одежду - нет, не до флирта было ей, по судьбе которой война прокатилась танковым корпусом, как и по многим другим.
В неприязни офицерши подоплека была иная и более сложная, чем ревность. Это и осознание своей неполноценности, и злорадство плебейки, вырвавшейся " из грязи в князи ", по отношению к обнищавшей " аристократии ", и зависть стареющей бабы к молодости и свежести.
Что бы ни двигало ею, но войну она продолжила. Ход был предпринят гениальный в своей простоте. Отныне за кино нужно было платить деньги.
Надо отметить, что клуб этот имел статус солдатского клуба, содержался на деньги армии и с кинопрокатом расплачивалась армия. На каком основании решили сделать клуб платным - никто не понял. Куда и кому шли деньги за кино, тоже было непонятно. Но удар был расчитан точно - денег на кино у ребятни не было. Раз в неделю еще родители соглашались выдать какие-то копейки , но не чаще.
Девочка любила кино, тем более, что в полузакрытом мире захолустного военного городка это было единственное окно в другую жизнь. Денег на кино она просить не могла: она понимала, в каком постоянном безденежье находится семья , и было стыдно просить деньги на развлечения, когда их и на хлеб-то не всегда хватало. Потянулись тусклые недели, без разрядки, без пауз и возможности отвлечься от однообразия родных просторов.
Однажды стало известно, что привезли югославский фильм " Последнего выпуска не будет. " Фильм этот никто не смотрел, югославское кино было редкостью, и девочке вдруг ужасно захотелось попасть на него. Впервые в жизни она попросила у матери денег. Денег дома не было ни копейки. И впервые в жизни девочка не промолчала в ответ на отказ, не ушла в свою комнату читать, чем она, обычно, спасалась от жизненных неурядиц, а сказала маме, что очень бы хотела пойти в кино, и села с недовольным выражением лица у матери на виду. На предложение пойти почитать или погулять, ответила, что ей не хочется, и продолжала сидеть, явно нервируя мать.
Позже мать говорила, что она и сама не понимает, почему это вдруг она пошла на поводу у девочки. Детей в этой семье воспитывали сурово, и капризничать не разрешали. Но тут, видно, в матери что-то сломалось. Собственно, ребенок не был виноват, что она плохо справлялась с жизнью и не могла обеспечить дочери элементарные радости, необходимые в ее возрасте. Молча ушла она куда-то, а вернувшись, протянула девочке те копейки, которые стоил билет в клуб.
Через полтора часа девочка вернулась домой в неузнаваемом виде. Она плакала, и плакала давно. Лицо было распухшим от слез, глаза почти не видели. Объяснить что бы то ни было, она не могла - только заикалась и начинала рыдать еще сильнее. Бабушка напоила ее валерьянкой и уложила в постель, но девочка долго еще не могла заснуть - всхлипывала, вздрагивала, начинала плакать с новой силой. Мать решила выяснить, что произошло, но никто из соседей ничего не знал: сеанс прошел, как обычно, ничего странного не было.
У девочки начался жар и открылась рвота, и продолжалось это все три дня. Всю жизнь потом она будет таким образом реагировать на сильное волнение. Через три дня она, наконец, смогла объяснить родителям, что с ней было.Виной всему оказался фильм.
Сюжет его был таков: в маленьком сербском городке две гимназии - женская и мужская. Обе гимназии готовятся к выпускным экзаменам и балу. На фоне этой подготовки разворачивается роман между мальчиком и девочкой - выпускниками. Идет обычная жизнь, но накануне бала в городок входят гитлеровские войска. Отдан приказ всем мужчинам и мальчикам собраться на городской площади. Их выстраивают в шеренгу, и офицер идет вдоль мальчишеского строя, рукой проверяя, кто из парней уже бреется. В фильме был еще один персонаж - мальчишка, который страшно хотел быстрее повзрослеть.Именно в тот день он стащил у старшего брата бритву и побрился.
Следом за офицером идут два солдата и каждого парня, на которого указывает офицер, вытаскивают из строя в сторону. Туда же попадает и главный герой фильма, и девочка, стоящая в толпе женщин, которых тоже согнали на площадь,
пытается пробраться к нему, но солдаты ее не пускают. Затем толпу взрослых мужчин и бреющихся ребят строят в колонну и ведут за город. Пацан, побрившийся в первый раз, идет между отцом и старшим братом. Женщины пытаются пойти за мужчинами, но им не дают солдаты, оцепившие площадь. Колонна мужчин подходит к вырытому рву, и автоматчики начинают стрелять. Когда все убиты, они закидывают ров землей и уезжают из городка. Наступает вечер. Земля над братской могилой шевелится, из нее выбирается главный герой. У него перебиты ноги, и он ползет на руках в сторону леса.
Плакать девочка начала , когда офицер пошел вдоль ряда мальчишек, проверяя, кто уже может считаться взрослым. И она, и ее сверстники были воспитаны на фильмах о войне, и сразу поняли, куда дело клонится. Но еще была надежда, что подоспеют партизаны, что все будет хорошо, как это, обычно, бывало в отечественном кино. Но хорошо не стало. Впервые она смотрела фильм, в котором враг побеждал безоговорочно и безнадежно. Девочек в фильме увозили в грузовиках, и ясно было, что в этом городке жизнь возродится не скоро.
Враг побеждал, хотя жители городка были обычными людьми, не монстрами, заслужившими наказание. Враг побеждал, и никто не пришел к бедным людям на помощь именно в тот, самый страшный момент в их жизни.
Мама и бабушка не могли понять, почему именно этот фильм так потряс девочку: во всех фильмах о кино погибали и мучались люди. Она же не умела им объяснить, что во всех других фильмах обязательно было присутсвие возмездия -
рано или поздно налетали советские войска или партизаны...Это был первый фильм, в котором мирные жители были показаны брошенными на произвол жестокого врага.
И, странным образом, этот фильм пересекся с неприятными событиями последнего времени. Масштабы, конечно, были несопоставимы: в одном случае - жизнь и смерть, а в другом - посещение кино. Но стало ясно, что слабый и беззащитный всегда слаб и беззащитен, жестокий и наглый победит любыми способами, а вот настигнет ли его справедливое возмездие - это большой вопрос.

В моем детстве то, что сейчас называют красивым заграничным словом " шансон ", называли попросту блатняком. Блатные песни были, ну, ооочень популярны. Их знали и пели все. Причем, это не были стилизации, которыми баловался Владимир Семенович Высоцкий, народ пел песни настоящей тюрьмы и все еще действующих лагерей.
К моей семье тема лагерей имеет самое непосредственное отношение. Мой дед - отец отца - был расстрелян в тридцать седьмом, а бабушка оказалась в лагере в Коми. Мой муж служил в войсках МВД, и как раз, в Коми, только на тридцать лет позже. Но при встрече им - мужу и бабушке - нашлось, что вспомнить: она, чуть ли не в том же лагере сидела , который он охранял. Бабушка была врачом, и я подпрыгнула просто, когда Василий Аксенов в одном из интервью рассказал, что после окончания школы родители посоветовали ему идти в медицинский, потому что врачи в лагере лучше всех выживают. В случае моей бабушки это оказалось просто химически чистой правдой.
Не было, наверное, в Союзе семьи без лагерного или тюремного опыта. Мне и самой едва не пришлось...Но это в другое время и другом месте.
Кто в наше время не знал: " Когда фонарики качаются ночные, и на улицу опасно выходить, я из пивной иду и никого не жду, я никого уж не сумею полюбить "?
Или: " Па тундре, па железной дароге, где мчится поезд Воркута- Ленинград.."
Интересно то, что поезда такого не было. Ехали до Котласа, а оттуда - в Воркуту. Или из Москвы тоже можно было попасть в Воркуту, да и этот единственный поезд ходил полупустой, в отличие от эшелонов с зэками.
У моей подруги были магнитофонные записи блатных песенок в исполнении актеров - Тихонова и Рыбникова, например. " Приглашен был к тетушке я на день рождения, собрались мы с женушкой как-то в воскресение. Тетушка, как правило, каждый год рождается, вся родня у тетушки выпить собирается." И припев: " Улица, улица, улица широкая, до чего ж ты, улица, стала кривобокая!"
" На Дерибасовской открылася пивная. Там собиралась вся компания блатная..."
" Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела, и в летнем парке музыка играла. И было мне тогда еще совсем немного лет, но дел успел наделать я немало..."
" Как на Дерибасовской угол Ришельевской в десять часов вечера разнеслася весть: а как у старой бабушке ( именно с таким произношением), у бабушке-старушке четверо налетчиков а отобрали честь...Гоп, стоп, перетоп, бабушка здорова..."
Не отставала от всех и моя бабушка. Некоторые песни я узнала от нее.
" Возьмите шаль вы мою продайте, мово милова вы мне отдайте. Ах, шарабан мой, американка, а я девчонка, да шарлатанка. Прощайте, други, я уезжаю.Кому я должен, я всем прощаю. Ах, шарабан мой, дутые шины! Идешь на дело - бери машину. Я - гимназистка шестого класса. Пью самогонку заместо кваса. Ах, шарабан мой, американка..."
Бабушка рассказывала, что во время гражданской войны пели о Колчаке: " Мундир французский, сапог английский, погон японский - правитель омский. Ах, шарабан мой...".
Еще она пела: " Гоп со смыком - это буду я. Вы послушайте, товарищи-друзья: ремеслом я выбрал кражу, из тюрьмы я не вылажу , и тюрьма скучает без меня."
Я уж не говорю о Мурке - знаменитой и гениальной. " Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая, здравствуй, до свиданья и прощай. Ты зашухерила всю нашу малину, так теперь маслину ( пулю) получай ".
Сколько уже говорено-переговорено о блатняке! Кто-нибудь знает, почему он так трогает душу? Я не говорю о песнях современной тюрьмы, если они существуют. Я имею в виду старые, классические образцы. Гениальную программу сделал Эдуард Успенский, очень жаль, что ее больше нет на телевидении. Российское радио в Израиле мне поймать не удалось.
Гениальный спектакль сделал Марк Розовский - поклон ему глубокий за это! Жаль, что " Песни коммуналки " не показали по ТВ. " Песни нашего двора " я записала на видео и время от времени смотрю-слушаю, восторг не проходит и не становится меньше.
Да, блатные песенки...Что они навевают? Я вижу: бабушка месит тесто для пышек и поет : "...но дел успел наделать я немало. Брал ночью скок за скоком, а наутро для тебя бросал хрусты налево и направо. А ты меня любила и часто говорила: " Житье блатное хуже, чем отрава ". Не обязательно это. Могла быть и ария Сильвы, или Марицы, но лучше всего я запомнила именно эти песенки. Было спокойно и тепло. Я рисовала рядом с бабушкой и знала, что вот, скоро будут пышки и ячменный кофе с молоком, но без пенок, потому что бабушка обязательно процедит молоко через ситечко, она знает, что я не терплю пенок, и так будет всегда, пока жива моя бабушка, а жива она будет вечно.

" Журавлей " пел, конечно же, великий Лещенко. Я нашла текст:

Здесь под небом чужим я как гость нежеланный
Слышу крик журавлей, улетающих в даль
Сердцу больно в груди видеть птиц караваны
В дорогие края провожаю их я

Пронесутся они мимо скорбных распятий
Мимо старых церквей и больших городов
А вернутся они им раскроют объятья
Дорогие края и отчизна моя

Дождь и осень, туман, непогода и слякоть
Вид усталых людей мне они унесли
Ах как сердце болит, сердцу хочется плакать
Перестаньте рыдать надо мной журавли

Вот всё ближе они, я всё громче рыдаю
Словно скорбную весть они мне принесли
Так откуда же вы, из какого же края
Возвратились сюда на ночлег журавли

Но не быть чудесам - журавлём я не буду
Здесь под небом чужим, остаюсь навсегда
Так летите ж быстрей на мою Украину
Передайте привет журавли от меня
Журавли мой привет передайте прощальный
Украине-земле и родной стороне.

Обещают, что по этой ссылке можно скачать. Еще не пробовала - качаю " Бесаме Мучо " в исполнении Романова. Это будет уже одиннадцатый вариант. Хочу собрать все четыреста.

http://www.maxtkhor.narod.ru/pesni.htm

http://maxtkhor.narod.ru/pesni.htm

Ссылка не получается рабочей - придется набирать. Вот почему эти ссылки работают через раз? Ведь на Романова получилась!

Я решила выснить, что за глюк всплыл в моей памяти под названием " Глеб Романов". Не глюк, как оказалось. Был такой киноактер, и он, в самом деле пел " Домино ". Даже скачать эту песню можно! Какая у меня хорошая память, однако!

http://proekt-wms.narod.ru/zvezd/gromanov.htm

СВЯЩЕННАЯ ИСТОРИЯ ( перевод с иврита)..
Подарок от израильского инета.

В начале сотворил Господь небо и землю.
И земля была плодородна и полна салата зелёного, и капусты красной, и всяких овощей полезных, и вели Адам и Ева здоровый образ жизни.

И сотворил Сатана сыр копчённый, и бублики, и мороженое со взбитыми сливками и предложил Адаму.
И ел Адам. И ела Ева, и прибавили оба три килограмма.

И создал Бог йогурт полезный, чтобы могла Ева сберечь фигуру.
И сказал Бог: овощами растущими в моём саду утоляйте голод!

И создал Сатана котлеты и кебабы, и шварму, и ел Адам, и ела Ева, и пришлось им расстегнуть ремни, и уровень холестерола в их крови поднялся до небес.

И создал бог картошку - сытную, но полезную, и Сатана взял картошку, нарезал мелко и пожарил и назвал чипсами.
И ел Адам. И ела Ева, и у обоих появилось пузо.

И тогда Бог создал кроссовки, чтобы могли дети его заниматся спортом и не полнеть.
А Дъявол создал телевизор с пультом.
И уселись Адам и Ева у телевизора, и растолстели и заработали инфаркт.

Глубоко вздохнув, Бог создал операции.

Рассмеялся Дъявол и создал больничные кассы.

Дядя - младший брат мамы - женился на азербайджанке. Хотя называть ее азербайджанкой было бы не совсем корректно, потому что в ее роду были и украинцы, и армяне, и - даже - один татарин затесался. Но она считала себя азербайджанкой, а по-моему, глубоко не просвещенному в национальном вопросе, мнению, национальность - это не более чем самоидентификация личности. Вот не существует национальностей - считаю я. Речь может идти о расовой принадлежности, с этим не сделать ничего, а вот национальность...Я, например, лет до одиннадцати вообще национальности не имела. Жила себе, не задумываясь, хотя на Кавказе трудно было жить, не задумываясь о национальном вопросе. Когда вокруг тебя клубятся дети с разбросом в фамилиях от Беркович до Маслов и от Сураханян до Бараташвили, трудно не задаться вопросом, в чем, собственно дело, почему так. Тем более, если и твоя собственная фамилия тоже ...не Иванова, знаете ли.
Прозрение, как это водится, произошло внезапно и не без помощи бабушки, а вернее, только благодаря ей.
Я вернулась домой в крайнем раздражении, и она поинтересовалась, в чем, собственно, дело. Я ответила, что Вовка, этот ЖИД, жидится дать на велосипеде покататься. Бабушка разгневалась. " И почему же это он жид?"- спросила она ледяным тоном. Но я в своем раздражении не обратила на ее тон внимания и возмущенно проорала: " Он велосипед не дал! " Тогда бабушка спросила меня, а кто я, как я думаю. И, не дождавшись ответа, объяснила, что это за слово - " жид ", какой смысл придали ему антисемиты, что у меня все - и мой отец, и мой дед - отец мамы - все евреи, только она, бабушка, наполовину хохлушка - наполовину полька, а значит, я славянка только на одну четверть ( " ...ты же хорошо знаешь дроби - посчитай сама..."), а в остальном я самая настоящая еврейка, а потому произносить слово " жид " в его ругательном смысле я просто ни имею права, тем более, что я ведь девочка из интеллигентной семьи, не то что это русское быдло - Вовка, его папаша, начштаба, пьяница и матерщинник, и его маман - деревенская " нюшка ". В этой тираде моей, обычно доброжелательной, бабушки, конечно, просквозило ее шляхетство и неприязнь " белой " к " красным ", из-за которых так непоправимо изменилась жизнь.
А у меня словно пелена с глаз спала! Ведь бабушка часто рассказывала о довоенной жизни в Киеве, и в этих рассказах ясно было, что жила моя семья среди евреев. Постоянным рефреном шли упоминания о том, как евреи тянутся к образованию, какие хорошие - еврейские матери - маме мешугаит ( так произносила бабка ), как хорошо всегда учились дети из еврейских семей, какой умный был мой отец, и я, конечно своей ненормальной тягой к учебе, пошла в него. Я любила форшмак, курицу и колбасу, и бабка говорила мне, что я - " еврейская натура ", потому что евреи любят всю эту еду. Я слушала и не слышала. Но вот пелена упала, и мгновенно произошла моя самоидентификация как еврейки. Бабушку результат ее тирады несколько озадачил и озаботил, и она приложила все усилия, чтобы мое новое самосознание не выпирало слишком и не будоражило неприязнь к евреям, которая дремала - до поры, до времени ( как она справедливо подозревала) - в окружающих меня людях.
Мою правоту в этом вопросе мне доказывает еще и то, что один мой брат - абсолютный язычник, а сестра и другой брат - православные христиане, крещеные и крестившие своих детей. Вот и получается, что во всей семье я одна - еврейка, потому что только я захотела ею быть.
Так и жена дяди - захотела считаться азербайджанкой и была ею.
Она была очень красива - тонкое лицо, нос с легкой горбинкой, огромные глазища и вьющиеся волосы. Конечно, она нравилась мужчинам, но большого опыта у нее не было, потому что поженились они с дядькой чуть ли не в младенческом возрасте - ему было года двадцать два, а ей едва исполнилось восемнадцать. Правда, в школьные годы у нее был безумный роман с одноклассником - армянином по имени Говард. Он был красив, обаятелен, нравился женщинам любого возраста ( свидетельствую об этом, потому что и сама на него запала, когда познакомилась, а была я тогда - уже не эмбрион, но еще не человек ). Роман этот ушел в прошлое, но, видно, Говард что-то помнил, потому что не женился и иногда появлялся в нашем доме.
В это время в Баку появилась новая звезда - молодой, очень молодой, красивый и талантливый певец Муслим Магомаев.
Вижу, как он стоит - в черной рубахе и черных брюках: ноги расставлены, правая вытянутая рука описывает полукруг. " Люди мира на минуту встаньте! Слышите, слышите, гудит со всех сторон - это раздается в Бухенвальде колокольный звон, колокольный звон! "
Сильная, конечно, была песня, но молодежь "тащилась ", как сказали бы сейчас, от твистов в его исполнении.
Твист завоевывал СССР, и никакие запреты не могли остановить нас - мы танцевали твист! " Еду дорогой - конца не видно ей. Еду дорогой - везу я юных фей, но, словно сто чертей, а не девушек везу я в машине своей! Ей-ей-ей, хали-гали, ей-ей-ей, хали-галь..." - это пел Мусик. А еще: " Арно Бабаджанян, слова...не помню, чьи..." Королева красоты" , исполняет Муслим Магомаев " - и:
" В переулках бродит лето, солнце льется прямо с крыш. В потоках солнечного света у киоска ты стоишь. Пестрят обложками журналы, на них с восторгом смотришь ты - ты в журнале увидала королеву красоты..." И так далее...Это ведь тоже твист! Как только Бабаджаняну удалось его продвинуть - не понимаю.
И Говард, и Мусик принадлежали к бакинской золотой молодежи. Золотая молодежь в Баку - это было нечто иное, чем в других точках Земли. Это не были дети богатых родителей, или дети республиканского начальства, хотя кое-кто из них тоже входил в ту или иную компанию. Бакинцы всегда отличались умением красиво пожить и любовью к хорошей жизни, а где брались деньги и как они зарабатывались, не интересовало никого. А хоть бы и на заводе в три смены! Или у папы-профессора в кошельке. Я была маленькой тогда, ни к одной компании пристать не успела, потому что на следующий день после выпускного вечера уехала, как оказалось, навсегда. Это моя особенность - уезжаю на время, которое превращается в " навсегда "( не могу похвастаться, что эта особенность приносит мне счастье). Но из рассказов старших я поняла, что нужно было быть чем-то интересным, чтобы в такую компанию попасть.
Говард был заводилой, душой любого сборища, любимец женщин, Мусик - набирающий известность певец. Ясное дело, они попали в одну тусовку, а там у них началось соперничество из-за девицы. Она, вроде бы была с Мусиком, но Говард сказал, что отобьет и - отбил. Естественно, у них с Магомаевым началась вражда. Девица ни за что не желала вернуться к певцу, а Говард всячески его изводил: увидев на улице, начинал вопить: " А я одной тобой любуюсь, и сама не знаешь ты, что красотой затмишь любую королеву красоты. А я иду тебе навстречу, и я несу тебе цветы, как единственной на свете королеве красоты ", - и дергаться в твисте. Муслим зеленел, рвался в драку, но верные друзья не пускали его, и Говард торжествовал.
Эти развлечения продолжались недолго. Вскоре Муслим уехал на учебу в " Ла Скала", а потом и вовсе перебрался в Москву, где женился на очаровательной женщине и хорошей оперной певице - Тамаре Синявской, и совсем другая пошла у него жизнь.
Говарда я больше никогда не видела.Дядя погиб в дорожной аварии, тетя умерла молодой - у нее с детства было больное сердце, ей даже дважды делали операцию у Амосова. Связь времен распалась, как распалась и страна, в которой мы так беспечно существовали ( или молодые беспечны везде?). Не у кого спросить: " А как оно было на самом деле?", - никто не ответит.
Но я иногда вспоминаю девицу, из-за которой два молодых красавца так не любили друг друга. Интересно, жалела она о своем опрометчивом отказе Муслиму, когда видела его - успешного и знаменитого - на экране своего телевизора, а иногда даже и с такой же известной и знаменитой женой-красавицей? Или же чувство к Говарду было для нее важнее любого успеха и денег? Если, конечно, так бывает в нашем мире.
Но ушли все, и ответ на это мое недоумение я не получу никогда.

Я, к сожалению, росла и взрослела. Другой город уже видел меня на своих улицах, другой говор раздавался вокруг меня, другая музыка.
Каждый день с трех до четырех часов пополудни, окна квартир, в которых жили азербайджанцы, распахивались, и город отдавался на растерзание мугаму. Мугам - это азербайджанская любовная песня, которую пели в сопровождении бубна - бубнач и пел, - струнного инструмента по имени кяманча и кларнета или гобоя - я всегда их путаю. Певец держал бубен возле лица, так сказать, перпендикулярно к себе. Бубен служил резонатором, изменявшим характер звука. Сначала шел проигрыш, потом певец начинал петь, а музыканты лишь изредка вставляли мелодические фразы в паузы между строчками песни, когда и сам бубнач постукивал пальцами по бубну. Звучало это для русского уха приблизительно так: " Аааааааааааааааааа, милааааааааааааааааяаааааааааааааааааа, когда увидел тебяааааааааа, закипела моя крооооооооооооовь, ум помутился мооооооооооооооооой, жизнь без тебяааааааааааа не милаааааааааааааааааааа, любовь мояааааааааааааааааааа " . Пытка эта продолжалась час и называлась красиво " Муhаммат сааты " - " Час мугама ".Очень надеюсь, что не напутала в азербайджанском, все-таки, давно я нахожусь вне языковой среды, не грех и забыть что-то.
Однажды, уже взрослой замужней дамой, я с мужем ехала из Баку в Сумгаит. На автобус, как водится, была очередь отметавшая любые надежды попасть домой до конца месяца, и мы решили ехать на такси. В дороге - вот именно! - нас застал " Муhаммат сааты ", и водила, тут же припадочно закатил глаза и начал отстукивать ритм на руле.Было лето, и было жарко. Очень жарко. Пейзаж вокруг был вполне лунным, потому что полуостров Апшерон - это зона сухих степей и полупустынь, а дикая растительность представлена колючками и перекати-полем. Холмы, холмы, холмы...Как в Израиле, честное слово! Все выбелено ослепительным солнечным светом. Над полотном шоссе колеблется марево. А над всем этим пустынным антуражем несется : " Ааааааааааааааааааааа, потерял яяяяяяяяяяяяяя радость своюууууууууууууууууу, где ее найдуууууууууууууууу? ". Я, по уже образовавшейся привычке, вздохнула было,но вдруг поняла, что музыка эта меня почему-то не раздражает. Она необыкновенно гармонично вписалась и в эту дикую жару, и в белесые краски, безумное солнце, холмы и пески. И я поняла, как не к месту высокомерны бываем мы, европейцы, начиная сходу судить то, что нам незнакомо и непонятно, и понятно не может быть, по определению. Эта музыка родилась под мерную поступь верблюда, когда караван шел и раскачивал певца над раскаленными песками под раскаленным небом. И не было на многие километры вокруг ничего, за что мог бы зацепиться взгляд, и пространство гасило звуки, и песня звучала слабо и напевно среди великой тишины пустыни.
А в городе, в переплетении стен и улиц, шуме и гаме, тесноте и застроенности песня начинала метаться меж домами, отскакивала от стен из ракушечника, врывалась в тесные квартирки и билась, не в силах вынестись на простор...
Ха, какой резонанс получался! Потому и резала слух эта музыка и превращалась в мучение и пытку.
Нет-нет, я не стала любительницей мугама. Удовольствие от него я получила тогда, в такси, первый и единственный раз. Но что-то важное я поняла, что-то о народе, среди которого я жила, который оставался чужим, но менее непонятным и непонятым.

МУЗЫКА КОНЦЕРТ.

Сперва смычки, качаясь вразнобой,
как бы, проткнуть пытаются кулисы,
и скрипки - хаотической гурьбой -
все невпопад. На ярмарке актрисы.
Как будто чаек стая слезы льет
над мелким морем ямы оркестровой,
как будто свадьба пьяная зовет
паромщика, что спит под лодкой новой.
Но вот спокойный строгий силуэт,
на музыкальный инструмент похожий,
прошел меж музыкантами, и свет
мгновенно стал спокойнее и строже.
Все лица собрались и, глядя в такт
позывам рук, подавшим знаки с кручи,
колонной четкой, чуя каждый шаг,
пошел на приступ звуков строй могучий.
Затем на сцене вихри завились,
на зал подуло теплым нотным ветром,
смычки, все разом, дружно поднялись
в одном порыве радостно-бессмертном.
Под шквалом звуков закачался зал,
огнем подвесок полыхнули люстры.
В пустом фойе зеркальный ряд сиял,
чего-то ждали неподвижно бюсты...
Гудел и вился звуков дружный рой,
неслись сердца пронзенные навстречу:
литавры, распаленные игрой,
зал расстреляли медною картечью.

Рыдали люстры и роняли в зал
мельчайших радуг яркие соцветья...

На небе сидя, старый бог рыдал,
поскольку дарит музыка бессмертье.

Музыки вокруг меня в те годы было мало. Радио было редкостью, патефоны - тем более. У нас был немецкий патефон, военный трофей моего дяди. Но у патефона лопнула пружина, а выбросить его бабушка не разрешала: дядя, ее старший сын, умер от ран, и патефон был единственной вещью, оставшейся после него. Имелась и коробочка для иголок, на которой была знаменитая картинка " Голос его хозяина " - пес, сидящий перед граммофоном. Иголок в ней уже не было, бабушка держала в ней топленое козье сало, которым натирала меня во время простуд. Не один год синий чемоданчик патефона кочевал с нами , но потом все-таки сгинул, не знаю, когда и куда.
Музыки было мало, и звучала она всегда в отдалении: то от правления совхоза, где на деревянном столбе висел серебряный громкоговоритель, от двора кого-нибудь из соседей, где проходил " хлеб-соль ", и мужские голоса слажено пели что-то мужественное, но нежное - знаменитое грузинское многоголосье - а потом начинал бухать барабан, и это означало, что гости пустились в пляс
Мимо нашего двора медленно текли похоронные процессии. Плачущие люди в черном или с черными повязками на рукавах шли неверными походками за старательно дующим в трубы и выдувающим из них всегда одну и ту же мелодию духовым оркестром. Я уже знала, что это " Траурный марш " Шопена, я знала, что есть Шопен.
Теоретически я была даже подкована. Семья бабушки была очень музыкальной. Один из ее дядей пел в Киевской Опере, другого году в тринадцатом пригласили в Штаты руководить хором, и назад в Россию он уже не вернулся.
Бабушка в молодости была весьма легкомысленной особой. Каждый вечер они с дедом оставляли детей на домработницу, а сами усвистывали развлекаться - в оперетту, оперу. Цирк бабка тоже любила, а вот драматическое искусство ее не трогало, равно как и симфоническая музыка.
Она знала наизусть все оперетты Кальмана и умела спеть основные арии из тогдашнего оперного репертуара. Так что я была знакома с музыкой на уровне " мне Абрамович по телефону напел ", но слушать ее выпадало нечасто.
Совсем другого рода музыкальные пристрастия были у мамы. К началу войны ей было неполных четырнадцать лет, и юность прошла в оккупированном Майкопе, куда моя семья в последний момент успела выскочить из Киева.Учебу после войны она не продолжила, вкусы имела самые простые, и когда я слышала: " Что стоишь, качаясь, тонкая рябина, головой склонившись до самого тына,"- я знала, что мама моет пол в нашей единственной комнате. Были еще " каким ты был, таким остался..." - и - " значит ты пришла, моя любовь" - все довоенный киношный материал.
А еще был концерт ансамбля Советской Армии на городском стадионе и " Вася-Василек ", " Смуглянка ", и моя любимая в то время - " Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян ".
Ну, и конечно, музыка была в кино. "Пять минут, пять минут ", " ...девчонку без адреса всюду ищу..." - " Отчего ты мне не встретилась, юная, нежная..."
А в городе народ жил побогаче, там в квартирах пело радио и даже водились кое у кого радиолы, а потому из открытых окон неслось: " Ландыши, ландыши - светлого мая привет, Мишка, Мишка, где твоя улыбка, подмосковные вечера ".
На родительских собраниях в школе мы давали нашим мамам концерт. Папы на собрания не ходили - не было принято. На одном из собраний мы решили спеть модную тогда песню " Тишина ". Дело было вечером, уже темнело, но почему-то свет в классе никто не включил. Мы начали петь, и наши мамы стали петь вместе с нами. Как сейчас, вижу я: сумерки, в классной комнате за партами сидят женщины в шляпках-"менингитках ", платьях с подкладными плечами, в ажурных коротких перчатках, перед доской стоит шеренга детей и все они поют: " Ночью за окном метель метель - белый бесконечный снег. Ты живешь за тридевять земель, ты не вспоминаешь обо мне. Знаю, даже писем не пришлешь - память больше не нужна. По ночному городу идет тишина ".
Дорого бы заплатила, чтобы узнать, где теперь те ребята, с которыми я стояла тогда у доски и пела совершенно неподходящую, с точки зрения формальной педагогики, песню. Помнят ли они тот вечер? Отозвался ли он когда-нибудь в их жизни или канул в Лету, не оставив даже кругов на воде? Если так, то почему я не могу забыть ни этот класс, ни своих одноклассников, ни наших мам, с которыми мы были так близки в минуты общего пения, как , может быть, никогда больше в жизни.?

Меня всегда удивляло, какие мелочи влияют на нашу память. Иной раз, незначительное слово рядом стоящего человека, жест прохожего на улице, вид закатного - рассветного - полдневного неба способны запустить процесс воспоминаний, и всплывают такие факты и моменты, которые, казалось, навсегда были похоронены напластованиями более поздних событий. Невозможно перечислить все - мелкие и крупные - явления в нашей жизни, которые влияют на нашу память - запахи, звуки, музыка...
...Я еще очень маленькая. Гуляю одна на нашей тихой загородной улице - почему-то других детей нет, хотя - воскресенье, Пасха, теплый день. Я знаю, что пасха - это праздник, но мы его не отмечаем, потому что бабушка - безбожница. Это тем более странно, что она из духовной семьи: ее дед был протоиереем ( до сих пор не знаю, что это за сан), все ее дяди учились в духовной семинарии, а один даже стал архидиаконом в домашней церкви Аничкова Дворца - резиденции царицы-матери. Еще один дядя был сельским священиком, за что и убили его красные вместе с женой - зарубили шашками на пороге их дома. А вот бабушка - безбожница, и всегда ею была. Хулиганила на уроках Закона Божьего, задавала батюшке, преподавателю, такие вопросы, что он только руками разводил, а классная дама шла пятнами, и: " Госпожа Яворская, покиньте классную комнату, пожалуйста. Стыдитесь, взрослая барышня, из хорошей семьи, а задаете отцу имярек неприличные вопросы! " Бабушка - книксен и - в коридор, на волю. Ну, потом-то, конечно неприятные разборки с родителями, но характер брал свое, и каверзные вопросы повторялись.
Я так хорошо все это себе представляю потому, что бабушка, вместо сказок, рассказывала мне истории из своей жизни - и не по одному разу.
И вот - Пасха, у всех соседей на столах куличи и крашеные яйца, и кексы в виде лежащего барашка. Этих барашков пекли в специальных формах, которые можно было купить на базаре у кустарей. Я знала, что кекс этот не столько вкусный, как красивый, но каждый год приставала к бабушке, чтобы она его испекла. Просьбы мои оставались без внимания, хотя несколько яиц бабушка красила, чтобы я могла выйти на улицу с красным или зеленым яичком и " стукнуться " с кем-нибудь из соседской ребятни. Я не выигрывала никогда!
Смешно! Власть боролась-боролась с религией, а вокруг меня всегда жили люди, в той или иной степени соблюдавшие обряды. Даже в студенческом общежитии были девчонки, которые, не смущаясь и не скрываясь, красили яйца на общей кухне.
Но до студенческого общежития я еще не дожила, а гуляю себе в байковом платье и резиновых сапогах, потому что недавно прошел дождь, и земля еще не просохла
А надо мной, над тишиной захолустной пригородной улицы поет мужской голос: " Домино, домино, будь веселой, не надо печали. Домино, домино, нет счастливее нас в этом зале..." Кто это пел? Был такой певец - Глеб Романов - или это часть другого воспоминания? Сначала певец говорил что-то, вроде: " Этот вальс я услышал случайно в Берлине...мелодия запала в сердце...надеюсь и вы не останетесь равнодушными..." А потом: " Видишь, я с тобой, друг любимый мой! Домино, домино..."
Я знаю, откуда слышна эта песня. В соседнем доме живет квартирантка тетя Рая, а у нее есть патефон и вот эта самая пластинка. Всего у нее две пластинки, и тетя Рая в выходные дни слушала попеременно то одну, то другую. Вторая - это: " Здесь, под небом чужим, непогода и слякоть. Слышу крик журавлей, улетающих в даль. Сердце бьется сильней, и так хочется плакать. Улетайте скорей та-та-та журавли ". А это кто пел?
Уж и не знаю теперь, что говорили, вернее пели, эти ресторанные песенки моей маленькой душе. Хотя и сейчас они трогают меня, особенно крамольные " Журавли ". Признаюсь в этом спокойно, потому что музыкальный вкус имею неплохой, ну, а ностальгические пристрастия ( можно сказать: " Ностальгия по времени "? ) находятся вне зоны интеллекта.
Слабость к этим песенкам подвигла меня на отчаянный поступок - в другое время я ни за что не решилась бы на него - я отправилась к тете Рае. Замечательно то, что она не удивилась, а принялась меня угощать куличом и дешевыми конфетами. Кулич я никогда не любила , и не ем до сих пор, конфеты я такие - карамель с начинкой из повидла - в рот не брала, но из вежливости угощение приняла, правда попросила разрешения съесть его позже.
Моя просьба еще раз завести патефон нашла самый живой отклик у тети Раи, и опять над воскресным днем поплыло: " Домино, домино, я, как гость нежеланный..."
Вернувшись домой с добычей, я получила выговор за то, что хожу по чужим домам - еще решат, что меня дома не кормят. Бабушка высказалась в том смысле, что если ей придется хотя бы еще один раз услышать это проклятое домино, ее можно будет хоронить, благо кладбище рядом. Она не знала, что это концерт по моей заявке, а я не стала унижаться объяснениями с людьми, не понимающими красоты.










.

Вздыхает море чуть слышно, томно,
мерцает сонно.
Луна, пьянея, свой плащ уронит -
он в море тонет.
Пляж развалился, песок сияет
и остывает.
А запах рыбы и запах нефти
не знают смерти.
Звенят цикады. Сухие травы -
макет оправы.
Скелет скалы в ней висит отвесно
и берег тесный.
Все это: берег, луна и звуки -
июля трюки.
Он их покажет. Он нас поманит.
Он нас обманет.
Спасибо скажем в вагоне тряском
ему за сказку.

Из зеркального блеска полдня
мой двойняшка глазел на меня.
Я ему показала язык -
тем же самым ответил двойник.
Он, конечно, не " он ", а " она "!
В доме я целый день не одна:
мой двойник сторожит каждый шаг.
Не пойму: мне он друг или враг?
Нет, - " она " - я ошиблась опять.
Может сходим с тобой погулять?
Что ж ты в зеркале молча висишь -
на меня все глядишь и глядишь?
Я навеки в зеркальном плену...
Ты меня отпускаешь одну
пошататься в ненастье и зной,
но неслышно крадешься за мной
и везде, где висят зеркала, - тут как тут,
где бы я ни была.
Надо мной пролетают года.
Я добыча зеркал. Навсегда.

Приятель прислал мне на e-mail:

"Сказка о шахматном турнире.
Однажды детское агентство ООН ЮНЭСКО решило организовать Честный Шахматный
Турнир в пользу детей Африки между чемпионом мира Гарри Каспаровым и вором в
законе по кличке Ахмед, отбывающим наказание на зоне. В лагерном клубе
собрались лучшие спортивные журналисты всех стран мира, в голубом вертолете
ЮНЭСКО прилетел Беспристрастный Европейский Судья, на мраморной доске были
расставлены фигуры в виде солдатиков миротворческих сил ООН и матч начался.

Гарри Кимовичу досталось право первого хода, и белая пешка в голубой каске
шагнула с поля E2 на E4. Ход Ахмеда не заставил себя долго ждать: процедив
через зубы ”Хуля ты мне тут солдатиков перестваляешь” он схватил белую
каспаровскую пешку и швырнул ее в стоящее рядом мусорное ведро. Удивленный
таким поворотом событий Каспаров посмотрел на Беспристрастного Европейского
Судью.

- Произвольно снимать фигуры с поля не дозволяется правилами игры – сказал
Судья. - Такое поведение только вредить представителям заключенных и ни на
йоту не приближает их к победе в матче. Делайте ваш ход, Гарри Кимович.

Удовлетворенный высказыванием Каспаров было потянулся за пешкой, лежащей в
мусорнице, но тут судья закричал:

- Стоп! Что Вы собираетесь делать?

- Как что? Поставить фигуру на место!

- Гарри Кимович, Вам ли не знать, что в правилах нигде не написано, что
можно доставать фигуры из мусорницы и ставить их на поле. Даже если ваш
партнер – заключенный, который позволяет себе нарушить правила, это еще не
означает, что Вы, чемпион, можете делать то же самое. Бороться с нарушениями
правил можно только в рамках правил.

Тяжело вздохнув, Каспаров опустил фигуру обратно в мусорницу, немного
подумал и сделал новый ход. Но как только он переставил очередную фигуру,
Ахмед схватил ее с поля и кинул ее прямо в лицо Каспарову, добавив при этом
”Слыш, еще раз солдатика двинешь я тебе его в жопу засуну”. Беспристрастный
Европейский Судья, конечно, уже раскрыл рот, чтобы сделать Ахмеду замечание
и напомнить, что подобное поведение только идет во вред его же, Ахмедову,
делу, но тут Каспаров схватил брошенную фигурку, и запустил ее обратно в
Ахмеда.

- Что вы делаете?!! – закричал судья. – Вы, чемпион, гений шахматной мысли,
не можете одолеть убогого уголовника с тремя классами образования, не
прибегая к нарушениям правил?! Разве в правилах написано, что можно кидаться
фигурами? От уголовника, конечно, такое ожидать еще было можно, но не от Вас
же! Играйте по честному и не уподобляйтесь! Я предлагаю Вам сейчас же в
качестве жеста доброй воли сделать такой ход, который привел бы к честной и
справедливой ничьей.

Каспаров покорно взялся за фигуру, но в это время Ахмед под столом стукнул
его ногой прямо в пах, и чемпион выронил фигуру прямо на доску.

- ВЗЯЛСЯ – ХОДИ! – строго сказал Беспристрастный Европейский Судья. – Гарри
Кимович, разве вы не слышали о таком правиле? Если вы еще раз нарушите
правила, я буду вынужден наложить на вас санкции! Вы, наверное, решили, что
вы с вашим соперником – равноправные соперники. Вы – чемпион, и он, ничего,
кроме тюремной баланды в своей жизни не видевший. Он, конечно, тоже не
подарочек, но нарушать международные правила (даже в ответ на такое глубоко
неприемлемое поведение) – это отнюдь не путь в борьбе за честную и
справедливую игру, каковой должна быть любая игра по эгидой ООН.

Эта увлекательная игра продолжается до сих пор. Во всем мире люди застыли и
у экранов своих телевизоров и ждут, чем же закончится этот занимательнейший
матч между обычным необразованным зэком и надменным, злым, напыщенным
чемпионом, не способным выиграть эту игру по-честному, не прибегая к грубым
нарушениям правил. Всем интересно, все увлечены, все довольны. Не довольны
только некоторые отдельные спортивные журналисты, которые отбились от
группы, шлялись по зоне и совали свой нос куда не следует. Их поймали зэки и
теперь насилуют их по кругу в большом бараке. Хотя, даже многим из этих
журналистов этот процесс уже начал нравиться"
Орфография не моя, я только цитирую. Но текст понятен всем и с ошибками в орфографии.

У miriam-2004 прочла стихи на незнакомом славянском языке, небычайно музыкальные, хоть и не вполне понятные. Вот как откликнулись во мне эти стихи:

Ты слышишь музыку стиха?
Стихая, слово канет в вечность...
Какая милая беспечность -
писать, покуда ночь тиха!
В спиралях света ночь глуха.
Устало фонари мерцают,
рассвета ждут и знать не знают
обузы сладкого греха
услышать музыку стиха.

Стихии спят, объяты ночью.
Увидишь утром ты воочью,
как ветер гонит столб песка,
собою занавесив небо,
и не поймешь, где быль, где небыль.
Дика пустыня и лиха.

Ну, а покуда ночь, тиха,
прохладой веет мне в окошко.
Мурлычет кошка, понарошку
меня не слыша - мол, глуха!
Звенят рулады петуха
из-за соседского забора,
и это значит - утро скоро...

Заснуть мешает тень греха -
простая музыка стиха.

Я решила, что пора уже " толкнуться " на " Доброго человека из Сезуана ". Попасть было трудно, но как можно жить, не посмотрев этот спектакль?! Во-первых, это Таганка, во-вторых, играет Высоцкий и, наконец, в- третьих, это все ж таки Брехт, а не - кто автор одиозных " Сталеваров"? Не упомню уже: не Гельман ли? Решение посмотреть тот или иной спектакль означало, что я уже, практически, почти в зале театра. Оставался пустяк - оказаться там на самом деле.
В час "Ч" я торчала возле театра - билетов, как водится, не было. Нехорошее подозрение, что, кажется, моему везению пришел конец, замаячило в глубинах моего подсознания. Легкая тень паники уже наползала краем на меня, как вдруг из театра вышел молодой мужик и направился ко мне. Выглядел он так, как в те времена выглядели все интеллигентные мужики, имевшие отношение к гуманитарной сфере и следившие за своей внешностью и модой - брюки-клеш из хорошей ткани, облегающаяя рубашка с длинным воротником, заграничный галстук, башмаки на " платформе ", длинные вьющиеся волосы и висячие усы в компании длинных бакенбард. Хорошо выглядел, но был мне окончательно и бесповоротно незнаком. Вроде бы прошел мимо меня в театр, и я его спросила о лишнем билете...Кажется, он даже не ответил...А модник, тем временем уже стоял возле меня и протягивал мне контрамарку. Я глупо спросила: " Это мне? " Он без улыбки кивнул и ушел назад в театр. Ошеломленно я последовала туда же. Мне повезло найти свободное место во втором ряду, и рядом было даже еще одно свободное кресло. Меня возмутило это отношение людей, которые имели возможность достать билеты, не пришли, а кто-то так и не попал на вожделенный спектакль.
Я не буду рассказывать о спектакле: все и так знают, что он был хорош. Сегодня другая тема.
Моими соседями оказались люди, выглядевшие, по меньшей мере, странно для Таганки: он был высок, грузен, имел вид то ли завтрестом, то ли профсоюзного деятеля средней руки... Какая-то средняя власть, одним словом. Она была такой, какими были все дамы в той среде: тоже крупная, " в теле ", с яркой помадой, красными камнями на пальцах и в ушах, с " халой " из пергидрольных волос на голове и в костюме " джерси ", которые стоили дорого и заменяли деньгам вкус.
Зачем они пришли сюда, неясно: было видно, что они томятся и скучают, что им непонятно происходящее на сцене, и что они сидят только потому, что неловко было протискиваться через весь ряд, а потом уходить через весь зал. Они маялись и страшно мешали смотреть - крутились, как дети, меняли то и дело позы, зевали и шумно вздыхали.
После антракта мое место оказалось занято: опоздавшие зрители спустились с галерки на свои законные насесты.
Пришлось мне с толпой таких же бесправных зрителей ( которые, на самом-то деле, были главными зрителями Таганки, потому что шли на любые трудности и неудобства ради любимого театра и любимого Любимова) смотреть из конца зала, стоя в проходе между двумя частями бельэтажа. В какой-то момент оказалось, что Летчик-Высоцкий должен был пройти на сцену именно по тому проходу, где стояла я. Вдруг послышался голос: " Товарищи, позвольте пройти " - мы шарахнулись, и Он прошел мимо с гитарой в руках.
Очередь в гардероб я пережидала в фойе, где опять увидела номенклатурную пару. Они рассматривали портреты в компании...Фарады. Тогда он еще не снимался ни в кино, ни на телевидении, и был известен только зрителям Таганки.
Теперь появление " хозяев " на празднике жизни, какими были все спектакли Любимова, разъяснилось. Явно от мужика зависело что-то, что было необходимо Фараде для жизни: может быть, участок для дачи, а может быть говяжья вырезка до конца дней. Неважно, что нужно было достать, платить нужно было все равно, и приглашение в театр, о котором много говорили и в который невозможно было попасть, было платой за услугу.
Что же это было за время и что это была за страна, в которой артист, художник был поставлен в такие условия, что вынужден был помешать своему зрителю попасть в театр ради машины щебенки или куска копченой колбасы?"

Конструктор поседел,пока придумал это
(заказчик был суров и срок короткий дал):
зима,потом весна,ну,а потом уж лето
и осени опал,когда весь лист опал.

Люблю зимой в тепле квартиры и дивана
смотреть в окно на снег.В стакане крепкий чай.
Чудесный мягкий свет.Я будто бы в нирване.
Не выйду на мороз я даже невзначай.

Но вот весны скандал согнал зиму-старуху.
Все трубы прорвало – чихают и текут.
Я не люблю весны разгульную разруху,
но я смиренно жду – быть может,подметут.

Конечно подметут!Вот лето на пороге
с охапками цветов.Смотри,какой загар!
Как любят по траве гулять босые ноги!
Малина,пенье птиц и грозы – чудный дар.

Но лето унеслось.Я становлюсь построже.
Спокойно я теперь сумею говорить.
Что было – то прошло,и то теперь дороже,
что в данный краткий миг мне суждено любить.

Я в данный миг навек о лете забываю
(покуда вновь оно не явится ко мне).
Не помню я весну и о зиме не знаю.
Я стихла не одна – природа вся во сне.

Мне осень по душе.Она придет неслышно.
Изысканный наряд из охры HAUTE COUTURE.
Покой и тишина.В лесах барокко пышно
пирует напоказ для суетных натур.

Своих духов флакон нежадною рукою
нам осень подарит.Пусть голову кружат
и запах жухлых трав,и морось над рекою,
и палого листа спиртовый аромат.

Да только жаль,что срок отпущен ей недолгий.
Уже помят костюм и краски потерял.
И кашляет зима-старуха на пороге,
и с дерева на снег последний лист упал.

Еще леса не облетели,
еще высоки небеса.
Еще в листве зеленой трели
выводят птичьи голоса,
и лето длится, длится...
Волны шипят и тают на песке,
сады и пляжи солнца полны,
но все висит на волоске:
светясь, летает паутина,
и ночью зябко от росы -
чуть потускневшая картина
слегка потрепанной красы.
Стук топора в лесу меж сосен,
струй дождевых обильный сноп:
то, дровосек и плотник, осень
для лета, плача, строит гроб.

Канкан с коньяком, с канканом коньяк...
Все будет потом, все будет не так.
Все будто во сне, все будет в ночи.
Прижмемся тесней - давай помолчим.
Ах, жизни шантан, бордель, кабаре!
Эх, - вечный обман: январь во дворе.
Налей мне коньяк: пускай унесет
меня в кавардак от вечных забот.
Мы спляшем канкан, болтая ногой.
Разбился стакан...Прости, дорогой.

.Школу я окончила с медалью.Я запланировала это еще в пятилетнем возрасте. Медаль предполагалась золотая. Планы свои я строила не без участия взрослых - то и дело бабушка говорила, что я окончу школу с золотой медалью, буду учиться на журфаке МГУ и стану журналистом-международником. Я так поверила в эту сказку про советскую Золушку, что стала работать над ее воплощением в жизнь. Но планов моих громадье потерпело фиаско. Жизнь не замедлила вмешаться в мои действия, причем использовала мою любимую учительницу, на которую я, мистическим образом, была похожа даже внешне и которую называла и считала своей духовной матерью. " Мама " влепила мне четыре за выпускное сочинение, причем по абсолютно вздорному поводу.
Надо сказать, что ограничений в нашей детской жизни было чрезмерное количество. Одним из них был цвет чернил, который допускался в школе. Только фиолетовые чернила могли подтвердить, что я пишу лучшие сочинения в истории школы и в городе и что бог наградил меня врожденной грамотностью. За безукоризненный текст, написанный чернилами крамольного цвета, ставили заниженную, как при наличии ошибок, отметку. Сами взрослые, видно желая доказать себе и окружающим, что они уже, в самом деле, взрослые, и диктат школы на них больше не распространяется, писали чернилами самых фривольных расцветок, которые только могли найти. Это меня и погубило.
Дело в том, что моей мечтой была китайская авторучка с золотым пером. Ручки эти были писком тогдашней моды, стоили, по тогдашним меркам, дорого, - десятую часть минимальной зарплаты - и были для меня недосягаемой мечтой.
А у тетки моей такая ручка была! И тетушка, желая помочь мне получить пятерку, которая мною все равно уже была заработана годами каторжного труда на ниве получения знаний, принесла мне свою ручку, но посоветовала вымыть ее, как следует. Тетушка тоже вовсю доказывала свою взрослость и фиолетовыми чернилами не пользовалась категорически.
Вечер перед экзаменом прошел у меня весьма увлекательно и насыщенно: я эту проклятую ручку отмывала от разноцветных наслоений. На срезе они, наверное, выглядели, как обнажение осадочных пород. Я извела десятки литров горячей воды, мыло и соду, и ручка начала писать фиолетово.
Сочинение было написано. Но свою законную пятерку я за него не получила, а получила ненавистную четверку, которую я и за отметку-то никогда не считала, так как, по моему мнению, получать приличному человеку полагалось только пятерки, а работа, сделанная на четыре - это халтура и пораженчество.
Оценку мне снизили - правильно, Сигизмунд! - за цвет чернил. Бог ее знает, эту дурную ручку, что ей пришло в золотую голову, только на экзамене она стала писать синим цветом, а я в творческом экстазе этого не заметила.
Удар мне был нанесен сокрушительный! Выпускные экзамены только-только начались, медаль была необходима, как воздух, в конце-концов, я всю свою недолгую жизнь шла к золотой медали, и вдруг такое - на основном письменном экзамене так срезаться! И за что?! Учительница моя сама понимала, что получилась неловкость, и фальшиво- бодро успокаивала меня тем, что я ведь все равно раздумала идти на журфак, а в техническом вузе отметка по русскому не имеет значения. Она заискивала передо мной при этом!
Как я могла ей объяснить, что медаль для меня была не только гарантией поступления в вуз, но - прежде всего - наградой за труд и упорство, признание моих человеческих качеств и оценка моего интеллекта, который я сама себе выстроила, как выстроила и всю себя? Это была моя Нобелевская премия за выживание в невозможных условиях, и она уплывала от меня, и не по моей вине, а потому что меня предал самый уважаемый мной человек . Предательство ее было таким наивно-открытым, настолько его не пытались замаскировать каким-нибудь красивым словесным камуфляжем, что я только смотрела молча, как она егозит, и не могла ни ответить, ни заплакать, ни убить себя.
Нет, я не слишком хвастаюсь своим умом. Я была очень умной девочкой. Даже те взрослые, которые понимали, что перед ними умный ребенок, не понимали - насколько.
Мне сразу стало ясно, что двигало моей названной матерью.
В те времена была принята практика перепроверки медальных письменных работ в Министерстве Просвещения. Касалось это только союзных республик: школам России доверяли больше. Особенно придирчиво перепроверяли учителей в Закавказье: ведь если даже диплом врача можно было купить, то какие проблемы могли возникнуть с выдачей медали не умеющему читать, но имеющему богатого и влиятельного отца, выпускнику? Вот и отправлялись работы сначала в ГорОНО, а потом в Баку, в министерство. Причем, понизить оценку в министерстве могли, а повысить - нет.
Если школу ловили на завышеннии оценок, мало не было никому. Вот моя гуру и струсила, вот и решила подстраховаться, не задумываясь ни на секунду, какие последствия это может иметь для меня.
А может быть, я не права? Может быть, она мучилась, прежде чем решилась дать мне оплеуху? Ведь понять, конечно, можно. Даже мы еще не были очень уж смелыми, а поколение наших родителей было напугано так, что все жили со страхом в копчике даже тогда, когда схоронили зверя, вселившего в них этот страх.

Эта четверка что-то убила во мне. До нее я жила и училась с азартом охотника, от которого никогда не уходила дичь. Все было так ясно и просто: я буду бешено учиться, становиться все умнее и профессиональнее, и в один прекрасный день прочту Нобелевскую лекцию. Наивно? Но ведь это внушали мне с детства - учись, честно работай - и получишь все. Не могла я не быть наивной: книжность моя тоже работала на это представление о жизни.
А жизнь оказалась дамой со своеобразным чувством юмора! И я поняла, что, в действительности, мы ничего не добиваемся, не зарабатываем и не заслуживаем. Мы только получаем. Если мы будем вести себя правильно, то нам что-нибудь дадут,..если захотят дать.
Что-то сломалось во мне. И не нужно говорить, что я оказалась слабой духом. Бывают потери, при которых никакая сила духа не помогает.
Я потеряла веру в ценность труда, ума и целеустремленности.Ужасно, что лишила меня этой веры, этой невинности, именно учительница литературы, которая на своих уроках внушала нам эту веру. Разве этого не достаточно, чтобы дрогнуть? Я - дрогнула.
Моих родителей поведение литераторши взбесило. Они всегда без восторга относились к нашей дружбе - ревновали, я думаю. То, что она натворила, только утвердило их в дурном к ней отношении.
Но истинную ярость они испытали, когда стало известно, что в минпросе поведением школы остались недовольны. " Что за глупые придирки, - якобы, сказали там, - вы зарубили талантливой девочке золотую медаль". Этот выговор получил огласку, потому что один из бывших учителей нашей школы работал тогда уже в минпросе, был не согласен с оценкой и даже поссорился из-за нее с моей учительницей, хотя были они давними и близкими друзьями. Он пытался склонить министерство к нарушению инструкции, но его " не поняли ".
Пощечина, полученная мною, была тем унизительнее, что к финишу вышла еще одна девчонка из моего класса, и ее работу тоже рассматривали в министерстве.
Сам факт, что девица эта оказалась в числе претендентов на медаль, не делал чести советской педагогике. Эта моя одноклассница была фантастической дурой и не менее фантастической зубрилой. Она умудрялась выучивать все уроки наизусть! В нашем классе был вид спорта: следить по учебнику за ее ответом. Она молотила текст слово в слово, осечки не было ни разу. Конечно, такая память - феномен в своем роде, но умного человека, интеллектуала, ученого делает не память, вернее, не только память, не только способность удерживать в голове огромное количество информации. Есть некая неуловимая субстанция, отличающая просто способного человека от человека талантливого. В этой девочке не было даже субстанции способностей. Учителя кривились и морщились, скрипели и кряхтели, но вынуждены были ставить ей пятерки. Та же литераторша, оправдываясь за поставленную зубрилке пятерку, говорила: " А что можно сделать? Она выучила наизусть учебник и написала это в сочинении! За что снижать отметку? ГорОНО не поймет! " Я была унижена дважды: мою работу не только оценили не по достоинству, но - ниже, чем заведомую халтуру. Пощечина стала плевком в лицо.
Надо ли говорить, что я по школьным учебникам не училась с девятого класса. Я даже не знала, что в них написано. К концу учебного года страницы оставались склеенными. В ход шли учебники для вузов и разные дефицитные пособия, за которыми приходилось долго гоняться и конспектировать, чтобы передать дальше, а самой учиться по конспектам. Все мои друзья учились так же. Все были умными и развитыми, все " шли на медаль ", как тогда говорили, и вот все срезались, кроме этого недоразумения.
В министерстве ее сочинение вызвало раздражение. " Почему школа, не уважая занятость работников министерства в период выпускных экзаменов, недостаточно серьезно провела отбор кандидатов на получение медали? Нет ли здесь протекционизма?"
Школу заподозрили в том, от чего она пыталась откреститься, опуская меня. Но бог все видит и периодически наказывает! За что боролись - на то и напоролись. Зубрилке снизили оценку, ей поставили три. Медаль, таким образом, получила одна я. Серебряную. Второй сорт.
Радости не было. Ничего не было. Было пусто.
Мое новое понимание жизни получило подтверждение. Я не уважала зубрилку. Но я знала, что такое учеба, какой это каторжный труд, и ее способность к такому труду вызывала невольное уважение. А с ней поступили не лучше, чем со мной: все десять школьных лет давали то, что она, может быть, и не заработала, приучили к неверной самооценке, внушили надежды, а потом, разом, эти надежды отняли. Мы ничего не добиваемся, ничего не зарабатываем - мы получаем то, что нам соизволят дать. Но соизволяли так редко!
Нужно ли удивляться, что толпы талантливых людей в Союзе даже не пытались ничего сделать в этой жизни?