Все. Зареєструвалась. До зустрічі в Штатах

Луна играет в прятки. Ветер мелькает ей от облака к облаку.
Вечером по телевизору “Актуальная камера”. Больше сорока минут будут показывать демонстрации, трибуны и лица ключевых политиков. Не замечают ли ответственные лица, что они надоедают народу такими передачами?
Брёвна для забора в амбаре наломаны в лесу. На улице молодой человек с плейером. Это устройство позволяет ещё больше уйти в себя. Удивительно, сколько изобретений создал человек, чтобы действовать против своей природы.
Весна – всё растёт и вытягивается, всё набирает цвет. Деревья и кусты поют. Птицы заняты витьём гнёзд, созданием выводка. На пашнях шум машин, которые сеют, удобряют. Вода в болоте перемешана лягушачьими лапками, небо просыпается от щёлканья клювов аистов. И мы становимся в самую середину процесса обновления и изменения. Чиним забор, красим стены дома, сжигаем сухую траву. G. сеет цветы на только что вскопанных грядках. Тимм чистит велосипед. Громкая музыка сопровождает нашу работу. У всех солнце на лице.
В живой изгороди крики чёрного дрозда: тикс-тикс-так-так. Я поднимаюсь с шезлонга и прокрадываюсь в кусты, которые достойно несут их молодую лиственную одежду. Осторожно разгибаю ветви. Недалеко от подрезанного вишнёвого дерева, задрав хвост стоит Мулли. Напряжённо, как тетива лука, она стоит и таращится в куст. Я наклоняюсь за камнем, бросаю и ругаюсь. Тимм наблюдает и кричит: “Ты хочешь отучить кошку быть кошкой?”
Мои глупые овцы. Я весь день крепил решётку. Всё же ягнята бегают опять снаружи по высокой траве. Мои умные овцы.
Тимм вернулся из города, открыл, усмехаясь, пластиковый мешок и освободил маленькую чёрную кошку. “У нас что, их не хватает?” Мой сын гладит кота, которого он называет рысью, поворачивает его лицом ко мне: “Этот злой дядя не любит тебя”.
Письмо с просьбой читать молодёжную речь посвящения. С ним сразу три указания, что должна эта речь содержать. Я отказываюсь; я не могу выражать предписанные мысли. Осенние заботы того стоили; все посаженные розы растут.
Я мою посуду. Тимм сидит за столом и дремлет. Я громыхаю горшками, кладу перед ним посудное полотенце. Он не реагирует. Вздыхая, я ставлю посуду в шкаф. Мой сын:
- “Мог бы и сказать”.
- “У тебя глаза есть”.
На это изобретательный парень: “Я думал, это доставляет тебе удовольствие”.
Палящее солнце.
Майская гроза. Салат, саженцы свеклы, ростки - всё уничтожено или побито. Там, где я убирал, копал, полол, поливал, град уничтожил всё, что солнце заботливо гладило. Я чувствую себя осенним листом в майской прохладе.
Перекупщик из Цикхузена Герхард В.. Этот маленький, хилый мужчина с острым лбом хватает барана и держит его между ногами. Пауль дёргается и машет рогами. Герхард связывает ему ноги и берёт ножницы. Ручей пушистой шерсти.
Мне холодно смотреть на голое животное; я иду в дом и надеваю шерстяной пуловер.
Недалеко от бараньей парикмахерской мой сын сидит в траве и направляет косу. Герхард даёт ему несколько указаний.
- “Средневековая работа”, говорит Тимм.
- “Не надо долго учиться”, отвечает тот.
Шепча, он не признается мне, что он много лет назад думал также; будучи девятнадцатилетним, он считал всех тридцатилетних стариками, а сорокалетних покойниками. Тимм пробует косу: “Получилось!” А потом: “Представляешь, такими раньше разрезали себе животы”.
Тимм о старом мужчине: “У него уже кладбищенская земля сыпется из карманов”.
С Аландсберга доносятся крики доярок. Ночью молодые быки вырвались. Кто уже убежал, куда хотел, ударами кнута возвращается назад. На столбе вьющееся растение. Белыми бокалами цветов она черпает солнце из утреннего ветра.
“Кто-то был у двери?”
- “Два типа с рюкзаками из Берлина. Они хотели посмотреть, как ты здесь живешь. Как будто мы обезьяны в зоопарке”.
- “Надо было, всё-таки, пригласить их к чаю”.
- “Ты не знаешь, чего ты хочешь. Приходят люди, надоедают тебе, я отправляю их, ты ворчишь”.
Сын кузнеца из Дамбека тарахтит на ремонтируемом мопеде Тимма по полевой дороге. Я трясу моего сына. “Нельзя так просто доверять двенадцатилетнему мопед… мало ли что может случиться… и прав у него нет…” Мой сын потягивается. “Как он должен учиться ездить, если он не ездит?” Чем больше знакомство, тем выше снисхождение, говорит старое изречение. Но здесь не может быть никакого снисхождения: здесь речь идёт о жизни и долго обсуждаться не может. Я жду Тимма. Он хлопает меня по плечу. “Ты был прав”. Тимм и M. играют в бадминтон. По радио сообщения о медленных переговорах о проблеме разоружения. Молодые люди пищат и смеются. Я выключаю радио.
Перед заходящим солнцем чёрная чайка пролетает у дома.
Тимм кричит: “Отец, к тебе пришли”. Перед входной дверью мой друг Вольфганг Sp. и профессор S., долгое время президент академии сельского хозяйства, а теперь на пенсии. Старый S.. Я вспоминаю интересные лекции о генетике, прослушанные в университете. Я спрашиваю, чего они хотят, и приглашаю в дом. “Позже”, говорит семидесятипятилетний, - “Позже, теперь я хочу полчаса послушать жерлянок”. Вольфганг с давних пор ходит вместе с профессором, при случае они навещают друг друга. “Когда он услышал о жерлянках”, говорит мой друг, “его было не удержать”.
Воскресное утро на озере. Мы сидим на тонком причале, пристально смотрим на удочки. Вода дымится. Стебельки камыша молчат неподвижно, как знамёна без ветра в утренней заре.
Где камыши заканчиваются, плывёт пара лебедей. Птицы прячут головы под крыльями. Неуловимое течение прогоняет оба белых острова на открытую воду. Мы сидим, наслаждаемся тишиной. Слушаем дыхание друг друга. Рыболовная поза отдыхает неприкосновенно; не клюёт. Я не сержусь, что окуни не голодные. Мне хватает сидеть, дремать, смотреть на худое лицо моего мальчика, молчать. И я чувствую, ему это тоже нравится.
На дороге старая скамья. На её кривых ногах носочки из золотых одуванчиков.
На проводе маленькая кукушка. Она попрошайничает. Иногда я чувствую себя по отношению к моему сыну как полевой жаворонок, который кормит большую кукушку.
- “Пришёл так поздно?”
- “Собрание”.
- “О чём речь шла в этот раз?”
- “Как всегда; что мы созданы для мира и должны выполнять план”.
Позже: “Каким самонадеянным надо быть, чтобы говорить такие вещи. Как будто они - Господь Бог”.
Позже: “На собрании больше никто не говорил.
Все сидели с закрытым ртом. К чему говорить? Они же знают всё лучше. Хоть бы раз позволили человеку сказать, что он думает. Почему бы так не сделать?”
Тимм в последние дни беспокоен и несобран. Что его занимает? Ответ: “Это тебе только кажется”.
На деревенском пруду два мальчика. Они сделали лодочку из коры и поставили на воду. Теперь с ней ветер играет; и вскоре она дрейфует в камыш. Маленький топает ногами. “Проклятье, что нам делать теперь?”
Большой бросает кусок земли в камыши; волна отбрасывает её снова на берег. Мальчик смеётся. “Смотри, сначала они хотели делать, что они хотят, теперь они должны делать то, чего хочу я”.
Утреннее солнце в майских зелёных штанах. Рапсовое поле - золотой паркет для танцующих пчёл. Деревья дрожат. Бесконечно поёт сверчок. Всегда в темноте. Всему своё время - опыт, который мы должны накапливать всю нашу жизнь. Все берёзы, которые Тимм со мной сажал осенью в ложбине, высохли.
Лесничий V. советовал подождать до первых весенних листьев.
Сорняки не растут там, где гнётся спина. Но что является сорняком? Разве из лебеды не получается витаминный салат? Не утоляет ли ромашковый компресс боль? Разве нельзя приготовить из мать-и-мачехи чай? Сорняки могли бы не расти, чтобы не лечить нам спину, которая слишком сильно над ними гнётся.
Как долго, всё же, надо копать, чтобы добраться до воды!
- “Иди к зубному врачу!”
- “Подождёт”.
- “Верни пластинки хозяину!”
- “Подождёт…”
У молодёжи всегда есть время, и… всегда нет времени - в зависимости от настроения.
Чтобы принести консервный нож из кладовки, у Тимма нет времени; он просто кромсает жесть кухонным ножом.
Наконец, я убедил Тимма поменять треснувшую черепицу. Только он залез, как с болота раздался возбужденный крик. Мальчик прыгает прямо с верхней ступени стремянки в траву и бежит. “Только гляну, что там сломалось”. Через несколько минут он вернулся и стал вытаскивать старые цепи из амбара, закинул их на плечо и снова побежал. “Там прицеп опрокинулся, надо помочь”. Проклятье! А кто поможет мне с раствором? Я поднимаюсь на крышу и переношу камни. Я помню, что мне в детстве тоже больше нравилось вести хозяйство с соседом, чем с отцом. У окна муха. Она ударяется о стекло, как будто того, чего она не видит, вовсе нет. Иногда я веду себя также.
С Тиммом и М. мы едем купаться в Анангелн. В воздухе ни ветерка. Тяжёлая жара. На пляже много людей. От конвейера, где они сидят рядом, они убежали отдыхать на пляж, где теперь
лежат рядом.
Кемпинг, палаточный лагерь, лагерь содействия развитию спорта и техники, лагерь для отдыха и работы, полевой лагерь, лагерь зимнего спорта, летний лагерь, лагерь специалистов – лагерь… лагерь…
Я пускаюсь в плавание наперегонки. Мой сын позволяет мне выиграть. Я глотаю воздух ртом, как затравленная собака, и спрашиваю: “Почему?” Ответ: “У тебя должен быть хоть один успешный опыт”. Меня несёт вода. Животом вверх. Рядом со мной плывет рыба. Животом вверх. Разговор с М.
- “Почему ты не идёшь в воду?”
- “Я должна это прочитать”.
Она показывает мне словарь античности. Моё удивлённое лицо. Её ответ: “Так я понимаю “Кассандру” Кристы Вольф”. (* Согласно мифу, Кассандра была пророчицей, но её предсказанием никто не верил)
В буковом лесу. Я не верю моим глазам. Тёмный, трясущийся клубочек вылетает из кроны дерева. И еще один. Я приглядываюсь. Потом я как можно тише подхожу к дереву. Под ним я вижу крохотный бадминтонный шарик, выкатившийся из малинового куста. Оттуда я слышу приглушенный вак-вак-вак. Нежный голосок отвечает на это, как я понимаю, это птенец.
На ощупь я ищу дорогу до следующего ствола бука. В этот момент кряква выходит из куста. С висящим крылом она пританцовывает и шагает возбуждено: кряк-кряк… Я знаю это поведение; я наблюдал его уже у куропаток; старая утка пытается отвести меня от её выводка и повреждает крыло. Я останавливаюсь, как вкопанный. Птица вводит меня в заблуждение, но заметив, что я не реагирую, снова скрывается в зарослях. Тишина.
Десять минут? Пятнадцать? Я не знаю это, как долго любопытство прислоняет меня к стволу. Утки расселятся по всем холмам, думаю я. Но моё терпение вознаграждается. Я слышу вак-вак-вак снова. И как по требованию, из воздуха падает следующий утёнок. Бьётся об мягкую лесную землю и убегает в куст. Мой взгляд поднимается по буку вверх. Там гнездо - наверное, покинутое гнездо канюка. Выбрали ли утки этот осиротевший инкубатор в кроне дерева для детской комнаты, чтобы их мальчики в первый день набрались опыта таким падением?
Неподвижна гладь пруда в раннем солнце. Рыбы ещё уставшие, чтобы её испортить. В сумерках голубь садится на крышу. Так же, как человек отряхивает пальто после дождя на пороге дома, голубь отряхивает оперение, снова приглаживает его не торопясь, поворачивает голову, как будто любуется пейзажем. Скажи, голубь, где ты взлетел? Куда ты летишь? Несёшь ли ты на лапке письмо от друга к другу? Или тайные команды в вопросах войны?
Светает. Я подхожу к входной двери, глотаю влажный тёплый воздух. Я смотрю на крышу; голубь тихо бьёт крылом. Как будто бы он ждал меня, чтобы сказать мне “до свидания”. Птица улетает прямо на север. Достигни своей цели. Голубь!
Сухая, тёплая ночь. Тимм уехал в город. Я нежусь в траве перед домом, смотрю в небо. Оно такое высокое, ясное, с полной луной. Звёзды ярко светят. Я вспоминаю августовский вечер в летнем лагере “Артек” на Чёрном море. Рядом со мной сидел тёмнокожий мальчик. Он смотрел, как зачарованный, на небо и говорил с полным восхищением: “Как красиво! Я никогда не видел ничего подобного!” Ребёнок из промышленного района США.
Сейчас крохотный, сияющий объект двигается в поле моего зрения, “Спутник”. Я наблюдаю стремительный полёт тела с севера на юг. Несколько минут светлое звёздное небо ослабевает для меня.
Зной. С неуловимым смрадом навозной жижи воздух течёт из устройства свинячьей мечты. Земля воняет, как клоака. Мне плохо. Я хочу напиться. Я был на заседании правления союза и остался ночью в Ростоке, а теперь нашёл записку на столе: “Пока! Скоро увидимся”. Комната Тимма освобождена. Куда его понесло? Почему тайком? На стекле дождевая капля; слеза боли путешествующего облака. Ветер поднимает её со стекла и раскалывает на много маленьких слезинок.
Это называется исследовать клетку, когда птица улетела. Я шатаюсь по комнатам, как будто хочу что-то найти. Чем мне теперь согреваться? К чему охладевать?
Я приказываю себе: хватит дурачиться, старик! Ты чувствуешь, что обидели твоё тщеславие, так как мальчик тебе ничего не сказал. С его спонтанностью, этого переселения нужно было ожидать.
С утра я думаю: “Ехать в цех?” – “Не ехать в цех?” Не будь чучелом! Я не еду.
Вечером приходит неожиданно Вольфганг Sp., ухмыляется. Я рассказываю ему, что Тимм исчез со всеми пожитками. Я делаю всевозможные предположения, где парень может быть. Sp. долго пользуется моим унылым состоянием. Наконец, он говорит: “Я должен передать тебе привет от твоего мальчика; он живёт в нашей деревне у его знакомого, корзинщика”.
Я бегу в поле, бросаюсь в траву. Нюхаю пряный её аромат.
Одно мгновение жизнь кажется настолько совершенной, что хочется умереть.

- “Ты действительно думаешь, что я должен поехать к девчонке? – может она уже точно знает на счет ребёнка?”
- “Когда это произошло?”
- “Шесть недель назад, после вечеринки в хижине”.
Позже:
- “Я подумал, ты будешь ворчать, когда я покажу тебе письмо”.
- “А я подумал: его проблемы, пусть сам разбирается”.
Позже:
- “И что мне делать, если у неё будет ребёнок?”
- “Что она будет делать? И что будет делать M.? Она хочет из-за вас оставить учёбу”.
- “Не говори об этом, согласен?”
- “Согласен”.
Это было быстро обговорено вечером: согласен. Теперь я являюсь носителем тайны. Он должен сам поговорить с матерью, если он считает это правильным. Обманутой в любом случае останется М.. Как она с этим справится? Вздор все мои соображения. Всё ещё неизвестно.
На поле крушинница – качающиеся листики солнца.
И в моём теле солнечные лучи смешивают соки желаний. Мне кажется, что я слышал, как трава растёт. Я хотел бы подняться и улететь. Вероятно, к G. в Лейпциг, где она работает во время ярмарки на радиостанции.
Лейпциг - моё болото и мои горы. Двенадцать лет моей жизни. Двенадцать хороших лет, двенадцать скверных лет.
Но память хранит больше хорошие. На какой только улице я не веселился? Но Лейпциг сделал меня трудолюбивым: доцент в педагогическом институте, молодой автор, студент литературного института, автор стихотворений.
Главная приманка для меня: дом книжной ярмарки. Издательство детской книги напечатало мою книгу про лягушку. Хотя у меня теперь уже почти тридцать изданий на рынке, это снова и снова торжественное переживание для меня: прочитать моё имя в бюллетене. Лейпциг без похода по вокзалу – не Лейпциг. На углу широкого перехода газетный киоск. Здесь сидел помощник сапожника, который всегда чистил мне ботинки, с которым мы после пропускали по рюмочке. Прогулка вдоль витрины с G.. В самой густой толпе я крепко целую её в губы.
- “Что с тобой?”
- “Не знаю, это должно быть из-за Лейпцига”.
На мачтах перед вокзалом флаги разных стран; всё мирно рядом. G. и я находим место в одном из маленьких баров. Он обставлен со вкусом; очень много древесины; на стенах тарелки и кувшины.
G. вращается на стуле у стойки, зажигает сигарету, пьёт джин тоник. После семи часов работы на радио, наконец, время идёт медленно.
И скоро мы наслаждались воспоминаниями: как мы однажды поспорили после ярмарки, обслужит ли нас официант около двенадцати или нет. Как я во время чтения одаривал студентку-журналистку дерзкими взглядами, а после пригласил выпить и занял у неё деньги, чтобы оплатить счёт.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Марклеберг. Дом, в котором я жил с G., как квартирант. Когда Тимм родился, каждый жил сам по себе. Детский сад, куда он ходил, располагался под окном флигеля, где я жил. Как часто я слышал у открытого окна, как воспитательница кричит: “Тимм Линдеманн…” Мне было очень неловко, когда девушка при мне спрашивала: “Ну вот что с ним делать?” Не лучше было, когда Тимм через забор кричал мне на балкон: “Папа, ты меня сегодня заберёшь?”
Иногда с разрешения его матери я мог использовать его незабываемые фразы. При виде полумесяца: “Смотри, луна разбита”. После ливня: “Смотри, луг плачет”.

***

Прежде чем мы с G. уехали, мы пошли в церковь на мотет Томаса. Как часто мы слушали в этом святом зале музыку органа.
Листок календаря кричит: весна! Небо бушует: снег! Теперь солнце должно начать убирать зимнюю почву.
Листок календаря не приносит весну. Я роняю его. Он падает в мусор.
Тимм шагает со двора. Я смотрю на часы; на час раньше, чем обычно. “С такой грязью никак вовремя не придёшь”. В полдень небо прояснилось. Солнце сияет. Вопрос Тимму:
- “Ты уже был у девушки?”
- “Нет времени”.
Из дыры в облаках луна освещает голую крону тополя. Быстро, как лезвие топора.
К кузницу из D. обращаются с просьбой подковать лошадей.
Меня всегда манило в кузницу; кузнечный огонь, меха, вылетающие искры, чудо - раскалённое железо изменяет форму под молотом. Кузнец - старая профессия, требует умения и энергии.
Я смотрю на копыто, от которого после подковки идёт дым.
Я опять злюсь на сына. Он хотел пойти в соседнее село к столяру на день рождения. Так как уже два часа льёт дождь, я еду по полевой дороге забрать его. У столяра много гостей, только Тимма нет. Вернувшись домой, я увидел свет в его комнате. Рядом с ним на кушетке М..
- “Я думал, ты хотел к столяру?”
- “Передумал, я забрал её с вокзала, и мы посидели в ресторане”.
Утро туманно. Мои овцы Пауль и Паула приветствуют меня, обнюхивая у двери сарая. Рядом с Паулой два ягнёнка. Мать лижет шкурку новорождённого дитя и тихо ворчит. Тогда она видит меня и как будто бы спрашивает: ну, доволен? Я так доволен! Я бегу в дом, смешиваю напиток из муки и приношу новоиспеченной матери. Она хлебает, а у меня становится тепло на сердце, когда вижу две новые жизни на руках.
Незаметно Тимм подходит, тихо улыбается, гладит овцу и говорит Паулю: “Ну, что вылупился, а?”
Серебряная цепь тяжело повисла между двумя мачтами. Жемчужины - скворцы.
Тимм работал четыре вечера, обшивая автоприцеп коллеги древесиной. Счастливый до глубины души он демонстрирует своё произведение.
Те, кто делал прицеп, принесли бутылку водки. Молодые люди пьют и закусывают солёными огурцами. Это искушение для меня. Я оставляю их, скрываюсь, гуляю. Кроме того, шутки гостей настолько отвратительны, что даже мой сын отворачивается.
Язык - выражение мыслей и чувств: трахаться, спариваться, плеваться, ковырять в носу, цеплять тёлок, клеиться, таскаться, вставлять, выпендриваться, доводить до кондиции, кончать, тащить в постель. Статный набор для синонимического словаря. Одичавшие чувства? – Животные чувства к другому полу?
- “На тебя нельзя положиться”.
- “Что тебе не нравится?”
- “Ты хотел отвести меня в город”.
- “Совсем забыл. Ты что, сам ничего не забываешь?”
- “Ничего важного”.
Газетное сообщение: “Самолёт теряет ракету”. А что, если бы она была с боеголовкой? Кто поручится, что такие или похожие инциденты всегда будут проходить так гладко? Не принесёт ли такая “авария” войну?
По данным исследований США на земле накоплено ядерного оружия больше, чем миллион бомб Хиросимы. С 1977 по 1984 американская система оповещения выдала больше чем 20000 ошибочных сигналов ракетного нападения на них. Только своевременное вмешательство людей предотвратило катастрофу. За семь лет могло повториться 20000 Хиросим. Что, если безумец планирует такие операции? В до-ядерное время самый сильный, самый богатый властитель не мог уничтожить всё человечество. Сегодня существуют средства, которыми это возможно. Кто гарантирует, что нет нигде такого урода, который спровоцирует закат человечества? Чтобы за что-то отомстить или удовлетворить желание разрушения. Или что, если подчинённый безусловно исполняет команды сумасшедшего? – Подумайте о Гитлере. Команды - кто гарантирует их правильность? Но какая армия без дисциплины? Установка, подчинение - существенные предпосылки для функционирования военных акций. Прямое и безоговорочное исполнение команд создают опасность глобальных катастроф.
Как только дети приходят в дом, их тянет к Тимму. Он становится по-детски весёлым, занимается пустяками с ними, шутит и порхает вокруг. U. - актриса из S., прибыла к нам проездом. Мы пьём чай, болтаем о её роли в “Фаусте”. Тимм играет с её пятилетним сыном. “Теперь я наколдую, чтобы лампа потухла”. Волшебник направляет взгляд малыша на муху у окна и молниеносно чуть выкручивает лампочку. “Теперь я наколдую, чтобы за домом конфеты сыпались с неба”. Мальчик стремительно несётся ко входу. Тимм бросает горсть леденцов над крышей. “Теперь я наколдую, чтобы кошка из окна прыгнула”. Он берёт Серого на руки подходит с ним к открытому окну и кричит: “Прыгай, Серый, прыгай”. Кошка поджимает уши, мяукает и, согнувшись, прыгает наружу. U. следила за волшебством. Она хочет узнать, что он сделал с кошкой. Тимм улыбается и отвечает: “Очень просто - сильно ущипнул за задницу”.
Больной человек - это полбольницы. Весь день жалобное бормотание: можешь ли ты принести мне это? - Ах, принеси!
Тимм уже два дня назад без рубашки резвился в саду с собакой. И теперь он лежит больной в кровати. Я приношу ему горячий чай с лимоном. “Если ты видишь ласточку, это не значит, что лето пришло”. Ответ: “Опять ты со своими пословицами”. Позже:
- “Откуда ты столько их знаешь?”
- “От твоей бабушки”.
- “Точно. Я помню. Она всегда говорила что-то в этом роде”.
Позже: “А откуда эта, про ласточку?”
Я пожимаю плечами, но, подумав, вспоминаю, что этот оборот речи был в басне Эзопа “Расточительный юноша и ласточка”.
Юноша, после того, как он увидел первую ласточку, продал своё пальто; для чего оно; весна началась. Но зима ещё раз вломилась в страну. Ласточка замёрзла. Парень разгневался на неё, так как она ввела в его заблуждение и он теперь вынужден дрожать и замерзать.
Я объявляю мою только что прочитанную мудрость. Он ухмыляется и подтрунивает: “У меня хитрый папа”. Парень был находчивым, собственно, всегда.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Лето в парке Маркклеберга. Я забрал парня из садика. Он рвётся в песочницу, я сажусь на лавку. Рядом со мной женщина. Она красит ногти на ногах. Тимм бесцеремонно спрашивает: - “Что это?”
- “Это лак”, говорит женщина, пересаживаясь. Мальчик медлит одно мгновение. Потом он говорит: “А моя мама моет ноги”. (* Lack ещё можно перевести как “пятно”)

***

- “Ты был уже у девушки?”
- “Как я должен идти, если я болен”.
На полевой дороге всадник, как когда-то наш инспектор. Мужчина живёт в соседнем селе. Он - тракторист в кооперативе. Я смотрю на него позже, он увлечён только лошадью.
У моего дедушки я хорошо научился обходиться с лошадьми. Седлать их, приучать к телеге. Делать корм из пшеницы и овса. Чистить шкурку и копыта. Терпеливо ночи напролёт на соломенном тюфяке в конюшне наблюдать за кобылой, которая должна родить. Говорить с лошадью, как с человеком, только более спокойно. От моего дедушки я научился обращаться с быками, запрягать, пахать, боронить. А также дедушка научил меня: когда я еду в упряжке быков через деревню и какой-нибудь хитрый говнюк спросит: “И куда это вы едете втроём?” - отвечать: “Мимо четвёртого”.

АПРЕЛЬ.

Первоапрельская шутка. Около девяти семья сидит и завтракает. Внезапно собака завыла.
Тимм кидается в амбар, и тут же кричит: “Лиса! - Быстрей, отец! – Лиса”. Я увидел иноземца, уже убегающего по полю. Она бешеная? И покусала собаку? Мы привязали Фридварда к вишне, никто больше его не тронет. Мы пьём кофе и потом садимся в машину. Председатель кооператива - охотник; он помог советом.
В ложбине - лисица. Она бегает с поля на поле. Мы волнуемся. Не заглушая двигатель, Тимм выходит из машины и хватает дубину. Короткая охота. Мы догоняем животное. Тимм бьёт её. Лиса сильно больна; пасть полная слюны.
Председатель вызвал ветеринара. Он приехал после обеда. Мы ведём его к пашне. Врач надевает резиновые перчатки и кладет красную шкурку в пакет. Бессонная ночь. Собака визжит. Тимм хотел его заткнуть. Я прошу оставить; риск слишком большой.
Вечер понедельника. В почтовом ящике заключение о бешенстве. Сообщение от института ветеринарии, что лиса была бешеной. В письме районного ветеринара: “…примите в течение двадцати четырёх часов решение, убить собаку или на шесть месяцев запереть в клетку”. Как решить? Кого спросить? Мы едем к ветеринару.
Его ответ: “Если вы хотите знать моё мнение - убить. Если молодая собака проведёт шесть месяцев в клетке, то больше никого к себе не подпустит”. Тимм спрашивает о других вариантах. Ветеринар: “Нет других вариантов”.
- “Мы должны пойти к лесничему; он застрелит его”.
- “Не пойдёт”.
- “Что тогда?”
- “Я не дам застрелить собаку”.
- “Знаешь другой выход?”
- “Собака понимает только меня; только я могу его убить”.
Сумерки. Тимм немного сидит у телевизора и снова перед собакой. Болтает с ним. Возбуждение носит меня из комнаты в комнату. Мучительные вопросы: как мальчик хочет убить животное? - чем? - когда? Уже темно. Я кричу: “Ну давай уже”. Тимм в разочарованном безразличии: “Оставь же ты меня в покое!” Утро вторника. Тимм сидит у кофейного столика и курит одну сигарету за другой. Мне кофе кажется горьким. Моя единственная забота:
- “Ты всё сделал?”
- “Я должен был посадить его на цепь”.
Как собака умирала, я не хочу знать. Мы решаемся ехать на прививку против оспы в Шверин. Врач – худая как щепка женщина с мужским голосом. Она ругает ветеринаров из-за их строгих, неуступчивых требований, а также нас, что мы так рано похоронили собаку. Мне нельзя производить впечатление грубияна: я говорю себе: спокойствие, только спокойствие. Если ветеринары и врачи не сходятся в этом вопросе, это не мои проблемы. Мы можем спокойно ехать домой. Могила собаки под молодым вишнёвым деревом. Тимм принёс большой камень на это место. “От кабанов”. Тимм ставит туда доску, где написано: СОБАКА, ПОРАЖЁННАЯ БЕШЕНСТВОМ – НЕ ТРОГАТЬ.
Подробная надпись теперь бросается мне в глаза. Я спрашиваю моего сына, мог ли он сделать покороче. Ответ: осторожно, опасность бешенства. Почему он не написал так, он не отвечает. Письмо, кажется, труднее для него, чем слова. Я вспоминаю, как в один зимний день на садовых воротах прочитал: механизм сломан - пожалуйста, кричите! Почему домовладелец не написал, испорчен ли звонок?
Функционер в его речи: “С проведением исполнения плана…” Когда я обращаю его внимание на это, он говорит: “Мы выполнили план”.
Утро субботы. Поездка в Любсторф к Вольфгангу Г., служащему в лесной торговле. Он всеми силами души ратует за защиту окружающей среды в нашей области. (Я называю его за глаза: сенатор окружающей среды Любсторфа). Этот друг с большим животом и хитрыми глазами построил к зиме скворечники; я должен получить некоторые из них для моего сада.
Утро субботы купается в росе. Уличные деревья - липы и каштаны раньше всех начинают робко зеленеть. Загадка: сколько зелени может быть на них? Большой приезд на дачи начался. Мне навстречу машина за машиной, многие с прицепами. На них стройматериалы, бетономешалки, мебель. Большой приезд в мою империю на сорок восемь часов… Бушующая, обласканная ветром рожь. Грустно я вспоминаю о моём детстве, о пашнях за деревней, в которых сегодня взрываются учебные гранаты советских противотанковых пушек. Вспоминаю прогулки с отцом и матерью по полевым дорогам.
Как я хочу ещё раз со стариками пройтись по позолоченной одуванчиками тропинке… Головы холмов как будто причёсаны после тракторов.
Мой друг Вольфганг, конечно, не дома. “Где он должен быть”, говорит чуть неуклюжая, любезная жена, “он хотел поговорить с вами о каких-то растениях”.
Вокруг Дриспеха должно быть полудюжина улиц носят имя этого мужчины. По его инициативе они были усажены деревьями. Когда в прошлом году весенняя сухость истощала молодые липы и рябины, он взял поливальную машину кооператива и оббегал пол деревни, чтобы найти людей, которые помогут полить деревья.
Чашка кофе, любезные пятнадцать минут и двенадцать скворечников - прибыль этого утра. Пять я вешаю в саду, остальные уношу на болото.
Сумерки ткут их серую рубашку. Жаворонок напевает. Мои взгляды гуляют после его ясной песни. Я спотыкаюсь. Старый пограничный знак. Пограничный знак - предупреждающий знак: это мои владения! Пограничные знаки - иногда непреодолимые барьеры ненависти, раздора, презрения.
Резкая перемена погоды. Ломит кости. Я попросил моего сына убрать последние грядки травянистых многолетников. Теперь я вижу, что он сгрёб немного. “Хватит”. Я указываю на зелёные вершины пыреев, смело торчащие из земли. “Грабли не годятся там, где надо перекапывать”.
Сегодня я остановился у ручья и прошептал удивлённо: как он чист!
Ветер подтягивает хоры облаков на небе. Робко тихо они пробуют первую строфу их дождевой песни.
Солист в хоре: ликующий чёрный дрозд. Ветер дул с северо-востока. Теперь он дует с юга.
Откуда он ещё может дуть - прекрасная берёза должна перед ним склоняться.
Соображение: что бы было, если бы я больше не смог двигаться? Отнял ли бы один из моих детей у себя время для меня? Наверное, нелепая вещь, когда родители от подрастающего поколения ожидают благодарности.
Новая мусорная яма. Мы вырыли её между кустами бузины на западе дома. При этом лопата наткнулась на пистолет последней войны. Куда только не ступал сапог немецкого солдата?
Кто мог бросить его сюда? Дезертир, убегающий от Красной армии, как я сделал когда-то, бросив оружие в озеро около Цербста? Мой сын рассматривает револьвер с простым любопытством.
Позже: Тимм отчистил ржавчину с пистолета и покрыл его лаком. “Для нашего музея на стене дома”. Здесь уже висят: подковы, лемеха, борона, цепи, тяговые крюки.
- “Опять запустили космический корабль”.
- “Если я не в нём, то мне это не интересно”.
Позже:
- “А когда запустили первый?”
- “В октябре пятьдесят седьмого”.
- “А Гагарина?”
- “В апреле шестьдесят первого; я был как раз в Москве”.
- “Невозможно поверить, что это так легко”.

ВОСПОМИНАНИЕ.

После балета в Большом театре я шёл со знакомым в “ЛЕНИНГРАД”. Распив бутылку вина, мы около полуночи уже забирали наши пальто из гардероба, когда два москвича встали рядом с нами. Один спросил: “Немцы? ГДР?” Мы закивали.
Мужчины пригласили нас ехать с ними на квартиру. В такси мы узнали, что Алёша был чемпионом союза по боксу и что Николай работал инженером на машиностроительном заводе.
Наша цель - старый дом на юге Москвы - водитель такси закричал внезапно: ”Слушайте, товарищи, слушайте!” Он только что включил радио. Мы остались сидеть. Напряжённо слушали на полуночной улице сообщение о старте “Восток 1” с Гагариным на борту. На выходе я опустился на колени и услышал рядом со мной радостный крик. Алёша похлопал меня по плечу.
До пяти утра мы не сидели с водкой хлебом и всем остальным. Нас угощала любезная бабушка Алёши.
И каждый раз, когда я потирал больное плечо, общество смеялось, и хозяин квакал: “Не так уж это плохо, когда ты был внизу, Гагарин был уже наверху”.

***

Тимм ставит большой горшок с альпийской фиалкой и коробку шоколадных конфет на стол.
- “Хочешь на день рождения?”
- “Нет”.
Мальчик улыбается и кивает укоризненно.
- “Завтра приезжает мать”.
- “Ага”.
- “Завтра у неё…” Я почти забыл про день рождения G., также, как и про восьмое марта. Позже: Тимм с письмом. “Я забыл кое-что”. Я читаю. Мальчик стоит рядом.
- “Ну, что скажешь теперь?”
- “Радуйся!” отвечаю я и облегчёно отдаю ему письмо, в котором написано, что у девчонки не будет ребёнка.
Площадь в центре деревни. Молочная. Перед ней дюжина молодых людей. Они противники одинаковости, при этом все выглядят одинаково. Все как один в джинсах. Все как один на мопедах. Все как один в растоптанных коричневых “трамперах” на ногах.
Как будто это было выжжено во мне: “Адольф Гитлер родился двадцатого апреля 1898 в Браунау на Инне…” Об этом предложении ежегодно напоминает мне лист календаря. В третий раз иду к председателю кооператива с просьбой очистить сточные канавы. Сколько покорного попрошайничества. Сколько затрат времени для маленького, но важного дела в жизни.
После долгих дней серого неба, наконец, снова солнце. Если бы трава переваривалась, сегодня я ел бы её.
Тимм открывает рюкзак, ставит выточенный деревянный подсвечник на стол.
- “Я сделал его в обеденный перерыв”.
- “А чем ты вообще занимаешься?”
- “Строю, каждый день строю то, что сказало руководство; скучно до тошноты”.
Монотонность работы - вместе с тем, миллионы должны трудится ежедневно на конвейерах, в цехах, универмагах, вычислительных центрах.
Возникает вопрос, в какой мере школа к этому подготавливает? Не слишком ли хорошим мы представляем мир нашим детям? Как искусно и неловко консультируют учителя? В какой мере они могут учитывать способности и желания? Как часто ошибаются претенденты с их способностями? Какие интересы у экономики? Какую роль играет желание родителей? Не используют ли родители свою позицию, когда отдают ребёнка учиться туда, куда он не проходит по средней оценке? В каждом ли случае персональная оценка ставится по средней оценке. Они - удобная учительская палка для обсуждения учеников. Они способствуют развитию карьеризма. Они только полуправда. Когда в аттестате стоит цифра, в каком-то углу ухмыляется ложь. Не может быть, чтобы один ученик был хорош во всех предметах. Никогда.
- “Куда ты?”
- “Строить из камня”.
- “Ты и строить из камня? - У кого?”
- “А там один тип достраивает дом”.
- “А сколько он заплатит?”
- “Двенадцать марок час; запахло деньгами”.
Не продиктовано ли твёрдое мнение сына о работе в цехе его нежеланием и ленью?
- “Я не для того живу при социализме, чтоб надрываться, как при капитализме”.
- “Надрывайся и через двенадцать лет накопишь на машину”.
- “Копи, и в конце жизни у тебя будет маленькая денежка”.
Всегда ли у молодых людей такое несознательное отношение к труду? Поздним вечером, немного подвыпивший Тимм приходит со стройплощадки.
- “Мужик, прикинь, у него есть всё: цемент, известь, клинкер, самый лучший кафель. И окна – я таких ещё не видел”.
- “И откуда он всё это взял?”
- “У него есть западная денежка”.
Позже: “Всё сделали отлично. Когда хорошо работаешь – не скучно. Там не похалтуришь”.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Осень сорок первого, время обучения в крестьянской усадьбе. Распахивают поле. Я получил заказ идти за большой сеялкой с маленькой. Большая сеялка шириной пять метров, моя тоже. Я иду точно по колее.
Вечером приходит крестьянин, видит прочерченные полосы, шипит на меня и требует делать всё заново в воскресенье.

ВОСПОМИНАНИЕ.

Разгар лета. Гроза в небе. После ужина крестьянин просит всех людей во дворе быстро спасти последние повозки сена. Несколько минут назад упряжки выехали со двора. Вилы наносят удар. Работают грабли. Сенные горы шумят из-за ветра благодаря воздуху и скоро будут уложены слоями на телегу. Пот течёт. Руки становятся слабыми. С первой каплей дождя последняя упряжка едет на гумно. А сено принадлежало не кооперативу, это было не людское добро.

ВОСПОМИНАНИЕ.

Осень сорок четвёртого. Дворянское поместье графа Б. в S. становится народным. Сельскохозяйственному рабочему поручают прибить вывеску к воротам: НАРОДНОЕ ДОБРО. Мужчина берёт у столяра доски, гвозди. Вечером висит вывеска. Остаток досок и остальные гвозди тащит он тайком домой.

***

Первый крик у скворечников: лазорёвка против воробья. Письменный стол прощай! Теперь меня тянет в сад, надо копать, сеять.
Тимм въезжает на двор. Прежде чем спустится, он спрашивает: “Давай быстрей поедем в город в ремесленную палату”. Я прыгаю от радости. Так быстро я ещё никогда не запрыгивал в машину. Мы едем в Шверин. Мальчик мечтает о цехе, и о том, что он хотел бы сделать: мебель, игрушки.
- “Быстрое решение, кто тебе это сказал?”
- “Никто”.
- “А мастер”.
- “А ты разве мне в этом не помог?”
После беседы с ворчливой секретаршей – она как раз хотела закрыть дверь - но мы хитрее: пять лет работы у инструктора, на курсах, в школе. Тимм: “Я начну, как отслужу”.
Оптимистичная липа. Вдоль всего ствола побеги, даже там, где её собственная тень падает. Деревья растут, не спрашивая зачем. Несколько дней Тимм собирает камни с пашен, на которые, вероятно, у цеха нет времени. Он переносит это занятие спокойно; сегодня даже радостней: два камня - глоток из бутылки.
Похвала председателя: “Ваш сын - это усердный парень, иногда, правда, упрямый, как баран, которого переводят в другой сарай”.
На мой вопрос, почему столяр должен собирать камни, руководитель отвечает, пожимая плечами. “Нам все должны помогать в сельском хозяйстве, он не исключение”. Разумно ли?
Грубыми каплями дождь чистит шкуру луга. Лютики поблёскивают, как золотые кнопки.

МАЙ.

Берёза перед домом должна отдать несколько веток: букет к первому мая в прихожей – привычка от отца. Тимм сидит в своей комнате, слушает радио.
- “Не идёшь на демонстрацию?”
- “Я не принимаю в них участие за десять марок”.
Моё вопросительное выражение лица. Его ответ: “Их получает каждый, кто приходит. Кроме того, там на трибуне стоят люди, которых я вовсе не знаю. Почему я должен приветствовать их с ликованием? Почему они не идут в начале колоны. Даже Первый секретарь французов делает так”. Я приглашаю его на пиво в трактир. С деревни доносится маршевая музыка. Мы попадаем в самую середину маленькой толпы от одного края села до другого.
- “Смотри, я тоже участвую”, говорит мой сын.
- “Но здесь это весело”.
Мой сын пьёт пиво, я наслаждаюсь моим кофе. Тимм думает вслух: “Что могут сейчас делать мои приятели?” Я тихо думаю: теперь ты злишься, что не поехал. Опьянение, ходящее вокруг нас, диктует нам мысль: для некоторых людей первое мая не красный, а синий. Тимм выражается так: “Они перепьют, и это им так кажется”.
Лозунги также в нашей маленькой общине. Я спрашиваю себя: что было бы написано на транспарантах, если бы каждый смог сформулировать его собственную мысль? Кто читает лозунги? Кто оплачивает их?
Перед памятником павшим воинам можно прочитать: ПРИВЕТ СТРОИТЕЛЯМ СОЦИАЛИЗМА. Кто кого здесь приветствует? Нет такого старого жеребца, который ни разу не заржал бы в мае.
Я вижу молодую девушку с длинными, чёрными волосами и пламенными глазами; выглядит как зрелая танцовщица. Она, должно быть, нездешняя, во всяком случае, не из деревни. Я стою,
как вкопанный, пристально смотрю. Тимм толкает меня вперёд: “Эй, я здесь”.

При попытке открыть люк колодезной шахты, я ломаю доску из крышки. На печи сгорел суп; дом плохо пахнет; кастрюля списана в металлолом. Потом Тимм в грязных сапогах ходит по дому. Я кричу: “Я тебе не уборщица!” На это он:
- “Оставь меня в покое!”
- “Что ты себе позволяешь?”
- “У меня так горб вылезет. Мне нужно думать о других проблемах, а не о твоей грязной кухне”.
Где не хватает аргументов, нужны кулаки – я замахнулся ударить. Тимм защищается. Я спотыкаюсь, падаю на ступени.
Вчера ни слова. Сегодня ни слова. Тимм обходит меня стороной.
Я бегаю, как ненормальный. Делаю покупки, в которых не нуждаюсь. Приношу тяжёлые ветви из леса, пилю, колю дрова. Что-то начинаю и сразу бросаю. Весь день в поту. Засыпаю вечером полностью измотанный. У меня чувство, что я иду по чёрному туннелю. Как я мог себе это позволить.
Спорим с G..
- “Такой старый и такой глупый”.
- “Так говорить может только тот, кто видел”.
- “Я много лет с ним прожила и ни разу не ударила”.
- “Он сам напрашивается”.
- “Но бить нельзя”.
- “Он никогда не действовал тебе на нервы?”
- “Он хотел укрепить ваши отношения, а ты всё испортил”.
- “Ну, от этого он не умер”.
- “Он нет, но что-то в нём умерло для тебя”.
Тимм всё время в комнате. Рядом с дверью стоит чемодан. Мне как будто грудь сжали тисками. Я должен поговорить с ним, всё равно, что будет. Или не говорить? Мало ли, зачем стоит чемодан перед дверью? Разве не ужасно, что он поднял руку на отца? Спустись на землю, старик! Ты его первый ударил.
Я редко был так разочарован. Если бы я верил в Бога, я бы сказал как Давид в пятьдесят первом псалме: “Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега”. G.: “Осла одним ударом усмиряешь, но он от этого становится в десять раз упрямее”.
Играет музыка: Бетховен, седьмая симфония. Она часто спасала меня от негодований. Она утешает меня. Это ликование в последней части вызывает мысль о второй попытке разговора. Но сегодня каждый аккорд проходит мимо. Я становлюсь уставшим, неоригинальным и нерешительным. Мне кажется, что я - не я. Спать, быстрей спать!
Завтра мир будет другим – может, чуть любезнее.
Тимм приходит поздно. Он берёт собаку на руки и, не обращая на меня внимания, поднимается в комнату. И так уже три вечера.
“Проиграть не стыдно. Стыдно вот так лежать” - говорю я себе, выдвигаю плачущую шарманку самочувствия на улицу мыслей, встаю, поднимаюсь по лестнице, стучусь и захожу. Мой сын лежит на кровати. Собака отдыхает рядом с ним.
Нерешительно я останавливаюсь на пороге. “Ну садись”, говорит сдержанно Тимм и даже не смотрит на меня. Я приседаю на корточки на край кушетки, подаю ему сигарету. Моя рука дрожит, и по коже идут мурашки. Не выглядит ли это так, как будто я втираюсь в доверие? Тимм стряхивает пепел и говорит: “Извини за позавчерашний вечер”. Мой быстрый ответ: “И ты извини”.
Прежде чем я покидаю комнату, я спрашиваю:
- “Зачем чемодан?”
- “Это мать принесла бельё”.
Беседа с G.:
- “Ничего удивительного при наших чёртовых семейных отношениях”.
- “Ты скоро всю свою квартиру сюда перетащишь”.
- “А ты бы мог почаще наведываться в город”.
В почте карточка из Парижа от какого-то Андреаса. Тимм читает и вздыхает:
- “Хорошо ему! - Париж!”
- “ Кто это?”
- “Приятель”.
- “И как он попал в Париж?”
- “Он уехал за границу много лет назад”.
- “Что он делает?”
- “То одно, то другое”.
Отключили электричество. Ледяной холод сокращает запасы угля: энергии будет мало.
Утро - вечер - мы говорим снова и снова - более осторожно, более предусмотрительно. Как будто каждого мучают угрызенья совести. Как будто мы должны дорого ценить то, что происходит сейчас между нами: внимание друг к другу. Наши слова теперь свободны, наши действиями теперь не похожи на насмешку.
Для меня снова снег белый, суп вкусный, пишущая машинка снова зовёт меня.
Я делаю тесто для наживки. Тимм загорелся, когда я ему предложил порыбачить. В камышах дети с санками. Тимм кричит: “Идите отсюда, здесь лёд ещё хрупкий”. Я толкаю его: “Не ворчи, они сами знают”.
Мы не принесли ни одной рыбины домой. Но у нас, как у любых рыбаков есть 100 оправданий, почему не клевало. Слишком холодно. Слишком ветрено. Лунка была слишком большая. Место не то. Не та приманка.
У тёплой печи мой сын рисует автопортрет: лицо, обрамлённое длинными, тёмными волосами, с одним глазом. Из чёрной, пустой пещеры второго светит яркий луч.
Попытать счастье - в этом предложении есть один смысл: попытайся быть счастливым. Какой ещё смысл жить, тянуть это неповторимое короткое существование? У Тимма твёрдое намерение: прочь из кооператива!
- “Знаешь, чем потом будешь заниматься?”
- “Нет”.
Мой намёк на размышление:
- “Ищи, но не берись за что попало”.
- “Найду что-нибудь”.
Приятная усталость, я навёл порядок в амбаре, прикатил и распилил два пня.
Как и ожидалось – Тимм принёс собаку больше для себя, чем для меня. Мальчик возвращается с прогулки со своей любимой игрушкой и объясняет мне повелительным тоном: “Этот парень делает то, что он хочет. Его ещё надо долго воспитывать”. Я улыбаюсь и говорю: “Они хотят выдрессировать всё, всё”.
Какие гибкие ноги должны быть у того зайца, что пробежал мимо меня по полю, где я при медленном шаге чуть не сломал свои.
Кухня похожа на цех. Тимм разобрал мопед, он чистит запчасти и снова соединяет. Я удивляюсь его техническим способностям, таких нет ни у его матери, ни у меня.
Я рассматриваю мальчика и снова и снова спрашиваю себя: как можно бить его?
Недостаток? - Преимущество? - старый дом всегда в движении. Если менять черепицу, то придётся ставить новые окна.
Сегодня я подмёл чердак. Ветер надул в щели много снега. Движение полезно для тела, сидящего часами у письменного стола.
Какие тёмные следы дроздов на снегу. Ледяные узоры на стекле.
На окне цветущие розы ”Форсайт” в вазе.
Сколько поэзии повсюду.
Совершенно тёмная ночь. Под моими подошвами хрустит снег. Передо мной соседнее село. Фонари горят. Громкая музыка.
В хижине дискотека.
Я подхожу к окну. В небольшом помещении столы, стулья. Молодые люди ходят среди табачного дыма. На столах бутылки, стаканы. На заднем плане дверь в соседнее помещение; там танцуют. Я осматриваюсь. Где мой сын? Чья-то рука хлопает меня по плечу. Я пугаюсь. “Входи же”. Я думаю мгновение. Что мне делать в этом ящике дыма, шума и веселья? Тимм дёргает меня за руку. Я киваю, следую за ним. Много молодых людей узнают меня, приветствуют. Некоторые удивляются, другие хихикают, шепчут.
Тимм приносит стакан колы. “Пей!” А потом: “Не хочешь потанцевать?”
Из желания доказать сыну, что из меня ещё не сыпется песок, я пляшу почти час, кружу одну девушку за другой, подпеваю, топаю, дёргаюсь, пускаю пар, как трактор перед зимним отдыхом. По пути домой, уже за полночь, мой чуть шатающийся мальчик берёт меня под руку, толкает локтём в бок и говорит: “Мужик, да ты так умеешь танцевать! - и как ты только не подцепил девчонку?”

ФЕВРАЛЬ.

Безмолвный крик внутри. В журнале одна картинка: подвешенная за ноги индианка. Перед ней двое мужчин в костюмах мясников; один разрубает женщину мачете. Эти люди вышли из одного чрева с той, которую они убили. Кто сделал этих преступников преступниками?

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Последняя военная зима. В бакалейной лавке маленькой деревни мать хочет купить для своих детей маргарин, хлеб и варенье. Торговец пожимает плечами. “Всё, что осталось теперь идёт на фронт”. Женщина возмущается: “Мне плевать на фронт, мои дети хотят есть”. Торговец позже ответил русскому офицеру, который его допрашивал, почему он донёс на ту женщину и отправил её на виселицу: “Она мешала нашей окончательной победе”.

***

Картинка из газеты не оставляет меня.
Сон: моя дочь, подвешенная за ноги, кричит…
Знакомый Тимма - слесарь. Он рассказывает о наряде на выходные; из-за прошлых отключений электричества, правительство призвало работать в субботу, чтобы годовой план не был “в опасности”.
Молодой человек мечтает:
- “Это была сила, у нас была прекрасная тёплая лавка. Запасные части были, хорошие обеды…”
- “И что вы делали?” спрашиваю я.
Смеясь, отвечает: “Ну ясно, чинили собственные машины”. И тут Тимм засмеялся так громко, что мне стало больно.
Тимм с нечёсаными волосами. Несколько прядей отрезаны. Он так пришёл из мастерской.
- “Не хочешь остричь их все?”
- “Нет, я поспорил”.
- “О чём?”
- “Я не могу сказать; я дал слово”.
- “Надолго поспорил?”
- “До тех пор, пока я не уйду в армию”.
Позже: “Может, меня заберут в мае?” Позже: “Они заставляют меня волноваться, потому что я не подписывался на три года”.
Позже: “Скажи, зачем мне служить, если сейчас одним нажатием кнопки можно уничтожить Землю?”

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Последние дни войны. Убегая из окружения у королевского замка, я устремляюсь на запад, где меньше войск Вермахта. На улице советские танки обстреливают нас. С каждой гранатой двое, трое убегающих взлетают, мёртвые, в воздух. Теперь двое мужчин взлетели прямо за мной. Пронзительный резкий крик. Меня охватывает страх и разочарованная ярость. Я бегу и проклинаю: ну, моя очередь! Наконец овраг. Тишина. Здесь нас больше не видно. Я перевожу дух, поворачиваюсь и грожу кулаком: “Погодите, как вы побежите, когда мы объединимся с американцами!”

***

Как всегда, когда голова занята тяжёлыми мыслями, я бегаю под “моим” Макленбургским небом, говорю сам с собой или думаю о сыне. Ищу аргументы, которые могли бы возвысить его в моих глазах. И постоянно я прихожу к мысли: его потребности не имеют ничего общего с моими.
Почти на том же самом месте, как и перед рождеством, моя машина начинает скользить, вращается и мягко приземляется в кювет. В результате - жуткий страх и лёгкий ушиб руки.
Чуть больше скорости, и я бы врезался в дуб. Смерть постоянно ходит рядом с нами. Я чувствую её, как сестру, которая шатается себе где-нибудь по миру и появится в один прекрасный день, чтобы унести меня, неотложно, неизбежно. Я не перехитрю её, также как и не попрошу об отсрочке. Она просто появится и похлопает меня по плечу. Она не испугает меня и не предупредит, когда и где предстанет передо мной в следующий раз. Моральный облик смерти принадлежит к моральному облику жизни человека и общества. Наше общество, по-моему, делает мало, чтобы культивировать облик смерти. Древние египтяне, если на празднике начиналось распутство, вносили туда скелет. Как напоминание. Для меня это повышение самоуважения, поразмышлять о смерти. Конечно, я надеюсь ещё минимум сорок лет прожить.
- “Размышлял ли ты уже о смерти?”
- “Да”.
- “Почему?”
- “Когда я спрашивал себя, зачем я вообще живу. Пахать – спать – пахать – спать, а что ещё? Работаю только на еду и на несколько тряпок - что ещё случается?”
По телевизору документальный фильм о Сибири; люди суетятся над ремонтом линии электропередачи. Термометр показывает минус 20°. Лица показывают, какая жестокая эта работа, и одновременно отражают картину хорошего рабочего: уверенного, умного. Герои?
А если эти двое убийц на фотографии тоже в глазах некоторых людей герои? Неустрашимые. Хладнокровные.
Еду в Берлин поездом. Улицы слишком гладкие. Я хочу посмотреть в издательстве иллюстрации для моей истории о лягушке. Ехать так приятно, не надо самому управлять. Я читаю газету, некоторые моменты из Ясуши Инои – поэтическая проза - усыпляют меня вместе со стуком колёс.
Стрелка. Я скольжу из угла в угол. Я не могу больше думать, я жду следующую. Кто ставил их где?
Рисунки к моей истории - да! Иллюстратор нашёл замысел картины к ней. Набросок цветной радости. Изобилие нарисованных деталей прогонят фантазию через прозу… На обратный проезд плацкарты распроданы. Я останавливаюсь перед купе, где сидят трое молодых мужчин, строители, как я могу понять из беседы. Они заняли ещё три места; один из парней указывает мне на плацкартный вагон. Поезд трогается. Места всё ещё пусты. Мальчик говорит мне улыбаясь: “Здесь никого не будет” Он приглашает меня к месту, суёт в руку бутылку пива и объясняет, что он покупает каждую неделю всё купе; он знает кассиршу.
- “Мы хотим пить наше пиво спокойно, пока едем домой”
- “А если люди стоят?”
- “Кто нам нравится как ты, может остаться”.
Потом я должен рассказывать, как я бросил пить. При этом мужчины продолжают пить. Потом они спят, как дети.
И тогда я думаю: в голове у моего сына нет столько дерзости…
В сарае кооператива погружают свиней; крики, визги, удары.
- “Почему вы сдираете шкуру с животных?”
- “Их всё равно везут на бойню”
Снова картинка из журнала. Должно ли человечество кричать от ужаса, когда видит такое?
Как эти убийцы могут жить? Любят ли они? Спят с женщинами?

***

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОДНОЙ ИСТОРИИ.

Офицер SS подарил своему сыну на рождество мелкокалиберную винтовку. Вечером мальчик пришёл из песочницы (его стрелковое место) и, излучая радость, начал хвастаться:
- “Я убил кошку четырьмя выстрелами”.
- “Четыре выстрела?” критикует отец. “Завтра ты принесёшь ещё одну кошку, и я покажу тебе, как убить одним выстрелом”.

***

Моя совесть терзается вопросом: почему каждый из нас должен мириться с этими обстоятельствами? Те двое убийц и пришли на землю убийцами? Дорога человека к человечности сопровождается чудовищной жестокостью, которую ничем нельзя оправдать, однако при оценке и осуждении все причины должны приниматься во внимание.
Как это, собственно, позволено нашей моралью, в которой мы живём рядом с оружием массового уничтожения, без того, чтобы хоть раз в двадцать четыре часа выйти на улицу громко выразить наш протест и настойчиво постучать в окна тех, кто думает, что усиление власти позволит нам выиграть войну? Многим из нас безразлично: “Уже ничего не случится… не надо всё время думать о катастрофе человечества… там наверху всё отрегулируют… оставьте меня в покое, я уже больше не могу слышать это…”
На гнилой иве хилый побег бузины. Один из наступающих осенних штормов опрокинет дерево вместе с этим побегом. Ведь деревья не могут выбирать, где им расти.
Солнце выманило меня из дома на прогулку. Теперь я стою, как слепой, над блестящим снегом. Ледяной ветер стягивает мою кожу. Я дрожу от холода. Пара ворон пролетает мимо меня.
Передо мной, вдоль извилистой дороги, увлечённые воробьи шумно, бесцельно суетятся. Как толпа босых мальчиков. Один из которых я.
В книге стихотворений остаток пожелтевшего письма. Стихи матери:

Фиалки проснулись
После длинной, зимней ночи.
Почки берёз набухают.
Соловьи поют.
Теперь я…

Здесь оторвано; другая половина письма исчезла.
Радость весне, построенная в размере ямб с уверенным чувством ритма, наивно, в несколько строк. Это я порвал письмо на закладки? Тогда я только улыбнулся маминым рифмам. Тогда. И фотография: мать в окружении толпы детей: внук, девочка и мальчик из деревни. Взгляды маленьких людей направлены на рот женщины, которая сидит как курица между её цыплятами. Мама рассказывает сказку? Или историю, как она ребёнком работала на ткацком производстве, как ей постоянно что-то обещали за усердную работу, как она однажды не получив недельную зарплату уснула за станком. Она рассказывает что-нибудь.
Даже когда мать ничего не рассказывала, вокруг неё всегда были дети. Она носила, пожалуй - как говорит старая китайская пословица - зелёную ветвь в сердце, на которую маленькие птицы охотно садились.
Я сижу у письменного стола; исправляю стихотворения из новой коллекции. Многие из них имеют уже четвёртую, пятую формулировку. Для меня стихотворения редко получаются завершёнными. Переработка продолжается дольше, чем предполагалось.
И сразу у Тимма в комнате включается проигрыватель. Сейчас у меня нет никакого желания это слушать. Музыка такая громкая, что я не могу больше связать мысли. Я поднимаюсь и спрашиваю: “Ты дашь мне хоть раз спокойно поработать?” У Тимма счастливый блеск в глазах. “Садись - ты должен послушать новую пластинку Scorpions”.
Поездка в Шверин. Мы хотим погулять и поесть в отеле. Улица замёрзла. В кусте на проезжей части фазан; он бьёт беспомощно крыльями. Я медленно качусь к краю, чтобы остановится. Трабант опережает меня. Водитель, на ходу открывает дверь, хватает с цирковой сноровкой сбитую птицу. На лице мужчины улыбка победителя. Причиной могла, пожалуй, послужить моя идиотская физиономия. Тимм: “К чёрту фазана! – поедим в отеле”.
Перед железнодорожным переездом вытянутый поворот.
- “Здесь я всегда думаю о тебе”.
- “Почему?”
- “Уже давно, когда мы с тобой ехали по этой дороге, я должен был что-то тебе рассказывать, петь. Я пел песню о королевских детях. После последней строфы ты молчал довольно долго, а потом спросил печально: “Глубоко королевский сын утонул?””.
На детской площадке. Пар изо рта, качающиеся помпоны вязаных шапок на голове, снежные осколки на штанинах – они непрерывно веселятся на катке.
Карнавал. Даже мой сын готовится к глупым поступкам; он обшивает длинные кальсоны матерчатой тканью. Потом он чинит старую куртку.
- “В кого ты переоденешься?”
- “Ещё не знаю; во всяком случае буду не как все”.
Wehe – нанесённая гора снега. Wehe - полное боли сокращение матки. Мне дует! Мне больно, когда ты мне что-то делаешь! С этими словами у иностранцев будут трудности. (* Wehe переводится как снежный занос или схватки (боль), глаголы соответственно)
В моей печи свистит ветер. Я выключаю радио.
Иногда я спрашиваю себя, как я, будучи солдатом на фронте в последнюю военную зиму под свободным небом, согревавшийся только военной шинелью и иногда тёплым супом, лежа на замёрзшей земле, всегда в ожидании нападения противника, перенёс те дни и ночи. Страх делает невозможное возможным. И вши кусались внизу живота. И жажда была непереносимой. И маленький саксонский лейтенант лаял команды. И английские бомбардировщики делали дыры в снегу. И страх восемнадцатилетнего настолько господствовал в течение первых дней в переднем крае оборонительных сооружений, что он складывал руки во время обстрела. И на сложенные руки капали слёзы.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Февраль сорок пятого. У наших батарей противотуманные фары поставлены на краю немецкой деревни, укрепления установлены по ту сторону Рейна. В утреннем сумраке фельдфебель в нашем обеспечении, мужчина с лицом свиньи и толстым пузом. Знаки его власти и чести: между второй и третьей пуговицей шинели держится записная книжка с вложенным карандашом. Внушающий страх, старшина роты хлопает меня по плечу. “Через десять минут ты у меня в бункере!”
Точно в это время я стою в убежище. Со мной вечно бледный, худой как щепка ефрейтор Нордалм и непоколебимый, коренастый Бахулке. Фельдфебель приказывает привести свиней и куриц из противоположной горящей деревни. “Завтра герр Лойтнант празднует день рождения”. Мы сцепляем двух лошадей в лёгкую упряжку. Мы едем до расстрелянной несколько дней назад усадьбы. Я гоню лошадей галопом по дороге. Быстро мы приближаемся к перекрёстку. Он под обстрелом. Снежный покров разорван. На земле глубокие воронки. Перед ней я подгоняю лошадей кнутом и пригибаюсь. В то же самое мгновение здесь рвутся первые гранаты. Наконец, деревня. Она лежит под толстым облаком дыма. Я сдерживаю испуганных животных, загоняю их в тень под стеной амбара. Бахулке медленно поднимается. Безмолвно он указывает на Нордалма и шепчет: “Он умер сразу. Мама! Он только раз крикнул: мама!” Мы находим крохотную дыру в его стальном шлеме чуть повыше виска. К полудню снова в нашей позиции я сообщаю: “Приказ выполнен! Две свиньи! Три курицы! Нордалм погиб”.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

На два дня позже. Та же позиция. Сожжённая деревня захвачена американцами. В сумерках старая женщина проскальзывает на нашу батарею. Как тень она крадётся босыми ногами по снегу. Седые волосы растрепались. Кромка её чёрного платья порвана. Чуть согнувшись, вытянув руки вверх, она кричит безумно, шатаясь между нашими орудиями. В ужасе мы пристально смотрим за неё. Один солдат шепчет: “Надо пристрелить старуху?” Рядом отвечают: “Спятил? – ты нас выдашь”.

***

Индийская женщина. Я вижу её передо мной: гладкое, овальное лицо, тёмные, блестящие глаза, по загорелым плечам и груди рассыпаются волосы. Я слышу, как она поёт старую песню о любви её предков.
Когда тот солдат перезаряжал винтовку, а женщина уже лежала, мы не набили ему морду за это, нас даже завело столь жестокое действие. Услышали - забыли. До сегодняшнего дня, снова и снова мучительное самообвинение: как ты мог принять этот ужас?
В стене дома после праздника пробился крохотный побег бузины. Кто кого задавит? Камень росток? Или росток камень?
Старый китаец Лу Дшжу-Июен писал: “Если человек привязывается сердцем к внешним вещам, так он принуждает себя стать обезьяной, у которой нет дерева”.
Мой сын, кажется, ремонтирует телевизор.
Удовольствие приготовления пищи - удовольствие от еды. Кто-то сказал мне однажды: тот, кто может есть без удовольствия, тот некультурный человек. Приготовлены: густой суп из капусты со свиной грудинкой, рёбрышком, картофелем, зеленью, солью, перцем, тмином, мускатом, майораном, лавровым листом, ямайским перцем, луком.
Тринадцатое февраля. Газетная картинка: разбомбленный Дрезден. Как можно не сомневаться в разуме человечества, когда слышишь опять такие предложения: “Угроза ещё никогда не была такой большой, как теперь”. “До тех пор пока ядерное оружие существует, возможность ядерной войны и вместе с тем глобальной катастрофы также существует”. “Сегодня никто из нас не может гарантировать будущего, кроме сумасшедших”.
Вечером по телевизору снова картина про разрушенную метрополию Эльбы. Тимм:
- “Безумие! - и это за три месяца до конца войны”.
- “И там было ещё много тех, кто верил в окончательную победу немцев”.
- “Ты?”
- “Я тоже”.
- “Со мной бы такого никогда не было”.
- “Да?”
- “Ну, я бы не участвовал в этой фигне”.
- “Что бы ты делал?”.
- “Эмигрировал бы. Многие ведь уехали”.
Уехать. Простейший путь. Куда? Мой жизненный опыт - только двадцать километров. Мой сын уже в двенадцать был в Москве, в четырнадцать во Флоренции. Почему уезжают? Я не сомневался в том, что фюрер был всемогущ. Если бы я знал дорогу, я бы бежал пешком в Берлин, чтобы увидеть его. Чтобы кожа была крепкой, я умывался холодной водой. Чтобы быть крепким как сталь, я должен был молчать часами, когда во время игры меня ловили и привязывали к дереву. Чтобы быть быстрым как борзая, я разучивал движения до тех пор, пока не начинало колоть в боку.
Похвала моего руководителя “Jungenfolk” стоила для меня больше, чем все оценки моего преподавателя Шмидта.
В питомнике лай топоров, стон пил. Столетние буки валятся на лесную землю. Мне кажется, что я слышу как кричат эти лиственные великаны со стволами размером с ногу слона. “Экспортная древесина”, говорит лесничий.
Место, где буки были свалены, выглядит как после артиллерийского обстрела. Тяжёлые машины тащат стволы к месту погрузки, кроны к дороге. Там ждут мужчины с пилами, которые подготавливают дрова. “Так, быстрее”, говорит лесничий; “если мы разрезаем кроны на месте, дрова быстрей попадают к дороге. Кто должен это делать?”
Измученная, оборванная молодая древесина; растущие буки, берёзы, клёны – будущее насаждение. “Мы должны выполнять план”, говорит лесничий. “Лесоразведение - это другая вещь”.
Не должно ли все быть равномерно? Должно ли экономическое давление стоять перед экологическим? Лесоразведение стало дороже? Нет.
Я тащу корзину с дровами в дом. Тимм видит меня, спешит мне навстречу, принимает у меня груз.
- “Почему ты не позовёшь? Это тяжело; можно упасть”.
- “Но я не падаю”.
- “В твоём возрасте быстро сляжешь”.
Пурга. Тополь воет. Тяжёлые снежинки разлетаются. Я сижу с Тиммом у печи, мы пьём чай.
“Всё же чай - несмотря на то, что над ним подтрунивают те, кто не находит никакого приятного вкуса в природе или потеряли его из-за вина, и остаются равнодушны к этим отборным листочкам – чай на все времена останется любимым напитком рассудительных…” Так Томас Кинци пишет в “Радости зимы”. К чаю есть булочка. Для моего сына я, как в прежние времена перед уходом в спальню, оставляю тарелку: несколько кусочков шоколада, дольки апельсина.
Лишённое листьев дерево показывает, сколько оно стоит. Даже визг пилы не поднимет их обоих с кровати; Тимм и M. спят всю субботу. “Вы оба могли бы хоть раз помочь мне готовить”. M. зевает. Тимм: “Ты мог бы попросить хоть раз”.
Гребни борозд зимней пашни лежат, как рождественская коврижка, которую пекарь легко посыпал сахаром.
В низине ворон. Оперение поблёскивает как тёмно-синий шёлк на февральском солнце. Птица вытягивает шею и шагает. В лесопитомнике второй ворон. Он несёт мёртвую мышь в когтях. Вращаясь, он опускается перед попутчиком. Он кладет добычу, они рвут и поглощают её.
Я приближаюсь к едоку. Добытчик корма вертится в воздухе, кормившийся убегает от меня, таща своё сломанное крыло. Теперь я размышляю над словом плохая мать (*плохая мать – Rabenmutter - мать ворона).
Пушистая белизна облаков на раннем небе. Чёрная птица под дымом из моей печной трубы.
У живой изгороди страшная мёртвая косуля. Обе передние ноги изранены. Дань долгой зиме; которая растаяла снег днём и заморозила ночью, снег стал жёстким. Околевшая косуля - ужасная картина неестественной смерти.
Почтальонша принесла газету. Я сажусь в кресло, читаю. В кухне варятся бобы. Газета пишет о воздушных манёврах с бомбами, слишком тяжело. Я чую запах гари; он идёт из кухни.

МАРТ.

Над озером острый ветер. Я внимательно слушаю его песню. Печальную, прощальную песню. Под камышом из дыр во льду выглядывает весна. И на хрупких остатках льда блестят лужицы талой воды и маленькая лужа крови. Там плавают перья утки; остатки лисьей трапезы. Неделю назад лесничий V. и его жена принесли пару уток. Мой сын загорелся. “Пошли и мы, пруд большой”.
Чтобы мои птицы привыкали, я отселил их от овец. Вчера я думал: надо бы их выпустить. Птиц, очевидно, это обрадовало. Наконец свежий воздух, они взмахнули крыльями к болоту, клевали, гоготали, чистили перья. Вечером я напрасно их звал. Петухи смотрели на меня косо-поставленными головами, как будто хотели сказать: не, не, к этим вонючим овцам мы больше не хотим. Желание свободы одной утки замёрзло в соснах. Селезень сидит испуганно в углу сарая. И весна приближается. И я думаю: один селезень - как печально. Он будет скучать. Кроме того, он может будущей ночью осесть в животе у лисы. Что убьёт его?
F. наполняет деревню звуками топора и злобным смехом надо мной. “Трус, даже утку не может зарезать”. Мне не нравится её вкус. Я ем больше капусту и картошку. Мой сын больше всего любит обгладывать косточки. Уже больше полугода мы вместе живём в этом доме. Наши обращения в большинстве случаев любезны. Я больше не волнуюсь из-за каждой мелочи. Я больше не представляю себе жизнь в этих стенах без Тимма. Но, конечно, я знаю, что он уйдёт однажды. Иногда случается, что мы ведём себя как чужие. Или когда я слишком восприимчив, если сержусь, когда он передаёт мне запечатанное письмо для матери?
- “Почему ты не скажешь мне, о чём ты её просишь?”
- “Ты не должен всё знать”.
Есть ли в его словарном запасе слово “спасибо”?
Почти каждый вечер пятницы M. стоит у входной двери. Эта верная девочка не боится ни платы за проезд, ни обстоятельств.
- “Город не так хорош, как здесь выясняется”.
- “И ты хочешь оставить учёбу?”
- “Посмотрим”.
- “Другие радовались бы, если бы получили место”.
- “Да, но, всё же, я могу начать что-то другое”.
- “Что твои родители говорят?”
- “Ничего. Они развелись. Они должны друг с другом разобраться”.
Я смотрю в прекрасные глаза девушки и молчу. Я чувствую её нежелание говорить со мной на эту тему. Я спрашиваю себя: почему молодые люди хотят так рано жить вместе? Мне было двадцать семь, когда мы сошлись с первой женой. И как вскоре выяснилось - слишком рано. Я не хотел и, пожалуй, не был способен жить в браке. Что притягивает молодых людей друг к другу? Одиночество? – Раннее созревание? Вероятно, я вижу всё слишком драматично. Есть пословица: “Никогда не рано свататься”. Пословицы - результат долгого опыта. Парочка возвратилась с прогулки. Они бегали по озеру. Я безмолвен. Как можно ходить по такому тонкому льду. Ответ M.: “Я хожу с ним; он чувствует, что будет”. Любовь не боится никакой опасности; наслаждение превышает опасность. Крот. Всюду его следы: холмы, проходы. Он остаётся невидимым.
Утро марта повесило зрелые жемчужины на берёзу, нанизало их на провода, спрятало в снежные заносы.
Ослепительная одежда умирающей зимы. Дятел хихикает восходящему солнцу.
Я кладу топор на плечо, чтобы расколоть полено. Я думаю, таких много можно найти на опушке леса. Ошибка! Я долго ищу. Как немного круглых веток здесь.
Самолёт с удобрениями; весенняя работа на пашнях начинается. В моё время говорили: жди, до тех пор, пока копыто лошади больше не будет застревать в грязи.
- “Ложись в кровать со своей простудой”.
- “Не пойдёт”.
- “Почему? Ты болен”.
- “Отто один в цехе. Он прибивает тяжёлые ворота. Я ему нужен”.
Прочь из дома! Я рву одеревеневшие стебли астр и маргариток из кустов и загораюсь, как весёлый маленький огонёк. “Первая бабочка!”, я кричу и указываю на луг, лежащий в тёплом полуденном солнце. Сухой дубовый лист на ветру. Потом привычный взгляд в сарай. Появилось ли там у Паулы подрастающее поколение? Уже неделю она ест более разборчиво, доверчивее; толкает меня, когда я прихожу, её можно погладить и вымя у неё твёрже. Ничего. Неожиданность ожидает меня в другом углу сарая: баран Пауль снова сломал несколько досок. Парень отомстил, пожалуй, за то, что я отделил его от дамы сердца. Он таращится на меня, как будто хочет сказать: цепь остается цепью, даже если она такая длинная. Или он хочет убедить меня в своей доброте? Я вспоминаю, что наш деревенский пастух говорил однажды: только дикий баран - это хороший баран.
Тимм показывает мне письмо девушки. Она пишет: “… я верила, случилось. Приходи быстрей. Я больше не знаю, что я должна делать”. (* она думает, что забеременела) Мой сын стоит передо мной, как большой вопросительный знак. “В любом случае ты сначала должен поговорить с ней”. Вопросительный знак увеличивается. “Всё же она может ошибаться”. Вопросительный знак превращается в тире. Доверие поражает меня; он просит меня спрятать письмо. Я чувствую себя как пленник, который ещё и сам себе надзиратель.
Я вижу руку - женская? - мужская?- эта ухоженная рука у меня перед глазами, которая держит мёртвых морских птиц перед камерой. И я слышу, как диктор говорит, что капитаны по-прежнему чистят танкеры в открытом море. В этой телевизионной передаче кроется идея написать стих о природе. Он не будет романтично-восторженным. Поэзия о природе сегодня может стать поэзией о проблемах. Леса умирают. Реки загрязняются, и может даже отравляют море. Некоторые виды животных и растений полностью вымерли. Стихи могут привлечь внимание. Побудить к размышлениям. В природе всё важно, необходимо. Всё неповторимо. Это даже важнее, чем наши дети, защищать то, что вокруг нас. Без здоровой природы нет здорового человека.
Дни идут. Теперь Тимм уезжает в цех вовремя. Я сижу с моими стихотворениями. Вопреки весенней усталости – мне хорошо. Не происходит ничего исключительного; наши беседы касаются повседневного.
Сегодня слякоть. На дороге только лужи, в которых лежат дикие свиньи. Тимм встречает меня; он вытягивает велосипед из грязи, мопед в цехе. Это старый велосипед дедушки; год выпуска двадцать четвёртый. Три десятилетия он перевозил его владельца ежедневно к фабрике и назад двадцать километров, в любую погоду. Тимм стучит по седлу старой тележки. “Вещь. Почему сейчас таких не делают?” Позже:
- “Чёртова грязь сегодня”.
- “Вчера ты тоже ругал весну”.
- “Ну и?”
- “Если хочешь, чтобы земля зацвела, терпи грязь”.
Позже:

газет, возвращаться до соседнего села, от дома до дома бросать газеты в почтовые ящики, около семи хватать портфель и бежать в школу.
Сегодня будет также… как в каждой семье. Газеты должны разноситься каждый день, также по воскресеньям. Ветер ревёт. Ставни громыхают, мать напоминает тихо: “Ну давай уже!” Я извиваюсь как червь, закутываюсь в одеяло, слышу, как мать шепчет больше себе, чем мне: “Ах, мой мальчик, если б мы не нуждались в этом, не делали бы”
При слабом свете лампы я вижу, как мать вытирает слёзы. Потом она обнимает меня, толкает носом в лоб и говорит: “Спи! Я поеду! А ты поедешь за меня в воскресенье”.

***

Как красив белый снег на чёрном дрозде. Или это чёрный дрозд делает белый снег красивым?
За деревней машина попадает в снежный занос. Колёса прокручиваются, опускаются всё глубже. Я удивляюсь, насколько хорошо я умею ругаться. Но проклятия не приведут меня вовремя к зубному врачу. Были бы у меня гусеницы.
Делаю покупки в универмаге С. в центре новостройки. На стоянке много машин. Сколько людей может жить на этом клочке земли?
За кассой бледная, усталая девушка. Здесь не происходит ничего удивительного. Насколько утомительно это должно быть, часами одной рукой товары перекладывать из одной корзинки в другую, другой рукой пробивать чек, принимать деньги, давать сдачу. Работа требует терпения; не для сорвиголов. Я наполняю корзинку. Остаются ли у неё силы, почитать детям сказку на ночь?
Ворчливое утро понедельника. Тимм хлебает кофе, спешно курит.
- “Сегодня надо убирать корнеплоды; все должны идти, даже администрация, как это мне осточертело”.
- “Конечно, это вынужденная мера; зима на носу”.
- “Как это касается меня? Я столяр и неделями сколачиваю лестницы. Я ещё и корнеплоды должен убирать”.
- “Твоё негодование понятно. Но, всё же, не с тобой одним так”.
- “У них есть для этого машины”.
- “Но шёл дождь целыми днями”.
Мой сын махнул рукой, как будто он хотел сказать: “Да что с тобой говорить”.
Это продолжится, до тех пор, пока он не поймёт: только тот, кто сначала всё правильно делает, сможет потом сделать что-то необычное.
Почтовый перевод для Тимма: 100 марок. Отправитель: его сестра. Я с удивлённым видом передаю ему деньги.
Его глаза светятся: “Да, надо делиться”. В следующее воскресенье дочь, ластясь, говорит: “Нет ли у тебя немного денег для меня?”
- “Ты спишь с M. как с женой. Почему ты на ней не женишься?”
- “Кто думает сейчас о женитьбе”.
- “Почему ты не хочешь?
- “Брак не сделает счастливым надолго. Можно и так жить”.
- “А если ребёнок появится?
- “Она отвечает за это; она должна пить таблетки”.
Как это просто: она должна пить таблетки! Презренный эгоизм. Конечно, она может пить таблетки. Это её право. Но отношение моего сына - ужасное, как мне кажется. Или я опять ошибаюсь? У меня правило: если у женщины появляется ребёнок, ты должен сочетаться браком с ней. Сколько страха постоянно, что “кое-что произойдёт”. Эти ужасные связи не принесут чести. Как много одиноких матерей переносят презрение и оскорбления. Таблетка освобождает от некоторых забот, но требует иной морали.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Серебряная свадьба моих родителей. Она празднуется в мае. Я внезапно понимаю: мои дорогие старики женились в мае, а я появился в октябре. “Ай-ай-ай, ваша слабость”, говорю я. Тогда я впервые увидел, как отец покраснел, а мама смутилась.

***

Толстые тяжёлые снежинки бродят по земле, рассыпаются в ветвях яблонь, в сухих стеблях астр. Беззвучно и медленно день превращается в ночь.
Сон: охота. Копья пронзают моё тело. Я просыпаюсь мокрый от пота. Снова и снова воспоминания о войне - всё ещё воспоминания о войне.
Старуха K. из деревни спрашивает, может ли мой сын-столяр сделать древко для косы.
- “Я поговорю с ним”.
- “Да, да, молодых людей сейчас надо долго уговаривать”.
Декабрь – месяц заседаний. Это не значит, что в другие месяцы не собираются собрание. Сейчас как будто бы все учреждения быстро должны выполнить их план: центр детской литературы, культурное объединение… Я еду после B. к заседанию правления союза. Годовой план на будущий год решается.
На автобане солидарны водители с востока и запада; они предупреждают друг друга мигающим сигналом о радиолокаторе. Сомнительный метод нашей дорожной полиции, экран индикатора прячут на обочине. Глава дорожной полиции объяснил бы мне, конечно: статистика вынуждает, диких водителей штрафы не заставляют соблюдать правила. Почему они агрессивны? Не является ли это спрятанное ожидание также агрессией?
Предупредительные знаки: ВНИМАНИЕ РАДИОЛОКАЦИОННЫЙ КОНТРОЛЬ воспитали бы дисциплину, и я думаю, они соответствовали бы более Народной полиции, чем штемпель, денежные штрафы и несговорчивое обучение.
Радуюсь молодым соснам - это будущий лес. Здесь не бушует топор.
Сколько трещин в потолке нового автобана. Это из-за ремонта. Одну секцию перестраивают.
Автостопщик. Длинные волосы. Джинсы. Широкая шаль. Тип, который очень похож на Тимма. Молодой человек - это сын пастора, он везёт с собой аттестат зрелости с “очень хорошо”. Работает санитаром, хочет учиться и стать врачом.
Ясное представление о личном будущем. Если бы мой сын был таким же. Я говорю с моим пассажиром о песне Соломона; пасторский сын знает некоторые части наизусть. Он вообще имеет большой аппетит к духовной пище; он воодушевлённо говорит об Айтматовской “Дороге, длиною в век”.
Тимм тащит мешок стружек в дом. “Чтобы легче растапливать”. Как он его дотащил?
Тимм крутится в моей комнате и машет банкнотой в пять марок: “За древко для косы”. Я возмущён. На это мой сын: “Даже у кота в кооперативе еда дороже”.
Вдруг я вспоминаю, как проблематично было ещё несколько недель назад объяснять ему, что такое чаевые. Мы отвезли машину в ремонт. Оплата – 330 марок. Я дал мастеру 350. Мои закоренелые ошибки - мой опыт. Тимм смотрит на двери: “Старуха получит назад её пять марок. Доволен?”
Рождественский пакет. С трудом я перегрызаю завязочку. Мой сын подаёт мне нож. “Зачем это для кусочка шпагата?” Теперь я спрашиваю себя: я мелочный? Или я должен был сохранить терпение и для этой мелочи?
19° ниже нуля этим утром. Среднегодовой показатель составляет в этой местности на зиму - 15°. Зима переполняет свой план.
Дочь нашего друга В.. Стройная, тёмно-русая девушка ждёт Тимма с работы, ждёт до ночи.
Я спрашиваю Тимма: “Расстался с M.?” Ответ: “Надо знакомится и с другими девушками”. Я возражаю, вспоминая выражение матери: “Река, которая делится, превратится в ручей”.
Мы таскаем сухие дрова в амбар. Благоприятный случай ещё раз поговорить о дочери лесничего. “Две девушки рядом – разве так можно?” На это мой сын предлагает два ответа. Сперва один анекдот, который он где-то слышал: Генрих IV должен был получить много нареканий от его исповедника за свои многочисленные романы. Чтобы этого не случилось, король приказал целыми днями подавать к столу куропаток, пока тот не стал жаловаться. Генрих сказал на это: “Я только хотел показать необходимость разнообразия”. Второй ответ: “У тебя одно время было и три рядом”.
На это я могу, только молча вспоминать пословицу: нечего греметь тому, кто не похож на молнию.
Вчера, когда Тимм сидел под лампой и рисовал маслом по дереву удивительный пейзаж, он слушал органную музыку Баха. Сегодня я купил ещё одну такую. Излучая радость, кладу их на проигрыватель. Ответ: “Мне нравится первая”. Как будто он хотел оскорбить меня. Но если внимательно посмотреть на его поведение, то иногда оно показывает, что я ему надоел.
Роясь в старых папках я нахожу стихотворение, написанное Тиммом в девять лет:

ЩИПЦЫ ДЛЯ ОРЕХОВ.

Они очень просто раскалывают любой орех,
Даже тот, что не хочет колоться.

Он рисует. Почему бы ему не заняться также поэзией?
Какое достойное внимания четверостишие одиннадцатилетнего:

Вот стоит старое дерево.
В нём пустое дупло.
В нём живёт дятел.
Мне это понятно.

Советы, которые должны учитываться при составлении учебных программ. Когда я листаю учебник с программами по литературе, и у меня создаётся впечатление, что пособие не имеет ничего общего с литературой. К Бехеру “Германия – печаль моя”: “Ученики чувствуют глубокую любовь поэта к родине…” К Брехту “Мирная песня” сообщается: “Ученики понимают признание поэта к свободе…” К Вайнерту “Немецкая мать”: “Ученикам объясняется, что борьба против фашизма…” К Безелерсу “Kдuzchenkuhle” сообщается: “…это должно быть обдумано учениками…”
Снова и снова: ученики должны понять, узнать, научиться, осудить. А как же наслаждение от чтения?
За домом за холмами шумят охотники. Те зайцы, которые пережили лето, должны отойти на расстояние. Иногда раздаётся выстрел; косой кувыркается, влетает в снег и… ускользает. Я посылаю ему улыбку и кивок головой.
Чудо в сливовом кусте. В бесчисленных солнечных лучах блестят синие ягодки. Мороз покрыл серебром жемчужный ряд. Чёрные дрозды раскалывают твёрдые как лёд ягоды, которые теперь сладкие. Наши знатоки жаждут собрать ягоды, чтобы сделать прекрасное вино.
Старая K.: “У вас очень хороший мальчик; прекрасный парень. Древко для косы очень хорошее, и он отдал деньги назад”.
- “Почему M. должна оставить учёбу?”
- “Чтобы мы смогли быть вместе”.
- “Не хватает выходных?”
- “Вечно таскаться туда-сюда”.
- “Однако, было бы хорошо закончить учёбу; её просто так не начинают”.
- “К чему это воспитательнице? Она и здесь работу найдёт”.
- “А она хочет?”
- “Она должна хотеть”.
Что может знать тот, кто ничего не пробовал? За этим опять последует то, о чём я не решаюсь думать. “Она должна хотеть!” - это издевательство над личностью. Это действие против разума. Сколько молодых людей напрасно претендуют на место в институте или техникуме, когда число мест ограничено. В ужасе я хочу накричать на него. Я оставляю это, крики не потушат огонь.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Конец сорок пятого года. В нашем доме появился руководитель молодёжной антифашистской организации. Он машет руками, когда говорит. Весной в университете начнутся “предварительные курсы”. За полтора года там учат три семестра, готовят молодых людей к экзамену на аттестат зрелости. После чего они продолжают учёбу. Молодёжный руководитель: “Мы хотим, чтобы рабочие и крестьянские дети учились”. Мой вопрос: “Что такое университет?” Отец: “Зачем учится? Мальчик должен работать и зарабатывать деньги”. Мать: “Всё же он должен учиться – может быть он станет преподавателем, это тонкая профессия”. Спор тянется до полуночи. Тогда я узнал, что такое университет.
Утром отец размышляет молча над тем, правильно ли позволить себя убедить. Мать улыбается тихо, потому что она победила. Руководитель кладёт подписанную анкету в сумку. “Умудрился! Я завербовал троих. Раньше я не мог появиться у партийного секретаря”.

ВОСПОМИНАНИЕ.

После четырёх семестров химии и биологии первый зачёт. Мы - группа трёх экзаменующихся: дочь врача, дочь химика и я. Место действия: кабинет в квартире нашего ботаника, где сидят несколько полных, седых профессоров. Я волнуюсь до кончиков волос. Первая проверка в моей жизни. Я мну пальцы. Дыхание становиться быстрым. Я слышу, как моё сердце бьётся.
Профессор обращается сначала к дочерям людей с высшим образованием. Он шутит с ними. Они могут выбирать вопросы, могут даже ставить себе оценку. “Старый козёл” - думаю я. И говорю себе: эта проверка могла бы быстрее кончиться. Девочки бесцеремонно могут списывать. Теперь я на очереди. “Вы…” Я называю моё имя. “Вы из этого… ну, как там его… из этого пред-семестра?” Я киваю. Старик злобно улыбается, девочки хихикают. “Там Вы за полтора года сдали экзамен на аттестат зрелости?” Этот неприятный звук приводит меня в ярость. Я замыкаюсь. Как будто издалека слышу вопрос:
- “Что Вы делали раньше?”
- “Солдатом был”.
- “Профессия?”
- “Сельскохозяйственный рабочий”.
Профессор молчит одно мгновение. Его пальцы барабанят по столу. Он улыбается дамам и говорит: “Хорошо, тогда мы хотим слышать, что наш сельскохозяйственный рабочий может поведать о строении двудольных”. Прежде чем я произнёс третье бессвязное предложение, профессор махнул рукой. “Через полгода приходите повторно!” Тебе придётся подождать, думаю я и ухожу без слов из комнаты.

***

Еду к S. за рождественскими покупками; хочу купить ещё несколько пластинок, книг и рыбные консервы. Улицы полны людей. Некоторые закупаются так, как будто предстоит великий голод. Каждый смотрит другому в сумку: “Что у него?” – “У меня уже есть это?” – “Чего у него нет?”
На стоянке рядом с машиной мужчина и женщина; она подаёт, он ставит.
- “Теперь у нас есть всё?”
- “Кроме гуся, завтра за ним приедем”.
В отделе деликатесов мужчина покупает два свиных рулета. При этом глаза покупателя уже тошнит от такого количества еды.
У него хорошая жизнь? Или он на всякий случай. У нас нет нужды ни в чём, но как долго мы остаёмся здоровыми с таким отношением к еде?

СТРАХ.

Я больше не боюсь,
отсутствия мяса, хлеба и вина.
Также как и мой сосед не боится голода.
Я боюсь только,
быть таким сытым
как мой сосед.

Продавщица рыбы: достаёт карпа из бассейна, кладёт на доску, бьёт деревянным молотком по голове, надрезает жабры ножом… ужасная профессия. Какой она человек, продавщица рыбы?
Пепельно-серое лицо как у водителя мусоровоза, который катит полные металлические баки на улицу. Может пыль уже у него внутри?
Переулок кожевника-краснодубщика, гончарный переулок, рынок свинины, Бадерштрассе, Шлахтерштрассе.
Как люди раньше жили на этих улицах?
Жить обеспеченно - эта мысль горит как вечный огонь во мне. Или я думаю только как потребитель? Всё удовольствие от жизни сводится у нас только к физическому? Если я радуюсь всему – что ещё мне надо для счастливой жизни? Если я использую все мои чувства, чтобы наслаждаться - что нужно мне вообще, чтобы полно и счастливо жить?

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Незадолго до рождества в 1949. Три первых месяца моей преподавательской деятельности за спиной. Каникулы. Я решаю: еду в Хедензе - я никогда ещё не был на море. В рюкзаке белый хлеб от матери, банка джема, несколько яблок. В портмоне 300 марок. Мне нужно почти двадцать четыре часа, чтобы проехать из Г. в Алтмарк через Витте. Все люди на острове, кого я спрашиваю о комнате, отказываются улыбаясь: “Нам себя отапливать нечем, а тут ещё гости”. Поздним вечером молодая семья сжалилась и приняла меня; однако, я должен жить в холодной комнате. Пять дней я ношусь по острову как жеребёнок, обшариваю его от мыса до мыса. Я наслаждаюсь морем, ветром, небом. Я бы написал маленькую любовную историю. Когда мой хлеб съеден и голод стал почти невыносим, я позволил себе обед по чёрной цене - сорок марок.
Был ли я когда-нибудь счастливее, чем в те новогодние дни?

ВОСПОМИНАНИЕ.

Карловы Вары; автобусный вокзал. Прибывает автобус из Карл-Маркс-Штадта. Путешественники рвутся наружу. Три женщины и трое мужчин образуют круг. “Ты идёшь в магазин… ты обеспечиваешь нас пивом… ты – печеньем…” Предвечернее время. Трое мужчин, нагруженных пивными бутылками, ворча, поднимаются снова в автобус, женщины с полными
хозяйственными сумками идут позади.
Я слышу, как мужчина говорит: “Немцы могут вынести всё, кроме жажды”.

***

Украли ёлку из питомника. Она размером в человеческий рост, симметричная. Тимм говорит то, что я думаю: “Она могла бы стать большим деревом”. Рождественская ёлка - дерево счастья; у римлян это было оливковое дерево, у германцев маленькие ёлочки, позже цветущие ветви вишен. Если бы она могла принести нам счастье, душистая ель.
Забавное развлечение: украшать рождественскую ёлку стеклянными шарами, звёздами, деревянными фигурами, свечами. Все участвуют в этой весёлой работе, только Тимм уезжает на мопеде со двора. Куда он ещё хочет? Через час будет темно; Святки начинаются.
Напряжение, ожидание, скука. Все ждут минуту, когда свечи зажгутся, и будут раздаваться подарки.
Я иду к ложбине, смотрю, куда уехал Тимм. Почему этот парень никогда не говорит о его планах? Мы приходим дом в одно время. Он расстёгивает пальто и даёт мне в руки маленькую чёрную овчарку. “Твой рождественский подарок!”
Я молчу. Мой сын сияет, как маленький брат солнца. Он проводит меня в дом, объясняя план размещения и снабжения нашего нового члена семьи.
Растерянно я спрашиваю: “Откуда?” Тимм не суетится: “Представляешь, каменщик хотел перекинуть верёвку через ветку и повесить его. Он сказал, ему не нужен лишний рот”.
Позже Тимм выносит ящик из под фруктов и кладёт два мохнатых полотенца внутрь. Вместо того, чтобы делить трогательную радость мальчика, я пытаюсь наковырять несколько соображений в ящике моего ума: обязательно брать хорошие полотенца? Что делать с собакой? Его надо кормить, воспитывать, заботиться о нём. Что будет с ним, если я уеду?
Место собачьего жилья – рядом с кухонной плитой. Имя маленького парня – находка моей дочери: Фридвард.
Спорим с G..
- “Почему ты портишь своими сомнениями мальчику праздник?”
- “О собаке надо заботиться, как о ребёнке”.
- “Об этом поговорим позже, пока радуйся”.
- “Что ты суёшься? У меня нет времени заботится о собаке; я должен работать”.
Праздник любви, праздник мира - рождество.
Быстрое решение G.. Она везёт детей в церковь.
Я сажусь на кухне, чищу картошку, готовлю карпов. Мой питомец отдыхает, виляет хвостом, смотрит прекрасными, тёмными глазами. Я пытаюсь порадовать его, и вместе с тем стать ему хозяином. Я отрезаю большой кусок копчёной колбасы – первый корм для моего визжащего члена семьи. Он не ест.
И наслаждаюсь полным покоем рождественской оратории: “Ликуйте, возрадуйтесь! Восхвалите сей день”. Какое всемирное чувство, какое жизнеутверждение в этом тексте и музыке.
Первый спор о Фридварде; он прогрыз дыру в валенке.
Замечание товарища жены после приезда: “Проклятый холод в доме Бога. Но надо быть сентиментальнее. Все, кто был на улице, пришли в церковь. Что подумал пастор, когда увидел нас всех?” Потом жена весело кричит: “Давайте, наконец, есть…” А Тимм добавляет: “А пить?” Карпы - огромное удовольствие! Мы веселимся, а в это время идёт война в Афганистане, Южной Африке, Ираке. Никарагуа…
Подарочные горы растут. Мой самый лучший подарок: картинка, где нарисована женщина, её тело спелое, как яблоко. У жены хороший вкус.
Первый день после праздника. Самое любимое удовольствие моей семьи - подольше поспать. Из-за этого мой распорядок дня также разрушается. Завтрак около девяти, обед после двух.
Я иду в лесопитомник. Я не знаю, как описывать тишину утра. Если её вообще можно описать.
Дни между рождеством и новым годом длятся - как мне кажется – быстрее, чем другие. Я сажусь как можно раньше к письменному столу, правлю стихотворения, отвечаю на почту, пишу новогодние поздравительные открытки.
Во второй половине дня я читаю, сижу с G. у печи; мы слушаем музыку, болтаем, пользуемся нашим общим свободным временем. Иногда гуляем, готовим окорок косули, смешиваем пунш из красного вина. С Тиммом копаемся в снегу, бродяжничаем по холмам в сопровождении собаки, привозим дрова из леса, прореживаем живую изгородь… Дни без спешки, без давления сроков.
O. из соседнего села. Пьяный в стельку, он шатается по холмам, поёт, невнятно говорит. О. живёт под девизом: зачем мне деньги в кармане, лучше промочить горло. За ним на санях храпит его сын; он не может больше идти, настолько он пьян. “Так живётся нам, старикам”, запинается О. и указывает на мальчика. Замечание Тимма:
- “Нажрался, как свинья”.
- “Думаешь, это хорошо?”
- “Настолько, нет”.
Как сильно эта сцена взволновала меня. Я думаю, пьяные люди – это уже не люди. Как хорошо, что я много лет назад нашёл силы больше не пить. Ночью я решил просто завязать. Любой другой метод - это самообман. Я отказываюсь даже от коньяка. Нередко коллеги спрашивают меня: “Выпьешь?” Это в большинстве случаев люди, у которых не хватает терпения. Для одних я чудо, для других асоциальный феномен.
- “Даже на Новый год не выпьешь?”
- “У него нет чувства юмора”.
- “Его старуха его запилила”.
- “Полностью без этого невозможно жить, в обществе можно пропустить хотя бы одну”.
“Невозможно жить в обществе, если ты не такой, как все”. Только воля и желание.
Тимм делает покупки в S.. Он складывает в корзинку всё, что видит.
- “Молодой человек, кто будет платить за это?”
- “Ты же всегда говоришь, что у тебя много денег”.
Да, я имел неосторожность такое сказать. Это следствие того, что в моём детстве было много ограничений; отец зарабатывал двадцать марок в неделю; мы - дети получали шестьдесят пфеннигов за день уборки корнеплодов. Кроме того, мальчик видит только гонорар; большие суммы - зарплата за много лет работы. Откуда он должен знать, как долго я писал для этого?
После покупки мы идём в ресторан самообслуживания. Тимм хочет вернуться:
- “Слишком грязно здесь!”
- “Я хочу есть; здесь это быстро”.
Мы садимся за стол. На бетонному полу уличная грязь. На подоконниках стоят жалкие зелёные растения. Меню говорит само за себя: жаркое из свинины, кислая капуста, картофель - 2,50 марок; густой суп с горохом и мясом - 1,50 марок; шницель, кислая капуста, картофель - 2,80 марок.
Почему всюду эта грязь? Еда - культура человека. Трапеза всегда должна быть маленьким праздником.
Тимм указывает на большие фотографии государственных деятелей: “И они должны смотреть на эту грязь”.
Девятая симфония Бетховена по телевизору. G. улыбается мне. Мы вспоминаем о годах в Лейпциге. Там мы сидели почти каждым новогодним вечером в здании ярмарки. Звёздное небо. Ликование моих детей. Фейерверки, которые запускает Тимм. Улыбка моей жены. Звон колоколов. Новый год.

ЯНВАРЬ.

В кричащей тишине звенит утро нового года. Как будто земля устала и должна отдохнуть от кавардака новогодней ночи. Человеку хватило её криков и грохота.
Спокойно и в доме. Кутилы спят пьяные. Я чувствую тоже это в себе. Я вспоминаю, как благотворно это действует, когда на голову ничего не давит, а язык снова чувствует вкус. Я греюсь, пью горячий чай, подхожу к пишущей машинке. Суеверно, уже много лет я говорю себе одно и тоже: как ты работаешь в первый день года, так будешь работать весь год.
Я должен буду догонять, пожалуй, всю мою жизнь то, что было запрещено мне в течение первых девятнадцати лет: сказки, стихотворения, сказания, романы, рассказы. Как я наслаждаюсь ПЕСНЕЙ ПЕСЕН от Шелемо - рождественский подарок Г.. В послесловии книги Гердера говорится: “…восточная любовь наготу делает ещё более голой”. Как верно!
Занесённые снегом холмы. Над ними облачное небо. Ветер бросается на меня. Дёргает мою расстёгнутую куртку. Массирует мои щёки до красного цвета. Взъерошивает мне волосы. Я вдыхаю глубоко, утаскиваю несколько сильных вдохов из воздуха; крохотные капли из бесконечной комнаты мира.
Где они были выдохнуты вчера?
Тимм следовал за мной на холмы. Теперь он стоит передо мной, достаёт для каждого яблоко из сумки, кусает своё и говорит: “Ты печален сегодня; мне это не нравится”.
С приветствием, санками и криками прибывает вся моя семья на ГОРУ КУЛЛЕР; так много лет назад окрестила её моя дочь.
Тимм бросается животом на сани и катится вниз к берёзам. Его мать со вторыми санями делает также, только неловко. Ватага кричит так громко, что пугает кабанов из подлеска, которые, хрюкая, уходят в лесопитомник.
Я вмешиваюсь в развитие событий. Между двумя отъездами я думаю: почему мы не играем чаще, как маленькие дети?
Тимм приходит из деревенского кабачка, пахнет пивом. Его рубашка порвана. Он упал? Подрался? Из-за чего? С кем?
Я чувствую отвращение, когда взрослые дерутся. Ни в детстве, ни в юности я никогда не поднимал руку на кого-то. Однажды пьяный хотел побить меня, потому что я смотрел на его девушку. Одного моего удара хватило, чтобы положить его на обе лопатки. Я хотел как можно скорее выбраться из пыли. Моя потребность в гармонии сильнее, чем они желание спорить. С Тиммом всё по-другому.
Объяснение: “Там были два типа, которые приставали к девчонке. Ну да, я вмешался и одного поймал”. В трактире даже те, кто не пьян, дерутся.
Позже: “Очень жаль, что ты больше не пьёшь. Я был бы рад выпить с тобой. Раньше ты был гораздо веселее”.
Ежедневно газеты рассказывают борьбе: боевые позиции, борьба за план, борьба со снегом, борьба за продовольствие, борьба с опозданиями…
- “Поедешь в субботу к матери?”
- “Она хочет приехать; мы хотим праздновать твой день рождения”.
- “Я написал, что будем праздновать позже, я пригласил друзей на конец недели”.
- “Ну, тогда не останется места для нас?”
- “Там будет человек тридцать, сорок”.
Моя первая мысль: парень страдает манией величия. Всё же день рождения не свадьба. Но лошади не уважают кнут, который всегда только щёлкает.
Меня касается, сколько людей он приглашает на день рождения. Если он хочет видеть своих родителей, он должен отказаться от этой затеи.
Суббота. Я еду в город. G. рассержена не меньше, чем я.
- “Всё же мы должны там быть; сорок человек – дом будет выглядеть, как закрывшаяся ярмарка”.
- “Он обещал, что уберётся”.
- “Ты знаешь его; ничего не сделает”.
- “Может, это хорошо - молодые празднуют с молодыми“.
Поздним вечером G. просит: “Езжай, тогда ты по крайней мере будешь в доме”.
Ярко освещённое здание. Я еле-еле могу вдохнуть, когда захожу в комнату. Во всех углах горят свечи. Магнитофон орёт. Сигареты тлеют. На полу, стульях, скамьях - всюду молодые люди, длинноволосые, коротковолосые, без бороды, с бородой, некоторые с любезным взглядом, другие с вопросом в глазах: чего этот чокнутый старик хочет здесь? Среди молодых людей - девушки. Куда я не подхожу, везде пустые бутылки из-под вина, бутылки пива. Несколько пар танцуют отдельно друг от друга. Мой сын сидит один. Он держит пустой стакан из-под водки в руке и запинается:
- “Уже здесь. Мать с тобой?”
- “А ты хочешь, чтобы она была здесь?”.
Длинные настойчивые кивки.
Я сую мальчику в руку наш подарок: фотоальбом об Отто Диксе.
Тимм оставляет у меня на щеке слюнявый поцелуй. “Спасибо, книга - супер!” Я спрашиваю о его подруге М.. Ответ: “Она должна быть где-то здесь”. И вот, девушка вешается ему на шею. Мне пора идти спать. Я дремлю и думаю: почему он не представил меня друзьям?
Ветер говорит зиме: стыдись, что вокруг так грязно! Потом он одевает всё в белую рубашку.
Тимм смеётся, потому что я снова приезжаю из леса с багажником полным дров. Я не могу текущей зимой не думать о следующей. Имена, которые мой сын придумывает для меня: фанат дров, пильщик, самовольный порубщик, деревянный колдун, деревянная глотка.
Прозрачное утро. Солнце в ранней дымке выглядит как апельсин. 12° ниже нуля. Тимм уезжает со двора. Что он хочет в такую рань в воскресенье? “Нарежу тростника, чтобы пастор покрыл свой амбар”.
К пастору. О чём говорит Тимм с духовником? Никто из семьи никогда не имел отношений с религией. Наверное, он считает неважным мне всё объяснить, потому что ожидает моих возражений, от которых устал.
Во второй половине дня Тимм приходит домой серый, как полёвка. Поглощает две тарелки тёплого супа с мясом. Гуляет с Фридвардом.
- “Нарезал тростника?”
- “Ну ясно. Ещё до начала богослужения”.
И тогда я узнаю, что священнослужитель говорил с молодыми людьми о спорном предложении Исаии из второй главы: “И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои - на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать”.
Я выражаю еретическую мысль: “Выйдет ли мой сын пораньше из постели, если секретарь ССНМ (*Союз свободной немецкой молодёжи) будет призывать к работе?” Ответ: “Я совсем не знаю его”.
- “Почему ты об этом не позаботишься?”
- “К чему? - если он что-то хочет, пусть подходит. К чему эти глупые вопросы?”
- “Я удивлён, что ты ходишь к пастору”.
- “У него я могу говорить обо всём, я ему не безразличен”.
Безмолвное согласие. Я не люблю людей, которые не говорят прямо. Если кто-то объясняет мне: “Ты думаешь об этом не правильно!” - я смеюсь над ним: счастлив тот, кто видит всё в правильном свете.
Скворечники, снятые с деревьев, почищены. Несколько кусочков сала повешены на ветки. Спор среди птиц: лазоревки отгоняют от него дроздов, дрозды - соек.
Тимм поздно пришёл домой. Ворча, он поглощает ужин.
- “Чёртово собрание”.
- “О чём шла речь?”
- “Они болтали о новой конюшне, о машинах, которые хотят купить. Как этот бред касается меня”.
Мой властолюбивый ребёнок. То, что не по нему, он называет чепухой или дерьмом.
Тимм хотел ехать в город. В ярости он возвращается домой. “Этот проклятый автобус! – ушёл на минуту раньше”. Я улыбаюсь. “Вероятно, ты пришёл на минуту позже?”
За деревней сено лежит на 300 метров дальше от коровника. Дважды в день кран и тягач с прицепом едут к сену. Лошадь и человек могли бы осилить эту работу. Комфорт - это начало лени. Древняя еврейская мудрость: “Я не видел вещи лучше, чем человек, довольный его работой”.
Копчёная грудка индейки - деликатес. Тимм смотрит, как я ем, гладит собаку и говорит: “Что ты таращишь глаза? Твой хозяин уплетает за обе щёки, а для тебя он забыл купить косточку”.
Катание на коньках – у меня был опыт и я не могу сказать, как я научился. Сейчас я повторил это на озере. Никогда больше!
Сегодня я бесстыдно утверждаю, что мне семнадцать лет. После чтения стихотворений одна девочка из второго класса спрашивает:
- “Сколько тебе лет?”
- “Семнадцать с половиной”.
- “Чепуха!”
- ”Никакая не чепуха. Снаружи я, правда, уже очень стар, но внутри мне семнадцать с половиной и я всегда хотел бы таким остаться”.
- “Удаётся?”
- “Да”.
- “И как?”
- “Радуюсь всему, что прекрасно, печалюсь, если мне грустно. Не делаю так, как некоторые взрослые, которые только бурчат и ничему не радуются. И, прежде всего: я хотел бы как можно дольше пробыть в школе”.
- “Ты ещё ходишь в школу?”
- “Я должен это доказать?”
Я зачитываю дюжину “школьных стихотворений”. Девочка улыбается: “Хорошо, внутри тебе семнадцать с половиной. А снаружи сколько?”
Мы быстро идём в деревню. “Расскажи-ка что-нибудь о прошлом”, говорит мой сын. Я рассказываю о моих школьных годах. О школе, где было два класса, о тростниковых тростях для наказаний, которые мы ломали в щепки. В то время, как над мраморной плитой у входной двери было написано изречение: “Радуйтесь всему”, под нею наш преподаватель Шмидт стоял и махал тростью, если мы не в ногу бежали. О глупостях, которые мы себе позволяли: подкладывали кнопки на стул преподавателя, запускали майских жуков, мочили мел, подсовывали мышей в шкаф с учебниками, привязывали девочек за косы к спинкам стульев. О безжалостных ударах, когда мы не вовремя приветствовали барона или во время урока скрипели карандашом об доску.
Перед нами собака обнюхивает затвердевший снег. Около груши огромный гранитный камень, много лет тому назад отвалившийся от плуга и краном положенный на край поля. Фридвард встаёт напротив и тявкает.
“Он лает на всё, чего не знает”, говорит Тимм, лёгким движением ставит собаку на каменную лысину, и воцаряется тишина.
У входа в деревню старый K. с его таксой. Животное рвётся с поводка, лает с пеной у рта. “Да замолчи ты уже”, кричит K..
Мужчина улыбается, как будто он хочет попросить прощения. “Этот парень всегда дёргается, когда он видит другую собаку; я должен отучить его от этого”. Мой сын после того, как K. проходит: “Они хотят выдрессировать всё, всё”.
Ужасные неожиданности: издательство отказывается от стихотворений, которые были названы для ежегодника.
Водяной насос снова установлен.

ВОСПОМИНАНИЕ.

Мой семнадцатый день рождения. Я еду поездом в Дортмунд Канал. В моём рюкзаке я несу “военный билет” и призыв к “трудовой повинности”. Наконец-то. Как я горд. Моя первая долгая поездка. Откуда деревенский ребёнок из рабочей семьи должен был взять деньги для поездки от Дессау аж до северо-запада Германии? Моя единственная забота: всегда вовремя пересаживаться, приходить не слишком поздно.

ВОСПОМИНАНИЕ.

Весна сорок пятого. В окружении перед Берлином. Приводят советского парламентёра, чтобы он сдал оружие. Одержимые эсэсовцы убивают посредников. Целенаправленный огонь на советскую артиллерию. Только бы сбежать прочь из этого ада. Я спотыкаюсь на распаханной земле, бегу, меня отбрасывает, я шатаюсь и падаю в воронку от гранаты. В ней раненый. Осколком ему оторвало правую ногу. Мне становиться дурно при виде разорванного бедра. Я смотрю на лицо изувеченного. Его щёки в пепле. Глаза поблёскивают лихорадочно. Он улыбается. Узнает ли он меня? Его рука медленно тянется к кобуре. Он вытаскивает оружие. Хочет стрелять? Я сгибаю его руку. Он роняет голову и улыбается, улыбается с добротой, которой я на человеческом лице никогда ещё не видел. Старшина роты кладёт мне пистолет в руку и шепчет: “Веди ты их дальше за фюрера и отечество”. Я не беру: в моей форме нет места, куда его засунуть.

Мой день рождения - праздник республики. Тимм положил на стол нарисованную им акварель. Только теперь я рассматриваю её. Наш дом и тополь. Удивительная композиция; ярко, ясно. Меня радует любое проявление его творчества.
- “Спасибо! Хорошая картина. Долго ты над ней сидел?”
- “Всё это можно нарисовать и левой рукой”.
По телевизору демонстрации, военный парад. Я выключаю. Концерты на открытой площадке и демонстрации не имеют для меня ничего общего с защитой Родины. Не понимаю, от чего защищаться. “Народная армия нуждается в людях, не только в офицерах, но и в рекрутах”. Я ужасаюсь, когда молодых людей призывают в армию лозунгом: “Эти восемнадцать месяцев быстро пройдут!” Я ужасаюсь, когда вижу, как дембели напиваются, шумят и ведут себя так, как будто эти восемнадцать месяцев они были на самой страшной войне между жизнью и смертью. Какие у них могут быть воспоминания? Я спросил однажды директора школы, зачем они устраивают эти соревнования на каникулах. Ответ: “Ученики должны любить Родину и быть готовыми защитить её”. Будут ли они это делать? Я знаю, конечно, офицеров Народной армии (нижнего ранга), которых называют “Старый Швед”. Это из Времён Великого Прусского Князя. Он набирал шведских солдат-старослужащих для службы и повышал их до степени подоффицеров. Потому что они знали, как оттачивать и воспитывать рекрутов.
Более глубокая причина моего недоверия к таким передачам - собственный опыт. Моё поколение клялось после войны никогда больше не брать в руки винтовку. Осуществятся ли великие слова: “Никогда больше мать не будет оплакивать сына…?” Если бы в наше время можно было нажимать на кнопку, чтобы не было тех, кто о ком-то плачет.
Идёт дождь. Как атакующие солдаты, капли бегут с крыши, одна секунда проходит, когда они от одной черепицы прыгают к следующей. Бегут. Торопятся. Падают. В буковом лесе золотая листва. Как она потрясает меня. Когда-то мальчиком я катался в ней, вставал на голову, бросал листья в воздух, ликовал. Теперь я осматриваюсь, прежде чем в них кататься.
На околице хилые полосы пашни. Хайнц В. пашет; серая в яблоках лошадь кооператива тянет один старый, ржавый плуг. Животное еле движется: глина сухая и жёсткая. Хайнц оставляет для меня орудие на борозде. При этом он ухмыляется, как будто подтрунивает: “Ты не сможешь её сдвинуть, поэт!” Я вдавливаю плуг в землю и оставляю ровную борозду. Он основательно научен до конца жизни.
Я ставлю на стол большой горшок яблок; я хочу их законсервировать. Какая радость будет зимой, когда я открою банку. Тимм сидит рядом и проверяет удочку; леска запуталась. Потом он гуляет с М. под ручку во дворе; похоже, они хотят “быстрей” пойти и вытянуть щуку из озера. Я забываю про аппетит, смотрю им вслед. Они останавливаются, пройдя всего три шага, шутят, целуются. Падают в траву. Дойдут ли они до озера? Я утоляю голод хлебом с сыром.
Тимм хлебает суп из риса. Кончики его волос падают в тарелку.
- “Ты бы сходил к парикмахеру”.
- “У Маркса были длинные волосы”.
Мой знакомый М.: “Моего сына научил бы я звукам дудочки, если бы он шатался с такой шевелюрой”. А что, если он больше любит скрипичные тоны? Волосы важнее головы?
“Сходи к парикмахеру!” – “Сиди за столом аккуратно!” – “Не чавкай как свинья!” – я бы мог в этом тоне читать проповедь, которая сделает сына похожим на меня. В каждом своём предложении я слышу моего отца. И теперь я вспоминаю свои ответы на мелочную опеку: “Не горбись” - “Оставь меня в покое!”

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Послевоенное время. Мне было столько же лет, сколько теперь сыну. С другом мы ходили в салон в маленьком городке. Мы сжигали волосы завивкой. Потом мы гордо вышагивали, как нахохленные павлины, по деревне.

Мы ищем и находим что-то общее. Тимм приносит связку молодых берёзок из питомника. На дороге к деревне он набивает лунки в глинистой почве. Я едва успеваю готовить рассаду. Мы говорим о деревьях. Я вспоминаю известное выражение Лютера: “Если бы я знал, что завтра погибнет мир, то я посадил бы сегодня маленькую яблоню”. Тимм знает, что в течение последних лет были вырублены 11000000 кв. километра леса. 3000000 из этой площади стали сельскохозяйственной, остальные разрушаются под влияниям различных процессов или остаются на долгое время, если не совсем навсегда, бесплодными. Вечером мы довольно поглядываем на нашу работу; 120 маленьких березок. Тимм: “Когда я буду совсем взрослым, я пройдусь с моими детьми вдоль них и скажу: “Смотрите, я сажал их с вашим дедушкой”.”.
На пути к дому мимо нас проехал джип: НАРОДНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ МЕЛИОРАЦИИ. Чего они хотят здесь опять? Уже два года ландшафты разрушены, трубы перенесены. Пойдёт ли это на пользу или во вред этим холмистым землям. Мы приближаемся к двум мужчинам; они устанавливают на краю поля земляной бур для пробы земли. “Вы опять хотите делать мелиоративные работы?”, спрашивает Тимм. Я задаю объективный вопрос: “Собственно, рационально ли это - осушать этот горный ландшафт?” На это один из мужчин: “Хочешь, чтобы мы потеряли работу, а наши семьи остались без хлеба?”
G. (* мама Тилля – Гитта) выходит из машины. Тимм хватает её, подбрасывает с размаху в воздух, ему нравится слушать радостные вопли матери, он осторожно опускает её на траву. Грубая мальчишеская нежность неосторожно указывает на его любовь. В честь нашего “гостя” я замариновал селёдку с кольцами лука, лаврушкой, перцем и огурцами.
После еды заходит солнце. Теперь G. приезжает всё чаще одна из города; у дочки там друзья. Очень жалко, что мы не живём под одной крышей. Но ребёнку надо было бы тогда тащится в школу за пять километров, а G. пришлось бы отказаться от работы на радио.
Дочь Саския – мой самый дорогой ребёнок – редко я думаю о них. Хоть у неё сейчас трудный возраст (четырнадцать), очевидно, у неё всё нормально. Когда она здесь, я её балую, выполняю все её желания. В противном случае – говорю я себе – только G. будет с ней ладить. Ходит слух, что мы живем раздельно! Как будто, чтобы друг друга любить обязательно жить вместе.
У меня чувство какой-то опустошенности. Никаких идей. Попытки кажутся мне ужасно тяжёлыми. Стихи на бумаге выглядят, как плохо построенный забор. Только и слышу: “Давай съездим на несколько дней в город”. G. радуется. Мы едим с наслаждением вечером, пьём чай, слушаем довольно долго музыку и смотрим фильм, который Саския смотрит прямо сейчас.
В пять часов утра город начинает греметь. Я становлюсь бодрым, не могу заснуть снова. Машины едут. Местный транспорт требуется людям этого квартала. Дорога очень далёкая, её постоянно переполняют автобусы. Какое загрязнение окружающей среды, сколько материалов и энергии надо, чтобы один человек с утра добрался до работы, а вечером до дома. Официантки также медлительны, как и ленивы. Лицо пьяного похоже на размокшую лапшу. Что тут делать Тимму?
На стенах балкона нашего соседа тёмные буквы граффити, копия работы мастера. “В этом отапливаемом бетонном ящике я немногого хочу из моей деревенской квартиры”, говорит мужчина. Бетонная живопись - маленькое самовыражение; лишь немного фантазии создаёт небольшой мир, индивидуальную окрестность. Немного дальше: весь балкон - ярко-зелёный холм. Третья выступающая часть здания: шлюпочная палуба с сигнальными лампами, парусами - наверное, квартира моряка.
Три дня в городе - достаточно!
Обратная поездка в полдень. На выходе радиолокационный контроль.
- “Четырнадцать - слишком много”, говорит “белофуражечник”.
- “Но здесь можно и шестьдесят”, отвечаю я.
- “Было – до четырнадцатого числа. Будьте внимательны! Бумаги!” Десять марок, печать. Незабываемое впечатление от этого дерзкого товарища дорожной полиции.
Наш тихий дом! Мой сын! Заходящее солнце встречает меня ярким, красным блеском. В кустах свистят скворцы. Нити бабьего лета пьяно танцуют. Над домом пролетает клин серых гусей. Я сажусь под яблоню, слушаю птичий концерт. Блестящая, доставляющая радость музыка.
- “Почему ты всегда смотришь западное телевидение?”
- “Я смотрю то, что не надоедает”.
- “Откуда ты знаешь, что наше телевидение скучное, если ты его не смотришь?”
- “Все это знают”.
- “С каких пор ты слушаешь всех?”
Тимм пытается уйти от ответа: “Оно же не запрещено, так?”
У сына нет никаких ярко выраженных способностей. Он любит ковыряться в машине, умеет барабанить несколько простых мелодий, любит детективы по телевизору. Или он мастерит, как сегодня, кресло-качалку. Огромное, гигантское кресло-качалку. Спинка почти упирается в потолок. Уникально. Произведение из досок, которое нужно рассматривать. Строитель усердно работал над ней. Когда мальчик качается туда-сюда, у меня впечатление: сидит король, который с наслаждением обозревает маленькую империю.
Тягостные мысли о моём сыне. Он живет по принципу: мой дом - моя крепость. Тимм замкнулся в себе. Он отвергнутый? О таких как он Маркс говорил: “У него нет желания строить мир своими руками, быть создателем мира! Он заботится только о собственной шкуре. Он предан анафеме, изгнан из храма вечного блаженства, и указано ему самому себе колыбельные песни петь и мечтать о самом себе ночью”. Нет, мой сын не отвергнутый. Этим он отличается от одного моего знакомого, который в беседе сказал: “Я не могу быть изгнан, я ещё не входил”.
Тимм терпит, как многие молодые люди то, что мы от них ожидаем, то, что мы от СЕБЯ ожидаем.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Латышский писатель Янис Райнис пригласил меня в Ригу на праздник. Я сижу в передней части ТУ. Самолёт летит спокойно на высоте 9000 метров над похожими на Арктические ландшафты облаками. Вокруг меня дремлют пассажиры. За мной двое молодых мужчин, вероятно, студенты по дороге в Москву или Ленинград. Они старше, чем сейчас Тимм, на два-три года. Я представляю, как это было бы, если бы мой сын сидел рядом с ними; студент университета им. Ломоносова; будущий медик или биолог, геолог, физик, одержимый безжалостным стремлением быть умнейшим учёным Земли.

***

Резкая перемена погоды. Ноябрь начинается туманами, дождями, ветрами.
Электро-насос установили. Больше нет воды в доме. H. помогает. Есть ли вещь, которую не может сделать этот мужчина? Прежде всего, он говорит на грубом и мягком, громком и тихом, остроумном и печальном диалекте.
Позже. Вода снова бежит. Мы сидим в кухне. H. рассказывает о моём сыне, который сидел в воскресенье вечером в ресторане и разговаривал с хвастуном “из-за границы”.
- “Они были согласны друг с другом?” я говорю.
- “Думай, мой дорогой, твой мальчик говорил, как будто он сам старина Маркс”.
Тимм выходит из комнаты подавленным.
- “Ну и шторм был ночью”.
- “Бывало и хуже”.
Мой сын сидит, курит утреннюю сигарету. “Когда я вчера вечером после жуткого детектива лежал в кровати, и черепица звенела, я радовался, что ты в доме, иначе я наложил бы в штаны от страха”.
Сколько шума в старом доме при шторме. Там качается ставень. Там бренчит цепь на стене дома. Там вздыхает балка перекрытия. Там шипит ветер в печи. И ещё много звуков, причину которых я не знаю. У каждого дома есть свои звуки на каждую погоду. Если человек знает их все, он не боится.

НОЯБРЬ.

Четыре тридцать. Бормочущий трактор будит меня. Доярки едут к стаду. Для них и не подберешь речевого оборота: “тот, кто ленив, будет выдаивать сыр из коровы”. У них железная дисциплина. При ветре и плохой погоде, от первой майской травки и до глубокой осени они ездят утром и в обед на дойку. Животным нужна пунктуальность. Я таскаю уголь в амбар и злюсь, когда Тимм даёт советы вместо того, чтобы помочь. На полчаса позже он просит есть. Стол накрыт. Чай заваривается. Даже цветы стоят на столе. Я всегда знал, не чешись, пока не зачешется.
Рано утром я гуляю вокруг дома, чтобы подумать. Туман делает одиночество ещё более одиноким. В кроне вишнёвого дерева остался последний лист. Ни шторм, ни дождь его не сорвали. Как будто он знал: если я упаду я превращусь в коричневую массу как все, кто уже лежит в траве. Ветер пробегает по веткам и лист дрожит. Его жилки полны летней силы. На полевой дороге задавленный заяц - позорное пятно на лице Земли. В цветах капля росы. Она по-дружески подмигивает солнцу, которое садится рядом.
Все люди в деревне уже на ногах. Сегодня хоронят тракториста. Хоть он и был бездельником, но все люди провожают его до кладбища. Они постепенно сменяют друг друга. Столяр построил гроб - по желанию. Венки принёс садовник. Могилу вырыли друзья. Похороны – единственное переживание в деревне. Человек здесь умирает спокойно. Он знает кладбище, знает, вероятно, даже где будет его могила. В любом случае он знает, как сосед будет смотреть на гроб, стоя на краю могилы, как будет плакать женщина из каждого дома. И он представляет, как будет проходить церемония.
Погребальное шествие длится долго. У гроба говорят председатель кооператива и пастор. После речи его опускают в яму. Люди встают так, чтобы бросить горсть земли: прах к праху, пепел к пеплу. Пастор делает шаг, поднимает руку, и просит подойти тех, кто принадлежит к церковной общине. В этот момент он оступается на краю могилы. Председатель помогает ему встать и шепчет: “Бог тебя не покинул, пастор?”
Трое молодых человека из города пришли с Тиммом. Парни с нечёсаными длинными волосами стоят, дымят, пьют пиво, молчат. Магнитофон играет. Я делаю тише. Общество возмущается: “Тихая музыка не звучит!” – “Зато в пол громкости можно услышать все тонкости”. – “Это как будто слушать в шапке”. – “Так ритмы станут правильными”. Я удаляюсь. Они знают это лучше, чем я. Для них, похоже, нет такой громкости, где болевой порог превышает наслаждения.
Я вернулся из магазина и направился к пишущей машинке. Слышу шаги в комнате на чердаке. Неужели? Тимм дома? Он же остался с друзьями до утра. Рядом с дверью битком набитый рюкзак. На кушетке растянулся один из вчерашних парней. При свете мне не понравился его вид: засаленные волосы, грязные джинсы. Мальчик показывает мне ключ:
- “От Тимма; я задержусь здесь на некоторое время”.
- “У тебя нет дома?”
Он зажигает сигарету и отвечает: “Выселился”.
Тимм пришёл с работы раньше, чем обычно. Я говорю ему:
- “Спокойно мог бы поговорить со мной, прежде чем приглашать в дом чужих людей”.
- “Я что, не могу делать в комнате всё, что хочу?”
Этот осуждающий, самодовольный тон! Как мне может быть всё равно, что он делает в комнате? У меня в детстве не было своей комнаты. Мы жили все в кухне-столовой, спали в одной спальне, проводили праздники в гостиной. Какие у него могут быть претензии к “его” комнате.
- “Надолго твой друг здесь?”
- “На несколько дней”.
- “А потом?”
- “В Берлин”.
- “И на что он будет жить?”
- “Будет разрисовывать подносы, и продавать у Алекса, там это идёт”.
Над полем с клевером кружатся соколы. Как много возможностей объяснять это явление: бедные маленькие мыши, ваша беда над вами. Глупые мыши, почему вы бежите прочь от вашей норы, сейчас сокол её закроет. Мужественный сокол падает, как камень, на жертву.
Умная мышь стоит недалеко от норы; сокол сейчас нанесёт удар. Трусливый сокол! Если бы ты имел большее мужество, была бы мышь уже твоя.
Тимм услышал однажды по телевизору, что кто-то ночью в тумане проплыл на надувной лодке через Балтийское море, чтобы убежать “туда”.
- “Он должно быть, очень смелый”.
- “Он слишком легкомысленно относится к жизни, что было бы, если бы он не доплыл?”
Тимм позже:
- “Если бы я был правительством - я бы отпускал людей. Тот, кто хочет остаться, должен остаться; тут ничего не поделаешь. Они бы увидели, что им там негде разместится. Что бы ты сказал, если бы я уехал за границу?”
- “Сначала ничего”.
- “А потом?”
- “Ты должно быть чокнулся”.
- “Почему чокнулся? Я там также могу продавать свой труд, как и здесь”.
- “По какой цене? И как долго?”
Мой сын:
- “Ты никогда не думал уехать за границу?”
- “Иногда, но сразу забывал”.
Амбар приведён в порядок. Последние яблоки убраны. Они всех цветов: между травянисто-зелёным и каштановым. Ветви вздохнут свободно. Яблоки сорта “Вoskop” пятнистые, кисловатые, но прочные до мая.
Самый дикий, самый неукротимый, с самыми крепкими чёрными рогами – это баран, которого знает вся окрестность. Он принадлежит H., руководителю добычи торфа. Чёртов баран, так про него говорят. Мой сын прогуливается неторопливо с ним в ложбину, как будто ведёт собаку на поводке. Господин в шерсти должен покрыть нашу даму в шерсти.
- “Тебе не надоело?” - спрашиваю я.
- “Почему мне должно надоесть”, отвечает мой сын, “я просто спокойно гуляю”.
Тимм оставляет барана в клетке. Сначала он остаётся у забора, как будто ему безразлична самка. Всё же потом он обнюхивает взволнованную, любопытную овцу Паулу и… и всё уже случилось.
Мой сын улыбается. “Какое счастье, что я не овца”.
Перекрёсток. Кювет. Тлеющий маленький огонь с шелковым столбом дыма. Вокруг накаляющихся деревянных поленьев плечом к плечу сидят дети и два солдата регулярной советской армии. Попытки разговаривать. Смех. Дети вертят в руках каску. Картина дружественного уюта, доверия, мира. Только картина, однако ситуация в мире такая - угроза. Там в траве лежит их грязная форма - откуда они пришли? Чему их учили? Не лучше ли им быть на родной земле? Есть за одним столом с мамами? Гулять там с девушками?

ВОСПОМИНАНИЕ.

Осень сорок пятого. Я с матерью иду в замок по деревенской дороге с ручной тележкой. Барон уехал на запад. На лугах под раскидистыми лесными буками и тонкими ясенями пасутся лошади советской армии. В нескольких помещениях бывший комендант Первухин совещается со своими людьми. Мать была помощницей по кухне у баронессы и хорошо ориентируется; она приближается прямо к закрытой двустворчатой двери. Молодой солдат сопровождает нас. За дверью глубокое, широкое помещение, обшитое древесиной. На стенах и на полу стоят тяжёлые полки. В середине комнаты большая гора книг. Мы берём, что хотим: Платон, Шиллер, Гельдерлин, Бисмарк… Первые книги в моих руках. Первые книги в нашем доме. Вечером я углубляюсь в Шиллерского “грабителя”, листаю “Воспоминания Бисмарка”, получаю полное представление о войне 1870/71. Я, девятнадцатилетний человек, до этого возраста никогда ничего не читал, кроме школьной литературы. На два дня позже я ещё раз в библиотеке. За дверью, на книгах, сложенных под открытым небом, спят два солдата. В ногах одного из них Гитлеровский “Майн Кампф”.

ВОСПОМИНАНИЕ.

Немного месяцев прошло после войны. Я работаю у крестьянина в соседней деревне. В двух больших комнатах деревенского дома живёт Иван, комендант советской армии. В субботу в деревне вечер танцев, придут солдаты. Я надеваю мою новую куртку - подарок крестьянки; брюки для верховой езды – вещь, обнаруженная в платяном шкафу в покинутом замке нашего барона, сапоги для верховой езды, подарок моих родителей. В доме лесничего живёт прекрасная белокурая Луиза. Я мчусь изо всех сил на велосипеде, чтобы подвезти её на танцы. За последним деревенским домом, где начинается лесопитомник, два советских солдата забирают у меня велик. Под дулом пистолета они заставляют меня снять мои высокие, чисто начищенные сапоги. Я угрожаю рассказать Ивану. Чудесно: я лишаюсь часов и велика. Люди громко смеются, когда я появляюсь в зале в одних носках. Они думают, что я пьяный. Только один человек не смеётся - Иван. Жестами я объясняю ему, что произошло. Он в ярости уходит из гостиницы. Через пол часа он возвращается; он, пожалуй, знал, где надо искать вора. В танцевальном зале стоит гробовая тишина, когда он отдаёт мне часы и сапоги и говорит: “Русский солдат хочет принести мир, а не воровство”.

Ноги хлюпают в грязи на полевой дороге. Трактористы проложили и полосу движения по ячменному полю. Я тоже её использую; гладкая пашня лучше, чем дырявая полевая дорога. На выезде из деревни, словно вырастает из-под земли агроном: седой человек с мягким взглядом, переселенец из бывшей Пруссии, и говорит: “Всё же, Линдеманн, по хлебу не ездят”.
Тимм тарахтит во двор на старом, грязном мопеде. “За 200 марок купил у коллеги, тот хотел отправить его на свалку”.
С утра с озера, тесно построившись, улетают гуси. Воспоминания охватывают меня: самолёты, вой сирен, свистящие бомбы. Серые клинья диких гусей. Какая ясная их болтовня на небе.
Любопытство погнало меня в цех столяра, в ветхий сарай на краю старой помещичьей усадьбы в D.. В сарае: столярный верстак, ленточная пила, токарный станок, полки для инструментов, закопчённая печь, которая пылает, однако, не греет. Больше похоже на свинарник, чем цех. Семидесятитрёхлетний столяр относится к Тимму с мягкой отцовской заботой. По диалекту он, кажется, восточный пруссак. У него опухший нос. Его волосы редкие и белые. В углу рта он держит согнутую курительную трубку. Мужчина строгает топорище из ясеня; чистая работа. Тимм уехал в офис кооператива. Я болтаю со старым О., от которого я боюсь узнать много неприятного о сыне. Но случилось наоборот. Дед хвалит трудолюбие мальчика, его усердие, его силу. Потом признанный деревообделочник с гордостью показывает мне выточенную Тиммом полку для цветов; великолепная вещь из вишнёвого дерева; рождественский подарок для G.. По пути домой я спрашиваю себя: правильно или не правильно я думаю о сыне? И я вспоминаю старую пословицу: мудрый тот, кто не сильно доверяет уму. У деревни прицеп кооператива. Пилы свистят, топоры лают, лес валится. Я спрашиваю бригадира:
- “Вы всё здесь вырубите?”
- “Если бы было по-моему – да”.
Слава Богу, он ничего не решает; мысли мельника отличаются от мыслей его осла. Лес не будет вырублен, только прорежен.
Я уже достаточно наговорился о, так называемой, лёгкой музыке. Я поднимаюсь на чердак, выбираю пластинку из стопки: Майк Олдфилд. Никогда не слышал. Я внимательно слушаю музыку. Хорошо! Даже очень хорошо! Ну и зачем её надо громко слушать?
Мопед тарахтит на двор. Я быстро спускаюсь туда. Я уже протопил дом. Еда стоит на столе. Я опять ставлю пластинку. Мальчик сияет как весеннее утро. “С каких пор ты слушаешь что-то в этом духе?” Я смеюсь: “Должен же я развиваться”. Тимм садится, греет руки об чашку с чаем, слушает. На его лице видна радость. Тимм позже: “Нравится тебе это?” Я киваю. “Я слышу это в первый раз”. Тимм позже: “Я подумал, ты её поставил, потому что что-то хочешь от меня”. Потом Тимм вытаскивает из рюкзака старое, удивительно красивое птичье гнездо и кладёт на стол. “Это лежало внизу на дороге, где рубят деревья. Почему эти дураки всё рубят и рубят? Подождали бы, пока дорога высохнет. Вырыли бы лучше канавы, чтоб вода утекла”. Он осторожно кладёт гнездо на полку. Это необычно: мой сын никогда не говорит громко. Я ничего не говорю о моём большом ребёнке. Мне всё ещё кажется, что ему двенадцать. Я вспоминаю, как мы с ним были на дне рождения издательства. Все приветствуют Тимма, обмениваются любезностями с ним. Мой сын не перестаёт удивляться: “Ты их знаешь, это все авторы детских книг! Ты говоришь с каждым, как с приятелем - и к министру ты обращаешься на “ты”?” После речи банкет. Мой сын пробует всё. В конце он стоит передо мной: “Я чувствую себя как наполненный шкаф; я больше не могу”. На пути домой: “Ну как тебе писатели? Никой фальши, как у некоторых кривляк”. Наконец, сын говорит, что он скажет матери: “Никому не помешало, что я был в джинсах”.

ВОСПОМИНАНИЕ.

Шестьдесят первый год. Я писал по поручению Каменноугольной шахты кантату горнорабочего. Музыку должен сочинить Коган. Я пишу каждое утро по пути на работу. Если я не на фабрике или в разработке, то я пишу в клубе. На выходных - вечер танцев. У входа стоит крепкий, старый горнорабочий, который принял сначала профсоюзную работу, позже перешёл в клуб из-за пневмокониоза. Оскар стоит с дубиной в руке. Я смеюсь.
- “ Ты что, охотишься на ведьм?”
- “Нет, на техасские брюки (* джинсы); никто в них не пройдёт через меня”.

***

Как всё надоело. Тимм снова заперся в своей тёмной комнате. Молча, он покидает дом, без слов входит. Никаких вопросов, никаких ответов. Бесчувственная тень. Этот человек не обращает внимания, что меня оскорбляет его безмолвность. Меня возмущает, когда он, сидя за столом, не промычит ни слова. Три дня назад он болтал, как водосточная труба, теперь заперся, как сундук. Он сделает ещё многое, что я должен буду проглотить. Но “Терпение, разум и время расширяют тесную дыру”.
Теперь я чаще слезаю с высокого коня моего самолюбия, поднимаюсь вечером к Тимму в комнату, мы смотрим телевизор, беседы редки. Как раз фильм. В сцене мальчик объясняет отцу, что он намеревается делать. На это отец: “То, что ты хотел бы, я должен одобрить”. Тимм смеётся: “Вот так всегда”. Я растапливаю печь и думаю: что, если дом поджечь? И отвечаю сам себе: рука не поднимется. Я беру в руки кучку снега и наблюдаю, как он тает. Спрашиваю себя как ребёнок: снежинкам больно, когда они тают?
В кресле тихо и неподвижно сидит мой сын. Он спровоцировал аварию. В глубоком тумане, на повороте он столкнулся с машиной председателя. Оба, к великому счастью, целы. Трабант председателя полностью разбит. Я несу чай в комнату на чердаке, кладу сигареты, сажусь. На лице мальчика я читаю вопрос: откуда взять деньги на ремонт машины? Я утешаю его: “Радуйся, что кости целы”.
На литературной конференции в пансионате при B. вновь я замечаю, как пишутся доклады, в этом случае - годовой отчёт издательства. Обыкновенный процесс: сначала большое самохвальство, потом включения критики, после этого патетически-оптимистичный вид. В этом случае была бы правильна скромная сдержанность. Больше чем 10% запланированных сочинений появятся только в будущем году, так как типографии перегружены экспортными заказами. Зарубежные заказы стоят прежде всего. И ещё, потому что бумаги нет.
Оратор: она поправляет перед речью не доклад, а макияж. То, что она говорила, было похоже на студень: мало мяса, много хрящиков, очень много желатина.
“Боль - это лающая сторожевая собака здоровья”, так звучит древнегреческая мудрость. Моя собака лает снова очень громко из суставов бедра и плеча.
Животные – какую роль они сыграли в жизни моего сына? Когда ему было шесть, я должен был купить ему аквариум. Потом – двух хомяков. Многие дети, живущие в центрах, нуждаются в ком-то, кто требует любви и заботы. С соревнований он привёз белую мышь. Она несколько ночей бегала в гостиничном номере. Испуганная уборщица нажаловалась. В итоге, ещё один нагоняй от тренера. Приехав домой, он оставлял грызуна в моей спальне, пока кошка не съела. Сегодня ребёнок снова преподносит мне сюрприз: крыса. Таинственно мальчик тянет меня к лестнице, где стоят кошачьи миски. Одна миска перевёрнута. Тимм приподнимает её. Маленькая крыса выглядывает оттуда, делает маленький круг и останавливается у кусочка хлеба. Тимм ухмыляется, как будто бы он открыл новое чудо света. Я спрашиваю:
- “И что?”
- “Давай, она будет есть с кошками”.
- “Кошки? – они загрызут её”.
- “Как бы не так, потерпят”.
- “И откуда ты взял её?”
- “Из нашего цеха”.
Мне назло! Вот зачем этот парень тащит крыс в дом. Я радовался, когда здесь никого не было. Я пытаюсь быть добрым к сыну, как обещал, ведь до этого дня я боялся крыс. В детстве меня укусила одна. Как-то мы наводили порядок в помещичьей усадьбе, деревенские мальчики забивали их палками. За каждое убитое животное инспектор платил двадцать пфеннигов. Когда я охотился, крыса укусила меня за шею.
Маленькая крыса грызёт и грызёт. Недалеко кошка лакомится своим молоком. Я нахожу удовольствие в этой картине. Спорили с G.:
- “Мальчик так отдалился, потому что мы мало о нём заботились”.
- “Как заботится, если он в течение долгих лет с утра до вечера, семь дней в неделю он пропадает в бассейне?”
- “Мы должны были вместе туда ездить”.
Машина стоит больше 2000 марок. Снова и снова в лозунгах: защищённость, защищаться, безопасность, обезопаситься… слова пропетые из-за тёплой печи. Там не бывает ничего бурного, революционного. Слова, которые застыли во времени, которые стремятся к активности, к вмешательству. Прогресс требует беспокойных, не осторожных.

ДЕКАБРЬ.

Полдень пятницы. Тимм приходит домой. С бесчувственным лицом он исчезает в своей комнате на чердаке. Конечно, он видит мой взгляд и избегает его. На час позже - как и ожидалось: “Можешь отвезти меня к вокзалу?” Он хочет к M. в R..
На улице ледяной ветер. Снег идёт. Если бы я был жестоким, я бы не поехал. Может, ему правда очень надо? Моя навязчивая идея подружится с ним, которую я раньше упускал, может быть исполнена. По дороге от вокзала назад, я обхожу три раза вокруг тополя, ругаю свою уступчивость, немного утешаюсь видом звёздного неба и мыслями о той бабушке в Теберде на Кавказе, которая с девятнадцатью внуками и детьми живёт под одной крышей, и спрашиваю себя, как они обходятся друг с другом…
Я утешаюсь с мудростью Карла Густава Йохманна: “Принуждение - это такой злой элемент, в котором не развивается ничего хорошего”.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Ледяная зимняя ночь. Ветер ревёт у дома. Я лежу под моим тяжёлым, тёплым одеялом из гусиного пера. Мать склоняется надо мной, гладит мне лоб: “Полчетвёртого”.
Я закрываю уши; она будет говорить: надо вставать, сегодня уже началось. Как я ненавижу это предложение. Оно значит - вставать, мыться в холодной кухне, одеваться, доставать из сарая велосипед, почти четыре километра ехать до вокзала, принимать от почтальона пакет

СЕНТЯБРЬ.

Первый золотой день сентября. Вот уже семь лет, как я переехал в этот дом. Я до сих пор слышу, как председатель товарищества говорит: “Можно переезжать, там никого нет, все уехали несколько недель назад”. За семь лет этот пейзаж ни разу не показался мне однообразным. И сегодня при виде облачного неба я хочу кричать: “Боже, как красиво”. Я сижу под яблоней и правлю стихотворение. Трудно сосредоточится. Тишина такая глубокая, что я слышу, как яблоки впитывают солнечный свет.
С чердака слышится грохот и стук молотка. Мой сын Тимм переехал. В следующий понедельник он поедет на велосипеде за четыре километра по полевой дороге. В соседней деревне есть корпоративный цех. Там мальчик работает.
Уживёмся ли мы с ним под одной крышей? Я знаю: отдельная жизнь, одинокая работа. Я забываю весь мир, когда сижу за письменным столом. Я уже разочаровался выйти из комнаты. Отчаявшись услышать человеческий голос, я жил уютно в тоске, пока жена и дочь не приехали из городской квартиры.
Тимм – дитя города. Ему девятнадцать. Вспоминаю выражение Тибула: “В одиночестве будь сам себе толпой”. Простая вещь, но так сложно её сделать. Человек – существо коллективное.
- “Ты должен завтра зарегистрироваться в полиции”.
- “Подождёт”.
- “Не подождёт! — это должно быть урегулировано”.
- “У вас всё должно быть урегулировано”.
У телевизора происходит следующая ссора. Он хочет смотреть детектив, я – документальный фильм о начале войны против Советского Союза. Движением пальца я настаиваю на своей правоте. Тимм ворчит. Диалог после фильма:
- “Это свинство, что сделали немцы. Ты против этого не выступил?”
- “Мне было пятнадцать”.
- “Даже пятнадцатилетний должен что-то сделать против войны”.
Ничего не говоря, я скрываюсь в комнате и думаю: школа не объяснила ему реальной исторической картины; он знает совсем чуть-чуть о войне сопротивления. Неожиданное осознание: пропасть между мной и Тиммом такая широкая и глубокая. Что он знает обо мне? — что я знаю о нём? Недавно он сидел за моим столом, как полная луна на небе. В детской и юношеской спортивной школе он проводил почти каждый уикенд: тренировки, поездки, соревнования. Дни, которые мы провели вместе в городской квартире, я могу сосчитать по пальцам; я всегда думал, что лучше жить здесь на природе, в деревенском доме между холмами. Я должен больше говорить с мальчиком. Только как?
Пасмурная погода. Или мне так кажется, потому что я выползаю из кровати после бессонной ночи? Тимм свистит и выходит из дома, не поздоровавшись. Я иду, шаркая ногами, я не могу позволить с собой такого обращения. Уходя, я прорычал пару проклятий, так как парень все-таки не обернулся.
На золотых пшеничных колосках бьёт крылышками бабочка. Пьянеет ли она от аромата хлеба?
Комната на чердаке. Под окном самодельное ложе Тимма - кушетка. У дымовой трубы лавка. На одной стене полка с вазами, подсвечниками, фотографиями, камнями. На другой стене - постер, боксёрские перчатки, старый изразец, эспандер, пустые старые рамки. Тёплое, уютное гнёздышко со вкусом обставлено. Но почему столько криминального хлама на стенах? Вечером он ответил мне: “Я что, должен приклеить туда цветную фотку председателя государственного совета?”
Тимм проходит, фыркая, в дом, сбрасывает рюкзак и куртку, стягивает резиновые сапоги с ног, слизывает дождевые капли с губ. Три дня квалифицированного труда — серьёзное переживание… Мой сын отвечает: “Ну да”. Я подаю ему полотенце. Он отдаёт назад: ”Я уже не маленький ребёнок”.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Ледяной январский день сорок первого. Газета предлагает одно место учителя по полевым работам. Мать: “Всё же, это хоть что-то для тебя”. Отец: “Мы едем туда”.
Меня вымыли и одели в лучший, единственный костюм. Отец принёс брюки, клетчатый пиджак и куртку из платяного шкафа. На полностью промёрзшем утреннем поезде мы едем сорок километров на север.
Наша цель: маленькая железнодорожная станция посреди низкой равнины без единого дерева и куста. Дорога к деревне - совершенно прямая черта длиной шесть километров с высокими снежными сугробами. Холодный ветер бьет нас по лицам, вползает в каждую дырочку в ткани пальто, проскальзывает в каждую петельку для пуговицы.
На второй трети дороги я не выдерживаю, я больше не хочу и не могу. Мои щёки горят, пальцы не разгибаются. Уши белые от холода. Отец растирает мне лицо, даёт мне его перчатки и утешает мыслью о тёплой крестьянской кухне, придаёт мне мужества рассказом о чашке тёплого молока, которую мы выпьем. Наконец, посиневшие от холода и обессиленные мы прибываем к дому .Отец стучит в дверь. Она открывается. Отец читает в образовавшуюся щель газетное объявление и говорит:
- “Мы прибыли…”
- “Место учителя уже занято”, прерывает его энергичный голос. И дверь снова захлопывается. Тогда, я думаю, глаза отца первый раз стали мокрыми. Отец - это мой самый лучший друг на земле, теперь и я могу не сдерживать слезы.

ВОСПОМИНАНИЕ.

Осень сорок первого. Я учусь на сельскохозяйственного рабочего. Каждое утро, даже в воскресенье ночь для меня заканчивается на три часа раньше. Я должен впрягать лошадь в старую почтовую телегу и ехать три километра на четырёх часовой поезд, который забирает письма и почтовые мешки. “Телега с зарплатой” называет крестьянин эту работу… Мой первый завтрак я получаю после поездки, около семи часов: тарелку мучного супа и кусок сухого хлеба. Продовольственная карточка большего не позволяет. Крестьянин с семьёй ест только самодельную колбасу. Сало и колбасу ест крестьянин сам со своей семьёй. Они завтракают тогда, когда две крестьянские девочки, ученик и двое польских военнопленных на работе. Ледяное зимнее утро. Я обматываюсь тёплой попоной и предаюсь моей усталости. Лошадь знает дорогу к вокзалу. Меня будит болезненное жжение на лице. Я чувствую рану на макушке. Рядом крестьянин на велосипеде. В его руке кнут. “Ты проклятая свинья! Я научу тебя не спать на работе”.

***

Я подготовил стол к ужину: тарелка с хлебом, ваза с астрами, зажжённые свечи. Тимм:
- “Отмечаешь выход твоей новой книги?”
- “Нет, я хочу с тобой поесть”.
Он набивает рот помидорами, садится и уплетает за обе щёки: “Да, у нас уютно”.
После ужина мы гуляем. Почему вечерами так хочется друг друга видеть? Мы ходим по лесопитомнику, собираем грибы. Нас сопровождает вечернее солнце, по вечному мекленбургскому небу плывут облака. Шелестит первая опавшая листва. В кронах деревьев шуршит уснувший ветер. Постепенно беседа заходит о грибах, деревьях, взрослении. Возмущаемся гниющими поленницами дров, осознанно или неосознанно забытыми лесорубами, и о лесничем, который терпит эту халатность. При этом наши корзинки заполняются белыми грибами, моховиками. Я счастлив и доволен. Мой сын, кажется, тоже.
Маленький лесопитомник. Паутинки между растениями полны росы; они проблескивают как снежинки. Предвестие зимы.

ВОСПОМИНАНИЕ.

На фоне опускающегося солнца кроны сосен кажутся золотыми. Кора шелестит. Чувствуется тяжёлый аромат хвои. Мы с сыном высматриваем жёлтые шляпки лисичек. Мухоморы маршируют колоннами через лес. Мой мальчик срывает их за ножку и шлёпает яркой шляпкой об ствол дерева.
- “Зачем?”
- “Они выглядят красивыми”.
- “Но они ядовитые”.
- “То, что ядовито, я превращаю в месиво”.

Беспокойно теперь под крышей. Как только Тимм появился в доме, я слышу, как он кашляет, громыхает, стучит, прислушиваюсь, когда лестничные ступени скрипят и двери хлопают. Когда он на работе, мои мысли заняты только им. Если бы он остался в городской квартире, работал бы столяром-плотником при комитете жилищного строительства! Нет, хорошо, что он живёт у меня. Он приносит свежее дуновение в тишину дома. Мой распорядок дня был детальнее до сих пор: в пять тридцать встаю, без двадцати шесть пью кофе, без пяти шесть иду к письменному столу и работаю примерно до двенадцати. После еды: домашняя работа, работа в саду, готовлю на следующий день – густой суп из фасоли, гороха, моркови и зелени. Если необходимо, отвечаю на почту, делаю покупки, читаю много.
Под дикой грушей жёлтый ковёр из плодов, как будто бы полная фура опрокинулась. На ветвях висят ещё груши, как тяжёлые капли мёда. Как расточительно из года в год это дерево обеспечивает вокруг себя подрастающее поколение; тысячи молодых деревьев бурно растут в его близости. И стараются подняться в тени старых.
Мой тихий остров сотрясается каждый день. Позавчера парень надел мои носки, потому что порвал свои. Вчера он оставил включёнными все лампы в доме. Теперь он со сладострастным удовольствием плюётся вишнёвыми косточками в кошку. Насколько взрослый на самом деле этот молодой человек? Мой остров - я должен, наконец, отучить себя говорить “мой”, а главное - так думать.
Со временем обеденный стол становится почти единственным местом нашей встречи. Я в течение прошедших дней снова размышлял об упрёке, что я ничего не сделал против нацистов и войны. За обедом я пробую поговорить о моём детстве: огромное рвение служить в “Jungvolk”, страстное увлечение “вождём”, целеустремлённые усилия, чтобы доказать, что мои предки были арийцами. Я говорю о моих родителях, которые были абсолютными рабами. Они думали, этот Гитлер дал бы маленьким людям работу и хлеб. Однако скоро они спрятались за своим страхом, молчали или шептали: “Он позволяет убивать евреев? - почему он начинает спорить со всем миром? - однако у нас всё шло хорошо. Но война проиграна, - русские придут, и это будет наш конец”. Мой сын слушает меня некоторое время, встаёт, зевает и уходит из комнаты. Оскорблённый, я бегу назад к дикой груше. При этом вертится у меня в голове мысль: если земля промёрзла, нельзя сеять пшеницу.
В прихожей тракториста H.. Он подаёт мне скворечник. “Он лежал на краю поля под ивой. Повесишь назад? У тебя такой руководитель”. H. - всегда добросовестный, внимательный. Некоторые его коллеги называют его “Бредовая макушка”, так как он знает иногда слишком много.
Четыре поджаренных шницеля, к ним - сыр, колбаса, хлеб, помидоры, масло. Тимм: “Кто должен съесть все это?” Я напоминаю ему о том, что когда-то он хвастался, что как успешный пловец может съесть десять отбивных котлет. Он съедает три. А потом отрыгивает как пережёвывающая овца. Он хочет так меня вывести? Выпендривается? Я делаю вид, как будто ничего не слышу. Потом я пробую сделать также: загоняю воздух в пищевод, и снова выжимаю. Получается только жалкий квак. Тимм улыбается: “Научил”.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.
Ужин в нашей кухне-столовой. Рагу из дичи с картошкой. Я с мамой таскал дрова из леса после обеда и голоден как волк. Глотаю тёплую кашу из утки и кусочков груш. Я не обращаю внимание на взгляд отца и смотрю только на своё отражение в полупустой тарелке.

***

Два публичных чтения в школе П.. Сначала в восьмом классе. Молодые люди сидят с вопросительным выражением на их красивых открытых лицах: ну, что вы спросите? Я настроился преодолеть барьер стеснения и представить стихи о школе и чудесах, поэмы о сердечном и мысленном удовольствии. Как радостно и беззаботно смеются их ещё не сломанные голоса. Как эти парни с первым пушком бороды спрашивают, как отвечают, как смотрят. Через минуту стук каблуков раздаётся на лестнице: перемена.
Вопрос ученика писателю:
- “Ваша жена больше любит Вас как писателя или как мужчину?”
- “Вы уже дописали историю про Эрика Хонекера?”
- “Вы любите макароны?”
Музыка играет. Я хотел бы позвать учительницу, которая проверяет тетради за самой последней партой. Я представляю “алфавит деревьев” и прошу назвать дерево на букву F. Мальчик: “Слива”. (* Pflaume). Хохот не скоро стихает. Я вижу, как мальчика с красным лицом толкает его соседка и говорит: “Даже идиот знает, что слива на букву V”. Я спрашиваю мальчика:
- “Как насчёт школьного кабаре?”
- “Его больше не будет”.
- “Почему?”
- “Директор отменил всё, что критикуют”.
На школьном дворе под липой курит человек. Прежде всего – это девочка. Отталкивающая картина. Я вижу мать с ребёнком в левой руке и с сигаретой в правой. В мусорке лежит хлеб. В деревне это скармливают скоту, в городах это летит в помойку. Государство поддерживает цену на хлеб. А в мусорке перед столовой лежит картофель и мясо. “В них выбрасывают всё”, говорю я поварихе. “Ах”, отвечает любезная, полная женщина, “я не имею ничего против, по крайней мере, что-то остаётся для моей свиньи”.
После обеда продлёнка идёт с двух до четырёх. До начала чтения я перелистываю один дневник, читаю запись, которую – как утверждает мальчик – он сделал по указанию своей учительницы:
- “Дорогие родители, я кидал камни в лужу”;
- “Дорогие родители, на этой неделе я был очень ленив”;
- “Дорогие родители, я не сделал домашнюю работу и вырвал страницу из дневника”.
А дальше запись матери: “Дорогая Фрау Гэртнер, мы оценили нечестность Матьяса”.
Ответ учительницы: “Дорогая Фрау Шлимме, если вы будете всегда проверять дневник, Матьяс встанет на правильный путь”.
Кудрявая девочка смеётся громко над моим стишком про лягушку. Учительница хватает девочку за руку и шипит: “Если ты сейчас же не успокоишься, ты выйдешь”. Раздаётся последнее ха-ха. Я глотаю моё возмущение, у меня чувство, что эта женщина глупа как пробка.
Смертельное одиночество.
Я сопровождаю сына до входной двери. Шторм разрывается так, как будто хочет вытрясти мозг из костей. Тимм попал в ужасную погоду: ливни, шквалы ураганного ветра с моря. Она восхищает меня. Потом я окунаюсь в мою погоду; в безветрие у письменного стола. Я начинаю борьбу с неисписанным листом бумаги. Через два часа мусорка полная, а голова пустая. От застоя мыслей помогает движение. Над холмами зерноуборочные комбайны нарисовали золотые черты: полоска к полоске. Ветер подпрыгивает в небе. Я прыгаю с ним.
К полудню я снова у письменного стола. Не удаётся ни одной стоящей строки. Работа - мучительные усилия. Я сижу в течение месяца над новым собранием стихотворений для детей, прежде всего о природе и ряд о школьных проблемах. Есть примерно 100 проектов. Я должен буду сделать, по меньшей мере, ещё столько же, из этого можно будет выбрать. У меня ещё не было такой большой книги стихотворений, для меня главное смысл, а не порядок. Моя основная проблема: о чём писать? Как?
По-моему, для детей стоит оставлять только то, что соответствует форме. Пиши просто насколько возможно, осложняй как необходимо, пиши правильно. Например:

“Плохая успеваемость” - говорит директор.
Она имеет в виду седьмой класс.
Зависит ли это от родителей?
Или от преподавательского состава?

Я думаю, это интересно. Подумают ли дети также?
В комнате на чердаке гремит музыка. Всегда одна и та же. Почему бы парню не послушать что-нибудь из классики? Но так я, пожалуй, не могу спросить – у каждого поколения свои музыкальные идеалы. В моё время это были полька, танго и вальс, сегодня это рок-музыка. Я поднимаюсь в комнату на чердаке. “Не можешь послушать что-то другое?” Ответ: “Мне это нравится”. Мой сын выключает радио, включает телевизор. Идёт развлекательная передача. Злость во мне кипит: ещё бутылка пива, домашние тапки и готов девятнадцатилетний обыватель. У него нет потребностей? Хватит ли этой жизни, чтобы пожить достойно? Вероятно, большая часть людей действительно не имеет желания побеседовать по душам после восьми часов тяжёлой работы.
Большая голова, широкий нос, угловатые губы, серые блестящие, чуть-чуть меланхоличные глаза – это мой мальчик. Как неродной он сидит рядом со мной и выпускает сигаретный дым мне в лицо, как будто хочет заслонить меня туманом. Я едва слышу, что идёт по телевизору. Мысли только об одном - как стать ему другом?

О, пожалуйста, пожалуйста, Ханни, полюби меня.
Позволь мне ночью пробраться к тебе как настоящий вор.
О, пожалуйста, пожалуйста, Ханни, полюби меня.
Я буду очень тихим, я ничего не скажу.
Я приду около полночи.
Элвис на постере смеётся,
твои родители спят. Они добрые.
Ты ставишь “Love me Tender”,
Я крадусь на цыпочках.
Выключи свет до того, как я убегу.

Это телевизор для “образованной нации”, образованность нас от него не защитит. Печатают же такой бред. Вопрос сыну: “Тебе нравится этот вздор?” Ответ: “Есть и получше”. Перелистывая старые записи, нахожу стишок про Тимма.

Я хочу почитать ему сказку.
Она начинается как всегда: Однажды…
Он прерывает меня:
У тебя нет сказки поновее?
Я вне себя и хочу его наказать;
Он изрисовал метр обоев.
“Я работал”, говорит он.
Могу ли я наказывать за работу?

Тимм читает и говорит улыбаясь: “Ты часто давал мне по заднице”. В журнале я читаю: “В соответствующем возрасте наши дети всё лучше понимают идеалы коммунизма и всегда увлекаются ими”. Так может думать только тот, кто из-за восхищения не может ничего видеть и думать. Я знаю детей, они не понимают ничего в коммунизме. Желание, как отец Мыслей ещё не приносит желаемого результата в реальности. Везде уже говорят, как сложно идею “всё с народом - всё для народа” реализовать в действительности. Всё с народом означает для некоторых людей: только через мой письменный стол… Я не нахожу там желаемой реальности. Он сформулирован, как идея: “Всё для народа”. “Всё для народа” для многих людей значит - всё для меня.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Крупный город в день международного футбольного чемпионата. С криками, дудками и пивом молодые люди движутся по улицам, размахивая флагами, парализуя движение. Как будто половина молодёжи нашей страны собралась толпой в этой районной метрополии. На перекрёстке, на перилах перехода сидят три подвыпивших молодых человека. Старая женщина останавливается поблизости и спрашивает медленно, может ли она взять пустые бутылки с тротуара. Один из них протягивает наполовину выпитую бутылку и, роняя её, говорит: “Вот, бабушка, еще одна”.

***

Пугающе много слов в превосходной степени в наших газетах: неопровержимо, непреложно, вечно, никогда больше, на все времена, всесильно, наивысшие, неизгладимо, ещё выше, ещё глубже… От таких слов догматика ухмыляется.
На вечернем небе картина, которая напоминает мне, как я в первый раз увидел высокий свод, которым как почти прямым забором разделены два лагеря. Одна чёрно-серая - стена грозы. Другая тёмно-синяя. Стена грозы засыпает меня дождём, с синего неба солнце льёт тёплый свет. Гроза кончилась. Ветер сортирует её урожай: луга, полные яблок, листья на дороге, несколько сухих ветвей под дубом.
С тех пор как сын сел за стол, он трещит как сорока. Я узнаю, что он работает со старым столяром. Сегодня этому мужчине исполнилось семьдесят три. Они оба уже выпили. Тимм ругает руководство кооператива, которое не поздравило его. Я говорю, что про день рождения можно забыть. Мой сын безжалостен: “Но не семьдесят третий. Они думают только о себе, когда его жена в больницу легла, тоже никто не приехал, они для меня не начальники”. Я советую ему, на следующем собрании об этом рассказать. На что мой сын: “И не подумаю, они начнут издеваться, как могут”.
У мальчика уже есть этот опыт, полученный от тренеров по плаванию. Однажды он должен был прийти вторым в соревновании, ни в коем случае он не должен был занять первое место. Конечно, он забыл об этом в бассейне, пришёл первым и получил нагоняй за недисциплинированность. И всегда, когда он решительно отказывал в будущем, тренер всё больше придирался к нему и язвил: “Если ты должен будешь победить, ты не победишь”.
Неожиданное открытие молодого квалифицированного рабочего Тимма: месяц длинный, а зарплата, которую дали сегодня, маленькая. Я считаю деньги и говорю: “Там останется немного, чтобы отложить”. На это у моего сына есть вопрос: “При социализме людям ещё нужна сберегательная книжка?”
Утро субботы. У входной двери стоит девушка со светло-русыми волосами, прекрасным овальным лицом и блестящими глазами.
- “Я хотела бы видеть Тима”.
- “Он ещё спит”.
- “Неважно. Он знает, что я приду”.
Я указываю на дверь чердака. Прежде чем я могу вдохнуть воздух, решительный ребёнок пробегает мимо меня. Кто позволил это в доме? – Кто она? Школьная подруга? Возлюбленная? Какая самоуверенность.
За обедом я узнаю, что M. из R. останется у нас до воскресного вечера. Я лезу из кожи вон. Почему мне не сказали? Почему он не спросил разрешения? Девочка будет с ним спать в доме? Он читает этот вопрос в моих глазах, улыбается мне и говорит: “Ну, я что, должен лечь с ней на лугу?” Конец длинной цепочки мыслей, над которой я бьюсь весь день: молодые люди сегодня будут вместе.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Первый день после войны. Я живу с дядей в соседнем маленьком городке. Потому что здесь американцы, а в нашей деревне – русские, потому что американцы больше не отправляют детей в плен, а русские… Потому что, потому что… Пропаганда разбрасывает розовые листовки. Я медленно прогуливаюсь, наслаждаюсь моим выздоровлением – заживающим осколочным ранением под правым коленом, которое я получил при последней битве на Одере, убегая от русской армии, и мучился с ней до самого дома. Меня сопровождает пятнадцатилетний мальчик, чья мать потеряла мужа на войне. Она - тридцатилетняя черноволосая женщина, похожая на цыганку. Мы были знакомы неделю, когда на свежей весенней траве за рекой она сорвала с меня одежду и показала, для чего создан мужчина. И потом мы повторяли это снова и снова до изнеможения. Она жила со своей матерью, но в её дом мы не ходили: что подумают люди? Она на десять лет старше меня и потеряла мужа в сорок четвёртом.

***

Перед входной дверью сидят три наших кошки: Мулли, Билли, Пуши. Они просят молоко так, как будто оно было выдоено только для них. Ах, эти элегантные льстецы! Я ставлю миску с кормом верным дому охотникам на мышей и смотрю радостно, как они лакают. Кошка принадлежит к истории человека. Бесчисленны рассказы, басни и стихотворения о них. Какая дружба может быть между человеком и котом: кошка была любимым животным Магомеда. Германская богиня любви Фрейя взяла двух этих существ в свою повозку, когда покидала место богов Валгаллу. Какое уважение было к кошке: у египтян она была святой; тот, кто убивал кошку, должен был расстаться с жизнью. Я не могу представить, как жить в этом доме без кошки.

***

ВОСПОМИНАНИЕ.

Бетономешалка бурлит и бормочет. Довольно долго бежит маленькая серая кошка против её вращения, всегда во внутрь. Спешит как хомяк в колесе. Но её ноги слабеют. Холодная каша цемента болтается на голове и спине. Слабо дёргает она лапами после окончания одного круга булькающей бочки. Снова и снова её уносит с собой булькающая бетонная тина. Она смотрит широко раскрытыми от страха глазами на лицо человека, который гладил её по голове, брал на руки, много раз нежно ласкал, а потом - хлоп – и бросил в открытую глотку мешалки. В самый центр массы воды, гравия и цемента. Измотанную серую кошку уже можно шлифовать. Станет круглей и ровней. Она смотрит ещё раз на лицо человека с очень синими глазами, загоревшим лицом и ярко белыми зубами, который передвигает шапку на затылок и смеется.

ОКТЯБРЬ.

Встаю после полуночи с кровати, меня долго наполняет желание пройти под полной луной через деревню и вернутся. Сколько голосов у ночи: косуля кричит, бьют крылья диких уток, собаки тявкают. Бормочет дальний поезд. Погода лётная. На ночном небе реактивный самолёт преламывает звуковой барьер. Вскоре после этого яркий след, как гирлянда, обвивает луну. Кому нравится сидеть в таком аппарате? Счастливому? Несчастному? Лётчик - как я, одинокий работник. У него, правда, есть связь с наземной станцией, но машина полностью в его руках. Я восхищаюсь людьми, которые командуют такой техникой. Моё глубокое уважение пилотам, которые подчиняют себе безграничное небо, и при этом исполняют команды центра управления.
У Тимма в комнате тихая музыка. Он ещё не спит? На часах второй час. Я открываю дверь. Мальчик лежит спящий в рабочей одежде на его матрасе. Я выключаю радио, закрываю дверь.
Я живу неправильно, не ем утром ничего, а вечером много. Я злюсь из-за невыносимой мечты о шпике на рёбрышке. Как часто говорила бабушка: ешь утром как король, в полдень как гражданин, вечером как нищий. Помогает ли это?
Баран проломал головой дыру в заборе, чтобы добраться до капусты. Сейчас он уже всё сожрал и выглядит беспомощным. Напрасно он старается высунуть голову; рога мешают. Мой сын освобождает его и ругается: “На что тебе полное пузо без головы, тупое животное!” Тимм как всегда слишком поздно выходит из своей комнаты. Мой укоризненный взгляд. Его ответ: “Сегодня у меня нет никакого желания работать (* Null Bock – слэнг, типа нашего “мне в падлу”)”. “Никакого желания” – такого я никогда ещё не слышал, я должен улыбаться. “Всё же ты не выглядишь замученным”, Тимм хватает кофейную чашку. “Чертова жизнь! – все всегда по часам”. Тогда я подумал, спортивная школа сделала его более дисциплинированным. Нет. Он кажется мне жеребёнком, после длинной зимовки в конюшне: неистовствует на весеннем поле, носится в разные стороны, ржёт, выпускает в небо желание свободы. Голос совести спрашивает: ну и что с ним делать? Молчать? Поучать? Читать мораль? Наконец, мы живём под одной крышей; он тоже думает обо мне, что хочет…
Я написал стихотворение:

Будь в школе ровно в восемь,
Будь в магазине ровно в четыре,
Будь дома ровно в шесть,
Иначе завтра ты не выйдешь.
У меня из груди вырываются слова,
Это невыносимо, когда жизнь идёт по расписанию.

Я редко пишу стихотворение за пять минут. В большинстве случаев я сижу целыми днями в поисках. Показать стишок Тимму? Оно было бы полезным с его страстью к прогуливанию. Он читает. На его лице расплывается победоносная улыбка.
- “Я прав?”
- “Да и нет”.
Я добавляю: жить по расписанию всё равно, что жить в тюрьме.
- “Но”, я спрашиваю его, “что было бы, если бы все работали, когда хотели или ходили в спортивную школу, когда им удобно?”
- “Не напоминай мне!”
- “Послушай!” – говорю я, и привожу пример, что он без этой школы в четырнадцать лет не в Италию, не в Советский Союз не съездил бы. Мой сын молчит.
Дрова наколоты и сложены. Тимм бросает 150 марок на стол, как вклад на чёрный день. Скомканные купюры, из заднего кармана. Я разглаживаю банкноты и думаю: “Ну никакого понимания”. Я не хочу наставлять, но возникает вопрос: откуда у молодёжи возьмётся уважение, если удовлетворяется каждое их желание? Мне не нужна “плата за обеды”, но мальчик должен понимать, что откладывать необходимо, потом ему их никто не подарит. Я экономлю для него. Какой разрыв между его и моим детством. С десятью пфеннигами я был полноценным человеком. В пятидесятые даже с одним пфеннигом (в большинстве случаев полученным от бабушки) я мог веселиться всю вторую половину дня: колбаса, леденцы, тир, колесо обозрения.
Мне нравится история из “Книжки с картинками без картин” Андерсена. Луна заглядывает в детскую комнату. Малыши идут спать. Четырёхлетняя девочка лежит уже в кровати и читает “Отче наш”: “Хлеб наш насущный дай нам на сей день…” - дальше девочка говорит строку неясно. Мать хочет узнать, о чём ребёнок бормочет. После смущённого молчания малышка отвечает: “Не злись, мамочка; я только спросила: праведно ли намазывать на хлеб много масла”. Как смешно, как абсурдно. Такая же история повторяется сегодня. Отче наш - прекрасное, простое стихотворение. Мировая литература. Полезная поэзия для многих людей, выученная наизусть.
Молодой человек, должно быть из соседнего села, загоняет мопед во двор и говорит.
- “Идиотский рыдван”.
- “Я не понимаю ничего в этом”.
- “Тимм дома?”
- “Ещё нет. Думаешь, он может тебе помочь?”
- “Ну ясно, он всё может”.
Ничего существенного он не может, думаю я и очень удивляюсь, когда рыдван заводится. “Он умеет всё” - сколько доверия, сколько уважения.
Под моросящим дождём мы добираемся до вокзала K.. Тимм хочет в город. На проводах ласточки собираются в полёт. Благоговейная неподвижность перед долгим перелетом. Пора и нам готовится к зиме. На перекрёстке стоит регулировщик.
- “Бедный парень!” – говорю я.
- “Кто? Этот мент?”
- “Не говори так про полицейских”.
- “Да он смотается, если пойдёт настоящий дождь”.
- “Смотается - значит так нужно”.
- “Ну да, под ливнем он не должен здесь стоять”.
- “Но как раз сейчас хорошо, что он регулирует движение”.
В зале ожидания - дверь к “валютному магазину” открыта. Пахнет мылом, стиральным порошком. С любопытством мы смотрим через дверь на красиво упакованный, построенный ассортимент товаров. Сколько из этого могло бы быть произведено в нашей стране? Мимо нас проходят два мальчика. Один со светящимися глазами говорит другому: “О, магазин - это хорошо!”
Около прилавка старая женщина. Она чувствует себя здесь как дома: “Два куска “Фа”… пакет “Oмо”… три пакета молока… ну всё – считайте… Я куплю йогурт завтра…” Молодой человек говорит своей дочери: “Пойдём, заглянем в магазин”.
Я вспоминаю о молодёжном собрании осенью сорок пятого, где антифашисты воодушевлённо объясняли, что с тридцатого до сорокового года деньги упраздняются, что каждый будет жить по его способностям и по его потребностям. Наверное, искусство вести беседу сидело тем вечером на пустом стуле и тихо смеялось над их утопической мечтой.
Мой сын толкает меня: “У нас нету несколько марок на шоколадку?”
В вокзальном туалете два пьяных человека. Один невнятно говорит, другой ухмыляется и болтает: “Что смотришь, дедушка? Еще не слышал о движении “Железный крест”?” Он обводит пальцем число 123, который он нацарапал на стене. Он запинается: “Столько дерьма у меня за спиной”. Тимм смеётся и говорит, стуча при этом пьяному по плечу: “Будешь так выпендриваться, до дома не дойдёшь”.
В выходные я один - необычно. В возобновившейся тишине я работал непрерывно, сварил пятилитровую кастрюлю картофельного супа, съел горячую сардельку, которую я купил на вокзале. Человеку не много нужно, когда он получает удовольствие от работы.
Мой сын подходит в дом. Первый вопрос:
- “Мне пришла повестка?”
- “Почему ты так с этим спешишь?”
- “Моих друзей давно призвали, я тоже хочу”.

Тогда участниками коллектива совместно с менеджментом было принято неожиданное с коммерческой точки зрения, но единственно правильное решение — пойти против всех правил, отказаться от телевизионной раскрутки и все усилия перенести в интернет-пространство. Еще одной причиной такого нетривиального хода была нескрываемая обида на телевизионщиков, четко сформулированная Рихардом: «Я помню, как в начале нашей карьеры мы были абсолютно зависимы от MTV и прочих. Нам приходилось прогибаться много раз, чтобы наши клипы ставили в эфир. Меня всегда бесил этот факт. Но теперь есть другие пути, если ты действительно чего-то хочешь и готов приложить усилия. Это было больше на подсознательном уровне, мы просто хотели попробовать что-то новое».

Клип «Pussy» появился в Сети в сентябре 2009 года, причем был официально выложен не на сайте группы, а именно на порнопортале. Поклонники группы немедленно начали перекачивать клип в различные социальные и обменные Сети, администраторы которых принялись так же последовательно его уничтожать, и пошло-поехало… Результат оказался просто феноменальным — за первую неделю клип скачало более шести миллионов человек.

Стоит ли удивляться, что сингл «Pussy» мгновенно взлетел на вершины хит-парадов всего мира, а интерес к группе день ото дня рос как на дрожжах. Поэтому вполне естественно, что выпущенный месяц спустя альбом «Liebe ist fьr alle da» так же немедля оккупировал первые строчки европейских и американских чартов.

Для истинных раммштайноведов следует упомянуть о вышедшем одновременно лимитированном издании альбома. В нем в дополнение к одиннадцати основным композициям представлены еще пять дополнительных: оркестровая версия «Roter Sand», а так же новые, ранее неизвестные песни: «Fьhre mich» («Веди меня)», «Donaukinder» («Дети Дуная»), «Halt» («Остановитесь») и «Liese» («Лиза»).
Еще одним веселым раммштайновским приколом, безусловно вдохновленным громовым успехом клипа «Pussy», явился выпуск специального подарочного чемоданчика, который содержит не только лимитированное издание альбома, но и наручники, лубрикант и шесть вибраторов различной длины и ширины, сделанных, по слухам, со слепков соответствующих частей тела участников развеселого коллектива. Набор, которым раммштайновцы как бы говорят «Счастья вам, женщины!», продается в европейских магазинах по цене двести евро.

Раммштайновские приколы и хулиганства, как всегда, не у всех нашли понимание, особенно в родной Германии. Спустя месяц после выхода в свет сопровождаемого скандалами альбома, когда раммштайновская слава вновь достигла своего апогея, власти решили немного приструнить распоясавшийся коллектив. Германский комитет по изучению влияния аудиовизуальной продукции на молодежь счел оформление альбома слишком вызывающим и пропагандирующим садомазохизм (напомним, что на обложке альбома изображена сцена, заимствованная раммштайновцами из нескольких классических картин Рембрандта, вроде «Данаи» и «Урока анатомии доктора Тулпа», только в их варианте полуклассическая Даная окружена участниками коллектива, явно готовящимися полакомиться ее прелестями, что наглядно демонстрирует Тилль, замахивающийся на нее разделочным ножом). В результате в Германии был введен запрет на открытую продажу альбома, а также на его продажу несовершеннолетним, и диск вынужденно перекочевал с открытых витрин на специальные полки. На этом обструкция не закончилась. Запрет на публичное исполнение коснулся также композиции «Ich tu dir weh», содержание которой сочли неприличным. Ну а в невозможности публичного показа клипа «Pussy» никто и не сомневался.

В многолетней и скандальной истории Rammstein за последние пятнадцать лет бывало всякое, но до такого «официального признания» еще никогда не доходило…

Впрочем, все эти новости коллектив встретил в радостном настроении в преддверии начала нового концертного тура. Пробный концерт с демонстрацией нового шоу состоялся 27 октября в берлинском клубе «Black Box», куда именными приглашениями позвали друзей, родственников, сотрудников и избранных членов фан-клуба в количестве около двухсот человек. Прокатав программу «на своих», неделю спустя раммштайновцы отправились в новый большой тур, стартовавший 8 ноября в Лиссабоне. Начав с западной оконечности Европы, веселый раммштайновский цирк шапито начал движение в восточном направлении и в 2010 году практически неизбежно снова доедет и до двух российских столиц. Благодаря уже состоявшимся концертам известно, что в новом концертном шоу звучат песни альбома «Liebe ist fьr alle da» и всем известные раммштайновские хиты. Много новых спецэффектов. Ребята появляются на сцене из гигантских труб, прокладывая себе дорогу дубинками. Тилль выходит на сцену в красном фартуке мясника. На протяжении нескольких песен он, как уже сложилось на прошлом шоу, постоянно издевается над несчастным Флаке — то топит клавишника в гигантской ванне, то поливает с четырехметрового столба лавиной огня. Во время исполнения «Benzin» Тилль поджигает людей из бензозаправочного шланга, а во время заводной «Pussy» заливает впереди стоящих зрителей пеной из гигантской пушки-члена. И как всегда, море огня… Впрочем, русская поговорка о том, что все это лучше один увидеть, чем сто раз услышать или прочитать, как нельзя лучше подходит к описываемому на этих страницах.

Rammstein были и остаются прежде всего концертной группой, и в этом они весьма преуспели, гордо неся эстафету, переданную им рокерами восьмидесятых. На протяжении почти пятнадцатилетней истории группа пережила множество взлетов и кризисов, была близка к распаду и на годы исчезала в тень. Но, несмотря ни на что, дружба, уважение к чужому мнению и взаимовыручка, заложенная на гэдээровских кухнях и закаленная во дворах, дружба, называемая «раммштайновской демократией», позволяет этому уникальному коллективу долгие годы быть вместе и радовать своих поклонников новыми интересными альбомами, веселыми и скандальными выходками и угарными концертными выступлениями. Вспоминается фраза Уинстона Черчилля, под которой раммштайновцы безусловно бы подписались: «Демократия — худший способ управления, но все другие способы, когда-либо испробованные человечеством, еще хуже». Нам остается лишь пожелать им успехов и, окинув взглядом историю группы, поставить вместо точки полное надежд многоточие, потому что…
Rammstein Forever!!!

http://b-i-g.com.ua/books/rammstein_budet_bolno/

На острие «Ножа» («Messer»)

История появления этой книги началась еще в 1995 году, когда еще мало кому известная группа Rammstein только готовилась к завоеванию мира. Именно в этот период Тилль познакомился с театральным режиссером Гертом Хоффом. Встреча эта оказалась по-настоящему судьбоносной для обоих ее участников.

Герт: «Rammstein я услышал впервые в 1994 году. Это было для меня настоящим потрясением, ну прямо нож в сердце. Когда нас познакомился сразу же предложил им свои услуги. С тех пор мы часто работаем вместе».

Знакомство это произошло как раз в тот период, когда раммштайновцы еще только придумывали и проверяли на публике свое огненное шоу. Герт появился как раз вовремя, чтобы спасти ребят от стремительно растущего от концерта к концерту количества травм и ожогов. Но заслуга его была не только в придании раммштайновским сценическим действам необходимой безопасности. «Я ничего сам не придумывал. Я просто сделал так, чтобы огонь выглядел поэффектней». За долгие годы сотрудничества и тесной дружбы с участниками коллектива Герт неоднократно прикладывал свою руку к постановке, помогал с дизайном, подкидывал интересные оформительские идеи. За прошедшее с той поры время сам он из простого театрального режиссера превратился одного из самых известных в мире массовиков-затейников. В его послужном списке теперь не только концертные шоу таких музыкантов, как Диаманда Галлас и Einsturzende Neaubauten, но и феерическая «Ночь Евро» (празднование введения в оборот единой европейской валюты), массовые новогодние празднования в Бухаресте и Пекине и, наконец, недавнее шоу на Красной площади по случаю дня города.

В 2001 году Герт явился инициатором выпуска первой книги-фотоальбома Rammstein, куда вошли не только концертные или студийные снимки, но и фотографии, приоткрывающие занавес над личной жизнью участников группы, — фото из семейных архивов: родители, дети, жены, подруги…

Идея выпустить книгу стихов Тилля появилась у Герта почти случайно. Он искал тогда «интро» для своего очередного массового шоу и, естественно, обратился к своему старому другу Тиллю. Тилль: «Я принес ему пять или шесть вещей из раннего на свой вкус. Хофф прочитал и был поражен: „Почему они у тебя лежат просто так? Еще есть?“» Тилль смущенно показал ему еще десять-двадцать листков. Позже Хофф просмотрел все остальные тексты и встал перед необходимостью выбирать уже из тысячи стихов! Так, постепенно, идея книги конкретизировалась.

Оставалось немного — совместными усилиями выбрать из всего многообразия сочинений наиболее интересное и достойное книги. Результат этой почти двухлетней работы представляет собой весьма внушительное издание на 140 страницах, где типичные для Тилля грубоватые и метафоричные стихи проиллюстрированы не менее загадочными фотографиями. Они в книге не менее важны, чем сами стихи. Тилль на них — совсем не такой, каким все привыкли его видеть. Вместо мрачного, грубоватого, мускулистого пиромана, автора жестких и провокационных текстов своей скандальной группы перед читателем предстает бесполое существо, неудачник в странном окружении армии манекенов.

Тилль: «Эти фотографии показывают другую сторону моей натуры, которая не всем раньше была знакома. Это очень интересный эксперимент — наблюдать, как точка зрения на стихи меняется при помощи фотографий и какие различные варианты возможны. Нет никакой прямой связи между этими художественными формами, но при желании небольшой диалог может возникнуть».

Книга вышла в свет в начале 2003 года и, как и все творчество Rammstein, немедленно привлекла к себе внимание зубастой немецкой прессы. И если раньше Тиллю удавалось избегать всяческих контактов с журналистами, препоручая это своим более общительным коллегам по группе, то теперь от прямого разговора было уже не уйти.

Тилль: «Дело в том, что я очень редко и неохотно рассказываю о своем творчестве. В прошлом столько вещей было переоценено, что я не хочу о чем-либо говорить. Но к сожалению, на этот раз здесь нет пяти моих коллег, которые могли бы меня заменить. Хотя и не особенно-то волнуют меня все эти слухи, полуправда и странные интерпретации, но не хотелось бы лишний раз давать повод к их возникновению. В нашем случае успех Rammstein доказывает, что мы правы, он делает нас выше всех этих бессмысленных упреков. Это типичный немецкий менталитет — кусание за икры и желание нассать друг другу на коленку. Сейчас мы со спокойной душой смеемся над этим. Без сомнения, с выходом „Ножа“ я снова превращаюсь в мишень для нападок. Если средства массовой информации и на этот раз не смогут передать мои мысли в верном контексте, то в будущем, вероятно, они вообще не услышат мою точку зрения».
Тилль, в принципе, оказался прав. Без очередной серии издевок и нападок не обошлось. Одни газеты с нескрываемым ехидством публиковали вырванные из контекста стихотворные куски, поражающие любого нормального читателя грубостью и откровенной вульгарностью. Другие немедленно включили Тилля в шутливый список «Самых неприятных берлинцев года», где тот занял «почетное» 21-е место. Тем не менее книга неплохо продавалась, и поклонники Тилля выстраивались в длинные очереди в книжных магазинах Европы, где автор неоднократно представлял свое детище и давал автографы. Чтобы получить полное представление о «Messer», безусловно, надо хорошо знать немецкий язык — при переводе стихов очень сложно, а подчас и просто невозможно передать одновременно и смысл, и ритмику, и игру слов. Любое переведенное стихотворение неминуемо должно обрасти комментарием, зачастую не на одну страницу. Что касается поэзии Тилля, то в ней, ко всему прочему, множество фразеологизмов, метафор и архаизмов, которые не каждый немец может истолковать однозначно. Поэтому подробный разбор стихотворного творчества Тилля оставим любителям и знатокам немецкого. Остановимся лишь на общей тематике «сольного творчества» главного раммштайновца. Стихотворения в сборнике абсолютно разноплановые. Есть серьезные и философские, есть юмористичные, есть и такие, которые больше похожи на детские считалки или страшилки вроде тех, где «маленький мальчик нашел пулемет…». Есть короткие стихотворные юморески со свойственным Тиллю черным юмором. «Absicht?» («Намерение?»):

К другой группе можно отнести стихотворения вроде «Auf dem Friedhof» («На кладбище»):

Любовная лирика Тилля, грубоватая, но искренняя, тоже находит свое место в сборнике:

Несколько стихотворений в сборнике посвящены дочери Тилля — Неле. «Nele»:

Но Тилль не был бы Тиллем, если бы основную часть его стихов не составляли те, стиль которых уже принес ему армию поклонников и не менее многочисленное количество противников, а его группе скандальную славу. Это стихи о насилии, сексе, тоске, отчаянии и одиночестве.

Тилль: «Конечно, поверхностно тексты отмечены насилием и всеми видами провокаций. Однако, если вчитаться внимательно, открывается комичность, которую мало кто замечает. Несмотря на то что все тексты появляются в подсознании из одного слова, неопределенной идеи или истории, я всегда оставляю что-то вроде маленькой лазейки, для того чтобы при чтении все еще можно было улыбнуться. Наиболее отчетливо это заметно в стихотворении „Big in Japan“, которое я написал после посещения одного ночного бара в Токио. Там был один артист, который действительно цеплял себе огромные грузы на член. Известно, что японцы не слишком уж одарены физически, но это было так натянуто, что пародия на песню группы Alphaville была необходима. «Big in Japan»:

Тилль: «Нет, однако, ничего более приятного и интересного для художника, чем создать трение, поляризовать и наблюдать множество различных реакций. В случае с „Ножом“ оно простирается от страха и озадаченности до настоящего наслаждения. Конечно, иногда я сам себя спрашиваю, что за монстра я там создал? Но, с другой стороны, ты тихо смеешься и радуешься своему маленькому, грязному, черному „кое-кому“».

Оценивая книгу в общем, многие вдумчивые критики прежде всего обратили внимание на яркий образ лирического героя Тилля, образ, который до определенной степени можно отождествить с самим Тиллем. Как написала одна из немецких газет, эта книга, прежде всего, говорит нам об ее авторе, который имеет репутацию провокатора, нарушителя всяческих табу и подрывателя моральных устоев, «но при более тщательном рассмотрении лирика Тилля открывает индивидуума, которым, по сути, и является главный герой Линдеманна: ранимое, ищущее защищенности и привязанности существо, отвергнутый псих, нежный убийца в поисках искупления — есть много описаний ролей в его исключительной личности…».

Тилль: «Я думаю, что в будущем литература будет для меня важнее музыки. Эта книга — что-то вроде взгляда назад, завершение какого-то периода жизни и оценка своей работы…» Обычная жизнь Тилля, в отличие от его творчества, вовсе не полна крайностями. Он живет довольно скромно и старается быть умеренным во всем. Материальная обеспеченность не сделала его безумным транжирой или кутилой: «Я разве что время от времени паркуюсь на тротуаре или превышаю скорость. Разрешаю себе этакую „анархию“, за которую могу заплатить. Единственная экстравагантность, которую я себе позволяю, так это вместе с моим другом и издателем Гертом Хоффом скупать небольшие обанкротившиеся зоопарки. Мы надеемся, что однажды сможем купить зоопарк целиком, чтобы животных не разлучали и не развозили по разным местам…»
Мы едем, едем, едем…

Четвертый альбом Rammstein пришлось дожидаться, как обещанного, три года, поэтому слухов и всяческих сплетен вокруг группы на этот раз циркулировало гораздо больше обычного. Стали появляться предположения о скором распаде группы. Масла в огонь подлил Рихард, уехав в Нью-Йорк на неопределенное время. До самих раммштайновцев слухи о том, что группа перестала существовать, дошли неожиданно. Однажды Флаке попросил оформить покупку в одном музыкальном магазине на счет Rammstein, а продавец, к его вящему удивлению, выразил сомнение, что группа все еще существует.

После этого, чтобы удовлетворить информационный голод своих фанатов, самые разговорчивые раммштайновцы дали прессе серию откровенных интервью, в которых честно признались, что и правда были на грани распада из-за столкновения амбиций, но в какой-то момент им удалось это преодолеть. Одна из причин, как признавались потом ребята (и сам гитарист-виновник) — в трудном характере Рихарда.

Шнайдер: «Мы дошли до предела, когда стало невозможно упомянуть имя Рихард без того, чтобы не добавить „идиот“ или „ублюдок“! Странно, что не было никаких личных претензий. Но как только речь заходила о музыке, Рихард был последним человеком, которого мы хотели слушать. Ему был необходим хороший урок!»

Рихард: «Конечно! Я чертов псих, страдающий манией контролирования, и мне надо было избавляться от этого! Как вы думаете, можно ли было это сделать иначе, быстрее? Прежде всего, было больно осознать, до какой степени я был занудой из-за своей принципиальности, затем надо было от этого избавиться. Более того, я понял, что это желание все контролировать в равной степени повлияло и на мою личную жизнь». Как мы знаем, именно в 2003 году брак Рихарда с Карен Бернштайн распался.

Надо признать, что кризис в группе был косвенно связан с неудачной раскруткой альбома «Mutter» в Америке. Шнайдер: «Мы склонны винить в этом звукозаписывающую компанию, так как „Mutter“, я считаю, лучше „Sehnsucht“. Эта коммерческая неудача не имеет ничего общего с качеством: доказательством является то, что он очень хорошо прошел в Европе, включая Англию».

К тому же провокационный клип «Ich will» вышел в крайне неудачное время, как раз после злополучного 11 сентября, когда террористы-раммштайновцы, пусть даже больше похожие на клоунов, воспринимались слишком буквально и совсем неуместно, поэтому в Америке от показа этого клипа пришлось отказаться.

После небольших каникул в Нью-Йорке Рихард немного поостыл и все-таки вернулся в компанию заклятых друзей. Как вспоминает Шнайдер, у которого с Рихардом были самые дружеские отношения, они вдвоем несколько раз спонтанно выступили на сцене и в студии, после чего все стало возвращаться на круги своя. Больше вопросов о том, кто главный в группе, не возникало. Предрекавшие коллективу скорый раскол раммштайноведы вынуждены были признать, что эта загадочная немецкая команда, взращенная на просторах соцлагеря, обладает каким-то феноменальным свойством сочетать в себе принципы демократического централизма, что это делает ее невероятно устойчивой. Каждый участник свободен в самовыражении, но вместе с тем подчиняется делу, которое их объединяет.

Флаке: «Мы решили эту проблему, убрав почти все обязательства: теперь мы не должны проводить все время в студии. Однако осталась договоренность всем присутствовать на репетициях».

Шнайдер: «За кулисами у каждого из нас теперь есть своя комната. Действительно, каждый из нас пытается не вторгаться на территорию другого. Мы предоставили друг другу больше личного пространства, сделали все, чтобы ощущать себя как можно свободнее. Это вылилось в большое количество выходных и в минимум ограничений. В итоге мы все друг другу нравимся и предпосылок для войны нет!»

Результат мудрой политики мирного сосуществования — совместное творчество и очередной, четвертый альбом.

«Reise, Reise» записывался в романтичной обстановке, в Испании, на побережье Коста-дель-Соль. Он вышел 27 сентября 2004 года и вызвал неоднозначную реакцию: одним показался недостаточно металлическим, в чем-то тенденциозным, с тяготением к попсовости, другие, наоборот, отметили разнообразие композиций, мелодичность и глубокий философский подтекст.
Так или иначе, «Reise, Reise» (перевод по смыслу перекликается с известным шлягером восьмидесятых «voyage, voyage» или «мы едем, едем, едем», это уж как кому нравится) отличается от предыдущих альбомов и концептуально вполне соответствует теме кругосветного путешествия. Несмотря на противоречивость отзывов, и недели не прошло, как альбом стал «платиновым», да не один раз.

Обложка вполне соответствует концепции и заглавной песне альбома «Reise, Reise» — ярко-оранжевый цвет «черного ящика» с надписью «бортовой самописец: не вскрывать!». Если внимательно прислушаться, то на 38-й секунде первого трека можно услышать отрывок реальной записи из «черного ящика».

Флаке: «Вначале мы хотели вставить этот трек в каждую песню, но потом забросили эту идею — слишком громоздко».

В остальном композиция альбома «Reise, Reise» продолжает традиции «Mutter»: патетика симфонизма переплетается с жестким электронным индастриал-саундом. Нельзя не отметить развитие вокала Тилля. По сравнению с первыми альбомами, где он скорее декламирует, почти скандирует куплеты под четкий ритм маршеобразных куплетов, здесь его голос достиг своего высшего развития.

Рихард: «Для меня важнее всего то, что в „Reise, Reise“ Тилль действительно стал певцом. Он развил свой голос по-настоящему».

Особо стоит отметить вторую композицию альбома — «Mein Teil», в которой Тилль опять обратился к темным сторонам подсознания, но на этот раз вдохновение он черпал не из своего собственного духовного опыта, а из… газет:

Оливер рассказывал, что идея песни возникла после того, как «один из членов команды принес на репетицию газету, в которой была история об этом парне-каннибале. Мы были просто потрясены, шокированы и в то же время нас это отвлекло». Тилль тут же заявил: «Это настолько отвратительно, что даже гипнотизирует, и мы просто обязаны написать об этом песню».

Напомним, что речь идет о чудовищном случае каннибализма «по обоюдному согласию», который произошел в 2001 году.

Рихард: «Эта песня ссылается на удивительное происшествие, которое случилось в Германии. Иногда становится известно о современных каннибалах, которые пожирают своих жертв. Но этот случай значительно превзошел все клише жанра: и правда, впервые жертва сама попросила себя оскопить и съесть член! Вы представьте психологическую проблему, поставленную в таком случае перед человеком!»

В Германии композиция «Mein Teil» вызвала новый шквал бурных споров, пресса тут же окрестила ее «песней каннибала». Это, естественно, помогло ее еще больше раскрутить: вскоре после релиза она заняла вторые строчки немецких чартов.

Припев этой песни: «Потому что ты есть то, что ты ешь, а вы знаете, что он ест» — содержит в себе прямую отсылку к известному высказыванию знаменитого немецкого философа-гуманиста Людвига Фейербаха: «Человек есть то, что он ест» — и приобретает оттенок зловещего каламбура из-за столкновения буквального и переносного смыслов.

К удивлению самих раммштайновцев, именно «Mein Teil» была выбрана их менеджментом в качестве первого сингла для промоушена будущего альбома.

Шнайдер: «Дело в выборе нашей звукозаписывающей компании, он нас тоже очень удивил».

Рихард: «Если бы мы могли выбирать, мы бы голосовали за „ Morgenstern“ или „ Keine Lust“».

Вскоре ремиксы на эту песню были сделаны Артуром Бейкером и группой Pet Shop Boys. А сама композиция в 2005 году была номинирована на премию «Grammy» в категории «Best metal song».

Теперь немного о клипе на «Mein Teil». Съемки проходили в 2004 году в Берлине, режиссером был выбран Зоран Бихач (Zoran Bihac), который уже работал с Rammstein на клипе «Links 2,3,4». Членам группы нравилось с ними работать, потому что он «прекрасно улавливает нашу самоиронию».

Но и с этим клипом не обошлось без трений. Существует две версии ролика — с цензурой и без, в последней ангел делает минет Тиллю, прежде чем тот с ним разделается. Его друзьям по цеху тоже есть чем заняться. Флаке изящно изображает танец маленьких лебедей в измененном состоянии сознания. Пауль в порезанном бритвой прикиде трясется, жестоко страдая и извиваясь на глазах у всей съемочной группы в неистовстве и безумии. Рихард жестоко дерется с самим собой, Оливер, бледный как смерть, в одной набедренной повязке, корчится на полу в приступе столбняка, наконец вся компания (за исключением Шнайдера, который в виде некоей классной дамы наблюдает за всеми этими экзерсисами) валяется в грязи, потом все пятеро на одном поводке, который держит все та же «классная дама»-Шнайдер, выползают на четвереньках из станции берлинского метро «Германская Опера» («Deutsche Oper U-Bahn»), на удивление проезжавшим мимо автолюбителям.
Отдельной истории заслуживает сцена борьбы Рихарда Круспе с самим собой. Двойника в клипе сыграл борец второй лиги команды Тальхайма двадцативосьмилетний инженер-строитель Ральф Питерек (Ралле). Идея борьбы с двойником принадлежала Рихарду, похоже, ему просто захотелось вспомнить шверинские времена и поваляться на мате. В стремительной смене кадров лицо Ралле невозможно разглядеть, поэтому создается полная иллюзия, что Рихард борется с самим собой. За несколько часов съемок Рихарду пришлось несладко, по его собственным словам, Ральф ему здорово навалял. Сингл настолько потряс публику, что создатели фильма «Resident Evil: Apocalypse» («Обитель зла: Апокалипсис») включили «Mein Teil» в саундтрек.

Между тем раммштайновцы решили подзаработать на рекламе и впервые за всю историю группы дали разрешение сопроводить ролик «Mercedes» инструментальной аранжировкой композиции «Mein Herz brennt», что немедленно вызвало бурю возмущения среди поклонников.

Следующий сингл «Amerika» появился осенью как своеобразный ответ на вторжение Америки в Ирак. Тема кока-кола-низации и строительство Диснейлендов с неизменными Микки-Маусами по всей Европе стали прямой сатирой на доминирование американской культуры по всему миру.

Рихард Круспе довольно неожиданно сравнил песню «Amerika» с земляничным тортом: «Я люблю земляничный торт. На самом деле. Но если я съем его слишком много, мне будет плохо».

Клип, который был снят Йорном Хайтманном (режиссер клипа «Ich will»), пародирует легенду о постановочной съемке высадки американцев на Луну, которую якобы выполнил Стенли Кубрик по заданию НАСА. Сомнения в подлинности съемок появились благодаря истории с флагом. На кадрах «лунной хроники» американский флаг, установленный астронавтами, развевался на ветру. Но откуда взяться ветру на Луне?

В видеоклипе раммштайновский отряд в костюмах времен американской программы «Аполлон» развлекается на Луне, как у себя дома: они фотографируются, играют в пинбол, как среднестатистические американцы, пытаются что-то сделать с флагом, явно напоминая зрителям о промашке Голливуда. Наконец, они взаимодействуют через телевизор со всеми мировыми культурами. Высокотехнологичные «лунные» кадры постоянно перемежаются съемками нарочито контрастной экзотики: то это африканские племена в обнимку с Санта-Клаусом, то индус в чалме, закуривающий «Lucky Strike», или группа буддийских монахов, жующих гамбургер (что невозможно по определению), и так далее.

Съемки клипа проходили на руинах химической фабрики в Рюдерсдорфе, неподалеку от Берлина. 240 тонн земли было нанесено в зал, и лунный ландшафт был готов… Ассистентам приходилось постоянно посыпать ее сверху светлой пылью из распылителей, чтобы все выглядело реалистично. Как вспоминает Пауль, ребятам пришлось нелегко: «После нескольких шагов, которые мы делали по такой поверхности, все опять становилось черным. И они посыпали снова. К несчастью, техника плохо уживается с пылью… Все было непросто. Скафандры мы взяли напрокат в Голливуде, внутри них была такая невообразимая жара, что нам иногда казалось — вот сейчас еще немного, и кто-нибудь свалится с тепловым ударом. Еще ужаснее было то, что мы должны были играть песню в два раза быстрее, чем на самом деле, чтобы потом, при нормальном воспроизведении, все движения выглядели бы замедленными».

Что касается намеренной провокационности этой песни и клипа, то, похоже, после заокеанского провала «Mutter» раммштайновцев перестала волновать американская судьба их творений.

Шнайдер: «Мы и правда не объясняемся в любви к американской нации! Мы больше не любим Соединенные Штаты. В последнее время там произошло слишком много странного. Заметьте, мы не выступаем против американцев, мы выступаем против позиции их государства. Мы считаем, что этот народ должен задуматься над тем, что происходит за границей их территории».

Вполне закономерно, что менеджмент Rammstein в план промоушена альбома «Reise, Reise» США не включил.

Для начала группа решила обкатать новый материал на родине и в октябре выступила в клубе «Knaak». Чуть позже читатели журнала «Kerrang!» увидели раммштайновцев в совершенно невероятном и неожиданном для всех имидже — в женской военной форме времен Второй мировой войны, в женских париках, с макияжем и маникюром. Для тех, кто привык видеть брутальных немцев с оголенными трицепсами и голыми торсами, это был настоящий культурный шок. Тем не менее они в таком виде еще и выступили, правда на закрытой вечеринке «10 Jahre Motor» в бывшем здании Парламента, а также в символе уже не существующей коммунистической ГДР берлинском «Palast der Republik».
С ноября стартовал очередной тур, такой же масштабный, но без привычного реквизита — пластикового фаллоса и горящего плаща, вместо этого Тилль появлялся на сцене то в фартуке мясника и со здоровенным секачом, то в прикиде, напоминавшем гусарский мундир XIX века или костюм укротителя, дополненный галифе. На сцену выкатывался гигантский котел, в котором бедный Флаке умудрялся играть на своем синтезаторе. Заканчивалось все, естественно, морем огня и мечущимся по сцене горящим клавишником.

Пока на многочисленных выступлениях Флаке варился живьем, был выпущен сингл «Ohne dich» («Без тебя») вместе с клипом на тему мужской дружбы.

Спокойная и мелодичная композиция вполне соответствует простой и душевной истории о друзьях-альпинистах, которые не бросают своего товарища (Тилля) в беде и тащат его, раненого, на вершину, на которую он так стремился попасть и где умирает вполне умиротворенный.

Надо сказать, что «Ohne dich» вместе с еще парой песен попали в новый альбом из обоймы «Mutter». Шнайдер: «„Ohne dich“ и „Los“ мы записали для „Mutter“, но они нас не устроили. Тяжелая версия „Los“ первоначально была очень далека от кантри-звучания, которое мы ей придали на „Reise, Reise“».

Пресса недоумевала: за два месяца — третий сингл! Флаке: «Мы настолько довольны записями, что могли бы позволить появиться этому синглу уже через две недели после выхода альбома. Это не как у некоторых групп, которые выпускают диск только с двумя хорошими песнями, а остальное — мусор».

В конце ноября 2004 года Rammstein опять порадовал Москву и Санкт-Петербург своим феерическим шоу. В Питере, правда, не обошлось без эксцессов — лодку, в которой традиционно отплывал Оливер, опять уронили и чуть не порвали на сувениры не только ее, но и Риделя. Так что до Москвы лодка не доехала, зато московских фанатов ждал специальный сюрприз — угарно-патриотичную песню «Moskau» украшали стриптизерши из клуба «Белый медведь» в пионерских галстуках.

Если внимательно посмотреть на историю туров, можно заметить, что после Москвы Rammstein должен был отправиться к братьям-славянам в Польшу, однако по загадочной причине концерт был отменен. Оказывается, подвели российские дороги, сезон был выбран неудачный — осень, менеджмент Rammstein легкомысленно упустил это из виду. В итоге Польша пострадала, потому что сломалась одна из тринадцати фур с оборудованием, и концерт перенесли, впрочем всего на полтора месяца.

Но вернемся опять в Москву, вернее, к «Moskau». Оказывается, раммштайновцы задумали и сложили эту довольно попсовую композицию опять же для альбома «Mutter». Шнайдер вспоминает: «Идея создания „Moskau“ тоже родилась во время написания „Mutter“. Тогда ей были присущи ритмы джангла. Но поскольку мы так и не придумали для нее подходящих слов, решили оставить эту идею в стороне. Но как только мы привнесли в нее толику Rammstein, она сразу была переделана для „Reise, Reise“».

В этой песне звучит пронзительный «Тату»-образный женский голос, но, к вящему разочарованию поклонников девичьего дуэта, с Rammstein поет эстонская певица Виктория Ферш. Впрочем, сначала действительно планировалось записать «Тату», но переговоры с менеджментом группы излишне затянулись, и девичьему дуэту была найдена достойная замена.

Незадолго до представления в Москве попсовость одноименной песни и ее провокационность (как-никак в песне город недвусмысленно сравнивается с проституткой) вызывали некоторые опасения даже у самих музыкантов.

Флаке: «Идея о сравнении города с женщиной не так уж и нова. Не мы это придумали… Мы очень любим русских и не считаем, что эта песня будет воспринята как-то не так. Однако мы не исключаем небольшую критику, потому как Москва город жестокий и агрессивный. Также он очень коррумпирован. Его жители не стесняются поставить мигалку на свою машину, чтобы вырваться из пробки, в то время как машина „Скорой помощи“ должна ждать… Не знаю, будем ли мы ее где-то играть кроме как в Москве».

Как вспоминал потом Шнайдер, «мы сыграли ее в Москве, где ее потрясающе приняли, как и ожидалось. Все журналисты, которых мы там встретили, высказывали свое сожаление по поводу того, что она не выйдет на сингле».
По поводу других песен альбома «Reise, Reise» критики отзывались по-разному. Отдельно стоит остановиться на композиции «Dalai Lama». Тяжелые гитарные риффы в ней удачно сочетаются с драматичностью вокала Тилля и духом традиционной немецкой романтики. Правда, сюжет песни, который был навеян балладой Гёте «Лесной царь» и творчеством немецкого новеллиста Теодора Шторма, совсем не совпадает с ее названием, но этому есть свое объяснение.

Флаке: «Мы придумали название этой песни прежде, чем написали к ней текст. Вначале нам было важно связать музыку с атмосферой Востока. Когда же мы закончили написание текста, нам захотелось поменять название песни. Мы пробовали такие названия, как, например, „Flugangst“ (страх летать самолетами) и «Air König» (игра слов: «Air König» — «Царь воздуха» и «Erlkönig»— название произведения Гёте. — Примеч. автора.), но ничего из этого не подходило, и в итоге мы оставили первоначальное название».

Шнайдер: «Действительно, эта песня ссылается на „Лесного царя“, стихотворение, крайне популярное в Германии, мы поместили его сюжет в современный контекст. В оригинале история рассказывается от лица отца, который пытается успокоить своего сына, утверждающего, что видит темные силы, в то время как оба они едут верхом по ночному лесу. Тилль же заменил место действия на самолет, который летит сквозь бурю. Там тоже отец пытается успокоить своего ребенка, который, как и в стихотворении Гёте, прибывает к месту назначения мертвым».

Тревожная и печальная песня о трагедии в самолете сменяется жестко-ритмичной композицией «Keine Lust» во вкусе утонченных ценителей инновационной музыки Rammstein, с типичными для группы обрывными гитарными риффами и подчеркнутым звучанием ударных.

В январе 2005 года раммштайновцы сделали вынужденный перерыв, так как японский релиз альбома задерживался, и по экономическим соображениям гастроли в Страну восходящего солнца откладывались. Тилль тем временем стал совладельцем фирмы-производителя модной обуви «New Rock».

В феврале Rammstein продолжил тур по Германии, Австрии и Швейцарии и завершил его синглом и клипом «Keine Lust», в котором музыканты, надо сказать, превзошли кого бы то ни было в самоиронии, буквально показав, как можно разжиреть от славы (а может, и от пресловутого американского фаст-фуда).

Рихард Круспе: «Поначалу мы искали какую-нибудь штуку, которая символизировала бы название песни, означающее „нет желания“, и показывала бы, что нельзя иметь то, что хочешь, если это все к тебе приходит исключительно благодаря деньгам, как, например, красивые девушки, машины и так далее. И наконец мы решили рассказать еще и о том, что если тебе что-то понравилось, то ты будешь делать все, чтобы пережить это вновь. Но это уже никогда не будет таким, каким было впервые, как, например, первый поцелуй или первый сексуальный опыт. Это распространяется на все. Когда это превращается в булимию, ты начинаешь безостановочно обжираться. Это мы и хотели показать нашим гримом».

Клип вышел в марте, и во время церемонии «Эхо» музыканты выступили в этих булимийных костюмчиках.

Шнайдер: «Конечно, мы играли вживую, и это нам дорого обошлось. Из-за пяти минут выступления мы провели шесть часов в гримерке в окружении десяти специалистов по макияжу».

Многие поклонники терялись в догадках; как можно преобразиться в двухсоткилограммовые туши? При этом надувные костюмы вопросов не вызывали, а вот что сделали с их лицами?

Шнайдер: «Да, все, что было связано с кожей, вызвало большие затруднения. Сначала были сделаны социальные слепки, на их основе затем изготовили силиконовые маски, которые, надевая, пришлось тщательно приклеивать. Нужно было добиться стопроцентного контакта с кожей, чтобы передавать всю нашу мимику. Потом нам сделали плавные переходы между маской и лицом, нанесли краски, тени и т. д. Ну и само собой, потели мы в них — дай боже!»

В том же феврале к раммштайновскому туру присоединились виолончелисты из Apocalyptica. Кстати, незадолго до этого горячие финские парни под предводительством матери панка Нины Хаген сделали впечатляющую каверверсию на раммштайновскую композицию «Seemann» этой волне к Нине Хаген снова вернулась мировая слава.

Красная роза — эмблема печали

Пятого альбома пришлось ждать недолго — только музыканты отыграли за лето программу «Reise, Reise», как 25 октября 2005 года уже вышел «Rosenrot». Такая, казалось бы, поспешность была не в духе группы, но объяснялось все довольно просто. Тилль: «С нашего предыдущего альбома „Reise, Reise“ у нас осталось несколько песен, так что потом мы просто пошли в студию и записали несколько новых треков. Можно сказать, что осталось семь или восемь запасных игроков на скамье. Сегодня эти запасные вышли на поле, к ним присоединились еще трое новеньких, и команда держится на уровне. Да, для вас мы выставили блистательную команду».

Новый альбом, пожалуй, удивил всех своей меланхолией и лиричностью. Несмотря на то что концептуально это продолжение «Reise, Reise», «Rosenrot» сильно отличается от «первой части». С одной стороны, «Rosenrot» откровеннее и эмоциональнее, с другой, — музыкальная составляющая альбома удивила многих своей тяжелой инфернальной глубиной, которая выражена с помощью металлических нововведений и тяжелых гитарных проигрышей. Каких же «запасных игроков» имел в виду Тилль?

Оливер: «Каждый может и правда воспринимать этот альбом как продолжение предыдущего, ибо шесть песен с него были написаны во время записи „Reise, Reise“: „Rosenrot“, „Wo bist du“, „Mann gegen Mann“, „Zerstören“, „Ein Lied“, „Feuer und Wasser“. Некоторые песни, написанные еще для „Reise, Reise“, имели другие названия».

Пауль: «„Spring Jungle“ стала „Spring“, из „Student“ вышла „Benzin“, из „Ich bin“ получилась песня на испанском. В основном мы всегда пытаемся сделать каждый диск настолько тяжелым, насколько это возможно. Однако в подруги не берут просто так, лишь когда влюбляются. Хочу сказать: Я буду рад, если следующий диск будет жестче».

Что касается названия нового альбома, то поначалу его хотели назвать просто «Reise, Reise (Vol. 2)», но звукозаписывающая компания сочла это неудачным с коммерческой точки зрения. Тогда раммштайновцы очередной раз продемонстрировали свою приверженность немецкому фольклору и Иоганну Вольфгангу Гёте — название «Rosenrot» было навеяно сказкой братьев Гримм «Беляночка и Розочка» и стихотворением Гёте «Дикая роза» («Heidenrцslein»). Приведем отрывок из немецкого классика:

Тилль: «Название „Rosenrot“ и судно на обложке — чистой воды антагонизм. В этом есть по-настоящему классная эстетика. Человеку с фантазией есть над чем подумать!»

А вот над обложкой альбома думать долго не пришлось, поскольку идея с фотографией американского ледокола «Атка», сделанной 13 марта 1960 года в Антарктиде на станции Мак-Мёрдо, была уже использована для японской версии «Reise, Reise».

Когда изучаешь творчество Тилля Линдеманна, складывается впечатление, что для некоторых своих хитов он черпает вдохновение из средств массовой информации: узнал из газет про каннибала — и тут же песню сочинил, сообщили о повышении цен на бензин — вот вам, пожалуйста, песня о дорожающем топливе, да еще с упоминанием немецкой сети заправок «Газолин». Противники группы назовут это конъюнктурой, а для ценителей и исследователей тут есть над чем поразмыслить. Получается, что Тилль, возможно сам того не подозревая, использует прием самоотрицающей иронии и пишет некоторые «программные» тексты как псевдоотклик на газетную новость.

В одном интервью Тилль действительно признался, что написал песню про бензин в ответ на новость о повышении цен на топливо. В песне эта тема получила неожиданное преломление, бензин стал символическим, жизненно важным элементом бытия человека, таким как кровь, воздух, вода.

С музыкальным оформлением раммштайновцы опять поэкспериментировали: ввели в этой песне трубы, что для металлической группы довольно необычно.

Рихард: «Мы уже использовали струнные и оркестр. Действительно, духовая секция — новая тема, но мы хотели звучать чуть-чуть по-немецки, придать эпический размах».

Что касается клипа «Benzin», то его сюжет, по доброй традиции, практически не имеет никакого отношения к тексту песни, разве только к упоминанию горючих свойств бензина, которые объясняют присутствие в клипе пожарных, правда довольно безумных. Пока они добираются до места происшествия, им удается разгромить полгорода своей машиной.

Не успели отгреметь фанфары в клипе «Benzin», как в декабре 2005 года, на радость публике, вышли сингл и клип «Rosenrot». Тогда же группа уже вторично номинировалась на «Grammy», правда безуспешно (чуть позже финский филиал «Grammy» компенсировал эту несправедливость). Родная Германия одаривала Rammstein заслуженными золотыми и платиновыми наградами.
В концептуальном клипе «Rosenrot» раммштайновцы опять всех удивили. На этот раз они предстали в облике бродячих монахов. Если присмотреться, то их одеяния говорят о принадлежности то ли к разным орденам, то ли к разным христианским конфессиям (из чего можно сделать далеко идущие философские выводы о подтексте клипа). Итак, по сюжету они заходят в румынскую деревушку (съемки проходили недалеко от Брашова) в момент какого-то сельского праздника. Монах-Тилль влюбляется в молодую девушку (ее играет четырнадцатилетняя румынская модель Кэтэлина Лаврич (Catalina Lavric), которую он замечает в кругу танцующих. Монах не должен думать о любовных утехах, поэтому мучимый похотью Тилль старается усмирить свою плоть самобичеванием в компании своих коллег по цеху. Но это происходит ночью, а днем Тилль причащает простодушных горожан, в том числе и девушку, на которую положил глаз. Затем, то ли в фантазиях, то ли на самом деле, она уже разделяет с ним двухъярусную кровать, играя красной розой. Монахи-друзья с недоумением замечают, как Тилль постепенно забывает о данных обетах. Закуривая, монахи явно не одобряют поступок своего предводителя и с сигаретами в зубах молятся (только вот о чем?)

Тем временем девушка приводит Тилля в свой дом, там он, по ее же требованию, убивает родителей своей избранницы, которые, очевидно, стояли у них на пути. Выйдя из дома, где остывают трупы, окровавленный Тилль вдруг видит, как девочка обвиняет его в убийстве, на ее крики из тьмы сбегаются с кольями и вилами жители деревни, а также спевшиеся с ними вчерашние друзья Тилля. Все дружно бьют отступника и тащат его на костер, который поджигает его возлюбленная, друзья тоже не отстают.

На этот раз сюжет клипа в какой-то мере отражает содержание песни: мужчина совершает во имя любви безумный поступок, который приводит его к гибели. Что ж, весьма поучительная история.

Самой провокационной композицией альбома «Rosenrot», безусловно, стала «Mann gegen Mann» («Мужчина с мужчиной»). Зашкаливающей провокационности самой песни о гомосексуализме ни на шаг не уступал клип. На этот раз раммштайновцы решили по-настоящему подразнить гомофобно настроенную публику, хотя, по их собственным словам, они «не собирались никого раздражать». Рихард Круспе: «Многие обиделись на нас из-за видео к этой песне. Но мы не старались никого провоцировать, так само получилось».

Тем не менее появление такого клипа вполне закономерно: на многих форумах поклонники и противники совершенно серьезно спорят об ориентации участников группы, выискивая намеки на латентный гомосексуализм раммштайновцев.

Итак, в клипе Тилль поет перед микрофоном почти голый: если не считать длинный черный парик, на нем только женские сапоги на шпильках и латексные трусы (зрелище не для слабонервных), остальные участники играют нагишом, но прикрываются гитарами, Флаке, соответственно, синтезатором.

Следом идут кадры, в которых голые раммштайновцы копошатся в массе извивающихся мускулистых и маслянистых обнаженных мужских тел.

Ближе к концу ролика Тилль становится все более и более одержимым, изо рта у него высовывается раздвоенный змеиный язык. Наконец другие участники группы сливаются с голыми телами, а Тилль превращается в монстра, и все вокруг погружается в разрушительный хаос. В конце песни Тилль начинает в экстазе рвать на себе волосы.

Обычно клипы придумывают сами раммштайновцы, но в этот раз идея принадлежала режиссеру Ионасу Акерлунду.

Рихард Круспе: «Йонасу хотелось, чтобы было весело и все были голые. Клип и правда крутой. Мы там, блин, точно как геи выглядим. Акерлунд снимал еще клип для Prodigy, „Smack my Bitch up“. Он снимает по-настоящему хорошие клипы. Он точно знает, что делать, и все делает сам. У него отличное чувство ритма. Все это было так интересно, мне клип очень понравился».
Правда, клип не сильно понравился женам и детям музыкантов. Да и многие поклонники группы после этого видео уже не могли спокойно слушать саму песню.

Пауль: «Моя жена и дочка считают, что это просто отвратительное видео. А мы думаем, что идея клипа была замечательной. Мы сделали это, потому что нам так захотелось. Нам кажется очень важным воплощать наши идеи. Искусство должно пробуждать и волновать людей: это единственная его цель».

Рихард, как ни странно, вспоминал на съемках свое босоногое детство: «Поначалу было ужасно странно, так как на площадке было очень много народу. Но через какое-то время привыкаешь. Мы выросли голыми, я помню, как бегал голышом по квартире».

На этот раз клип полностью совпадает с текстом «Mann gegen Mann»:

Но вернемся к альбому «Rosenrot». Как признался Тилль в одном из интервью, третий трек в альбоме — «Spring» («Прыгай») — тоже навеян газетной статьей. Тилля поразила не сама история о том, как один человек стоял на небоскребе и хотел покончить собой, а какой-то нездоровый интерес толпы, которая образовала пробку ради того, чтобы поглазеть, а кто-то, кому надоело ждать, кричал: «Прыгай!» Типичной таблоидной истории Тилль дает философское обобщение: «Дни, когда мы помогали друг другу в беде, — в прошлом, и вот это — трагедия, которая была наглядно продемонстрирована катастрофой в Новом Орлеане».

Мрачной безысходности текста вполне соответствует печальный припев и громоподобное соло на фоне death-metal.

Из других песен альбома можно выделить лиричную и грустную балладу «Stirb nicht vor mir» («Не умирай раньше меня»). В этой песне глубокий баритон великолепно сочетается с голосом вокалистки Шарлин Спайтери (Sharleen Spiteri) из шотландской поп-рок команды «Texas». Этой песне вторит меланхоличная композиция «Wo bist du?» («Где ты?»).

А вот трек «Те Quiero Puta» («Я тебя люблю, шлюха») вызвал у поклонников группы неоднозначные оценки. Кому-то эксперимент со стилизацией под латиноамериканские мотивы понравился, а кто-то посчитал его чересчур попсовым. Сам Тилль относится к этой композиции как к некоему вставному зажигательному номеру, необходимому для того, чтобы отдохнуть от предыдущего потока тяжести.

Тилль: «Песня веселая, но подоплека у нее серьезная: гринго едут в дом удовольствий, устраивают шумную вечеринку. Но наш герой влюбляется в проститутку и, конечно, сам себе не хочет в этом признаваться: „Не сердце, а лимон“, — говорится далее. Тем не менее он заявляет: “Я люблю тебя, шлюха!»

Две песни — «Zerstören» («Разрушать») и «Hilf mir» («Помоги мне») — сработаны вполне в духе раннего Rammstein, чем и порадовали ценителей брутального направления в творчестве группы.

«Feuer und Wasser» («Огонь и вода») — очень эротичная и одновременно поэтичная композиция:

Многие журналисты отметили, что эта песня содержит биографические моменты из жизни Тилля, поскольку он использует метафоры, связанные с водой и плаванием.

И наконец, название последней композиции, спокойной и мелодичной «Ein Lied», так и переводится — «Лирическая песня», она звучит как умиротворяющий итог всего альбома. Многим ценителям раннего творчества Rammstein этот трек напомнил прекрасную песню «Seemann». Спокойные гитарные переборы перемежаются почти меланхоличными, в духе Шуберта, звуками скрипки. Текст не менее удивителен умиротворенностью послания к поклонникам. Тилль как бы размышляет о миссии музыкантов и ответственности перед теми, для кого они поют, как ни пафосно это звучит:

Тилль: «Фанаты могут быть уверены, что мы ценим их — и показываем это заключительным треком на „Rosenrot“. Но мы не хотим заискивать или сближаться. Мы часто спрашивали себя, хотим ли общаться с аудиторией во время концерта, поскольку то, что мы молчим, могло показаться высокомерным. Теперь нас это не волнует. Даже если мы совсем не разговариваем или произносим всего пару слов, мне кажется, что поклонники чувствуют наше с ними единение на живых выступлениях. А мы чувствуем большую отдачу от аудитории, это тоже единение, просто выражается оно по-разному».

Тем временем творческие планы группы на конец 2005 года претерпели вынужденные и существенные изменения. Тур по Южной Америке в поддержку «Rosenrot» пришлось отменить по причине болезни Флаке. Он заразился свинкой, и, как у всех взрослых, она проходила долго и с осложнениями. В связи с этим группа снова решила сделать перерыв.
План раммштайновцев был прост — разойтись в разные стороны, отдохнуть друг от друга и изматывающего десятилетнего периода гастролей, а затем через год или чуть больше собраться и с новыми силами продолжить совместную работу. Так и поступили.

Время вынужденного безделья каждый из участников коллектива посвятил своим проектам в разных областях. Тилль Линдеманн успел сняться в нескольких фильмах (в основном в эпизодических ролях): засветился в артхаусном «Pola X» (барабанщик), в детском «Pinguin Amundsen» сыграл туповатого Виктора — похитителя пингвинов, затем реабилитировался перед защитниками прав животных, сыграв в фильме «Vinzent» доброго заступника братьев наших меньших.

Отдохнуть от работы Тилль отправился в Коста-Рику, где в свое время купил небольшое бунгало. Надо сказать, что Линдеманн предпочитает экстремальный отдых, поэтому, вместо того чтобы поваляться, как все, на пляже, он на собственном опыте решил узнать, что такое южноамериканские джунгли. Тилль: «Мы прошли курс выживания и теперь знаем, как добыть воду для питья из лиан и питаться лимонными муравьями».

В общей сложности Тилль провел в Южной Америке больше трех месяцев, посетив кроме Коста-Рики Аргентину, Чили, Перу, Эквадор и Боливию.

По возвращении из Южной Америки его, как и всю группу, ждал неприятный сюрприз (как в ужастике Стивена Кинга «Иногда они возвращаются»). Неожиданно для всех о себе напомнил ротебургский каннибал. Невольно прославившись, этот гурман собрался подать иск против Rammstein за то, что они превратили его историю в достояние общественности. Впрочем, Майвес также предпринимал попытки судиться с некоторыми интернет-изданиями и даже с Голлливудом за фильм, снятый по мотивам этого дела. Так или иначе, последствий от этих жалоб раммштайновцы на себе, к счастью, не ощутили.

Между тем кинематограф с легкой руки Дэвида Линча продолжал сотрудничать с группой. На этот раз рекламный ролик к фильму ужасов «Не вижу зла» («See No Evil») снабдили цитатой из «Mein Teil», однако в сам фильм песня так и не попала.

Интерес вызвало и довольно необычное сообщение о том, что среди поклонников группы оказался французский астроном Жан-Клод Мерлен, который назвал один из открытых им астероидов (№ 110393) в честь любимой группы.

Известно, что любой артист, певец в чем-то становится заложником своей роли, ведь поклонникам хочется отождествлять своих кумиров с образами, которые они создают на концертах или в своих клипах. Тем не менее, как признается сам фронтмен группы, он четко разделяет Тилля-Rammstein и Тилля как частное лицо. Свою личную жизнь он не очень-то афиширует. Из обрывков интервью известно, что музыкант наконец нашел женщину, с которой хотел бы встретить старость. Об избраннице известно только, что Тилль познакомился с ней во время своего путешествия по Южной Америке и она хорошо знает испанский. Но о старости пока еще говорить рановато, Тилль полон сил, и ничто человеческое ему не чуждо. Поэтому он много путешествует и любит гонки DTM (Deutsche Tourenwagen Masters — немецкий чемпионат по кольцевым автомобильным гонкам на кузовных автомобилях).

Чтобы как-то напомнить о том, что группа все еще существует, в ноябре 2006 года, на радость фанатам, вышел DVD «Völkerball» («Игра в мяч»), его выпуск первоначально был запланирован еще в 2004 году. Долго не могли решить, как оформить обложку, и в конце концов использовали стилизацию эмблемы московской 0лимпиады-80. Опять ироничный ответ на ностальгию по прошлым временам. DVD состоит из трех отрывков концертов (в Москве, Токио и Лондоне) и шоу на «Les Arenes De Nimes» (концерт во Франции, состоявшийся в 2005 году), которое вошло целиком. Сразу после выхода альбом взобрался на верхние строчки списков популярности во всей Европе.

Практически все ребята, кроме Рихарда, посвятили время творческого отпуска отдыху и личной жизни. Лишь неутомимый гитарист так и не смог остановить свои музыкально-творческие порывы. Рихард вернулся в Нью-Йорк, где вплотную занялся начатой еще несколько лет назад сольной карьерой. Впрочем, у остальных ребят это обстоятельство вызвало скорее вздох облегчения, чем какое-либо беспокойство. Тилль: «Рихард как-то спросил нас, может ли он делать что-то свое параллельно с Rammstein, и мы коллективно дали ему добро. Он всегда приносил 8 группу очень много творческих идей, и не все они находили применение, потому что и другие участники группы хотели внести что-то свое».

Emigrate

Рихард переехал в Нью-Йорк еще в 2001 году. Формальной причиной переезда тогда стал брак с американской актрисой Карен Бернштайн. Впрочем, как теперь стало очевидно, истинных причин переезда было гораздо больше.

Рихард: «Вначале мне просто хотелось новых ощущений. Темный и сумрачный Берлин действовал на меня негативно. Когда в группе начались проблемы, все это накапливалось внутри меня, пока не достигло апогея. Я понял, что мне просто необходимо уезжать из Берлина в любой другой город, чтобы побыть вдали от группы, чтобы она не развалилась. У меня была огромная, просто физическая потребность дистанцироваться от группы, мне хотелось, чтобы обо мне все забыли, будто меня вообще нет».

Сейчас Рихард признается, что тогда в его жизни была еще одна проблема — наркотики: «Работа в Берлине оказывала на меня просто разрушающее действие. Жизнь летела под откос. Все зашло слишком далеко и стало слишком опасным. И тогда осталось только выбрать, что ты хочешь — жить или умереть. Я выбрал жизнь! Я не стал ложиться в реабилитационную клинику, а занялся самолечением и изменением своего внутреннего мира».

Восстановительная терапия постепенно вернула Рихарда в норму. Правда, брак его довольно быстро распался, и первые годы своей американской жизни он провел в одиночестве. Впечатления от переезда и начала жизни в Нью-Йорке нашли творческий выход в созданном Рихардом проекте с говорящим названием «Emigrate». Сочинительство на английском не сразу принесло автору творческое удовлетворение. Вначале выразить в текстах то, что он хотел, помогала жена: «Мы работали над текстами вместе. Мне было сложно создавать фразы, наиболее подходящие для песни, постоянно не хватало нужных слов, для меня это было что-то вроде тренировки». Жизнь постепенно налаживалась. Рихард переехал из маленькой комнаты в отеле, где начинал свою заокеанскую жизнь, в свой собственный трехэтажный дом в районе Сохо. Дом по адресу Engine 55 оказался бывшим зданием нью-йоркской пожарной части и сразу приглянулся Рихарду. Необычная планировка и большая площадь легко позволили оборудовать в нем шикарную студию и комфортное место для жизни не только Рихарда, но и его друзей. Путь к творческой самореализации был теперь полностью открыт. «Я начал писать песни, не думая, что из этого вообще получится, — вспоминает Рихард, — и уже позже мне пришла мысль, что самое время сделать то, о чем я всегда мечтал. Пришло время стать певцом, а не только гитаристом, пора петь свои собственные песни». Рихард начал усиленно заниматься вокалом, даже привлек преподавателя (работавшего до этого, кстати, с Миком Джаггером), но поначалу не все шло гладко, и мысль, не взять ли в группу профессионального вокалиста, его не покидала. Однако друзья и коллеги поддержали стремления начинающего певца: «Они говорили мне: раз ты сам написал эти песни, тебе и надо их петь. Звучание голоса, в конце концов, не самое главное, гораздо важнее передать эмоцию песни, донести мысль, которую хотел». Кстати, о друзьях. В проекте приняли участие Саша Мосер (с которым Рихард играл вместе в еще дораммштайновском Orgasm Death Gimmick, сейчас он отвечал за компьютерную часть записи), Хенка Йохансон (из группы Clawfinger), Арно Жиро (французский басист, с которым Рихард познакомился уже в Нью-Йорке) и гитарист Ольсен Инвольтини. Работа над первым альбомом группы Emigrate, получившим одноименное название, проходила в Нью-Йорке, Берлине и Стокгольме. Помимо приглашенных в проект музыкантов Рихарду помогли уже знакомые по работе с Rammstein шведский продюсер Якоб Хеллнер и звукорежиссер Штефан Глауманн.

Рихард: «Я пригласил Якоба, потому что группа, которую я собрал, могла просто не состояться как цельная команда, был риск несыгранности. Я решил перестраховаться, так как хорошо знаю Якоба и был уверен, что на его опыт можно положиться».

Самым сложным в работе, по словам Рихарда, было отойти от того, что они делали раньше с Rammstein: «Штефан вначале пытался сделать все так же. Но после недели проб я понял, что это не сработает, и тогда я попытался передать ему свою идею кубического звука. Мне с самого начала хотелось, чтобы Emigrate звучали кубически. Идея с кубом постоянно была у меня в голове. Я не знаю, откуда она взялась, но куб получился практически везде: на обложке, на видео, в звуке. Не могу сейчас точно выразить, что это значит. Для меня черный куб — это образ нового мира. Сочиняя песни для Emigrate, я пытался идти другим путем, чем Rammstein. Именно поэтому мой основной инструмент — гитара — оказался в этом альбоме на первом плане».
Альбом из тринадцати композиций увидел свет в сентябре 2007 года и получил неплохие отзывы в прессе. Одна из главных композиций альбома, «Му World», звучит в очередном фильме серии «Resident Evil» («Обитель зла»). На нее же был снят клип, который только на YouTube посмотрели более миллиона раз. Идея клипа (пустыня и куб) родилась у Рихарда как раз после просмотра рекламного ролика к «Обители». Кадры из фильма и съемки музыкантов сведены в клипе в единое целое.

Второй композицией, на которую был снят клип, стала «New York City», выразившая ощущения Рихарда от города, ставшего для него родным. Рихард: «Когда я думаю о Нью-Йорке, он ассоциируется у меня с женщиной, этот город женственен и сексуален. Поэтому мы решили, что для клипа нужна девушка, которая олицетворяла бы город. Получилось своеобразное возвращение в восьмидесятые. Друзья рассказывали мне, что тогда Нью-Йорк имел славу сексуальной столицы». В клипе фигурирует кресло, изготовленное в виде логотипа группы. После съемок Рихард хотел было забрать его домой, но пришлось просто выбросить: «Мы пытались втащить его через дверь, но ничего не вышло, его только краном можно было ко мне поднять, но через окно его тоже было не пропихнуть».

В целом, характеризуя дебютную сольную работу Рихарда, можно констатировать, что она была в большей степени способом осуществить мечты и стремления, не находившие в Rammstein полной реализации, нежели успешным коммерческим проектом.

Тем не менее этот альбом добавил музыканту популярности и даже пришелся по душе многим из тех американцев, которые «не переваривают» Rammstein. Сам Рихард считает, что Rammstein в Америке всегда будет необычным и экзотичным, но никогда не станет дико популярным: «Все дело в языке. В Emigrate остается многое от немецкой музыки, но язык другой, именно в этом причина такой реакции. Я был очень удивлен тем, что здесь, в Америке, я получил столько положительных отзывов о моей работе».

До живых концертов группы дело пока так и не дошло, тем не менее Рихард намерен продолжать этот проект в свободное от Rammstein время.

Живее всех живых

Первые сведения о возобновлении деятельности Rammstein начали поступать лишь в 2008 году. После более чем двухгодичного перерыва собрать весь коллектив вместе оказалось непросто.

Однако когда общее собрание все же состоялось, выяснилось, что идея «отдохнем друг от друга, соберемся, и все получится само собой» не сработала.

Рихард: «Не было никакого нового духа. За время отпуска мы сильно отдалились друг от друга. Понадобилось очень много времени, чтобы к нам вернулась уверенность, необходимая для нормального совместного творчества».

Рихард, засидевшийся в студиях, хотел прежде всего быть на сцене и агитировал за новый гастрольный тур, однако «раммштайновская демократия», при которой все решения принимаются только после всеобщего одобрения, заставила его подчиниться большинству. Решено было сначала записать альбом, а уж потом отправиться на гастроли с новым материалом. Подготовка шла медленно и далась раммштайновцам очень тяжело. Совместить шесть разных представлений о том, как должен выглядеть результат, было действительно почти непосильной задачей.

Пауль: «Мы, безусловно, хотели, чтобы этот альбом отличался от предыдущих. Но на этом наша общность заканчивалась. Наш басист Оливер любит странные, зловещие и пугающие ритмы. Флаке хочет всегда чего-то оригинального и не любит простых гармоний. Шнайдер любит метал. Тиллю нравится все — от классики до готики. Рихард любит рок. А я вообще не делю музыку на направления. Я просто хочу делать нечто такое, что не делает никто!»

Работа над альбомом началась в Америке, в студии «Sonoma Mountain», расположенной севернее Сан-Франциско. «Мы выбираем место для работы в надежде, что оно вдохновит нас или хотя бы позволит отдохнуть, — рассказывает Рихард. — Наша музыка обычно холодная и мрачная, и когда мы выходим после работы на улицу, совсем не хочется идти по снегу и по темному Стокгольму, например. Хочется расслабиться на солнышке или немного развлечься. В Америке такое место как раз легко найти».

Справедливости ради надо упомянуть, что первые попытки что-то записать были сделаны чуть ранее в Лос-Анджелесе, — студия находилась в доме, в котором в свое время снималась большая часть сцен фильма «Шоссе в никуда». Но из этого ничего не получилось, так как студийное оборудование, по мнению музыкантов, было настроено не под их стиль.

Таким образом, большая часть альбома записывалась как раз в солнечном и теплом Сан-Франциско. Затем в Лос-Анджелесе были дописаны вокал и гитары. Финальным сведением занимался, как всегда, Якоб Хеллнер, и, как всегда, в Стокгольме. Результат работы — семнадцать песен, из которых для альбома были отобраны, как обычно, одиннадцать. Как мы теперь можем услышать, результат идейных разногласий превратился в нечто большое и цельное. Рихард по этому поводу пришел к оригинальному умозаключению: «В Rammstein между нами всегда должна быть какая-то напряженность, чтобы.получилось что-то значительное!»

В целом альбом, получивший после долгих споров название «Liebe ist für alle da» («Любовь есть для всех»), оставляет благоприятное впечатление прежде всего потому, что его звук во многом — возвращение к принципам раннего Rammstein. Он тяжел и не разбавлен, энергичен и, по меткому замечанию самих раммштайновцев, «полон огня и жизни».

А в остальном — все как всегда. Тилль написал для альбома полные черного юмора и самоиронии, местами зловещие тексты.

Открывает «Liebe ist für alle da» композиция «Rammlied» («Рамм-песня»), выдержанная в традиционном раммштайновском стиле, по сути она является своеобразным новым гимном группы. После помпезного вступления:

следуют традиционные взрывные рефрены и зубодро бильные металлические аккорды, передающие эффект массовой истерии. В этой глубоко самоироничной композиции раммштайновцы предстают в образе диктаторов,

ведущих за собой покорные народные массы, и заодно не просто говорят, скорее кричат: «Rammstein вернулся!!!»

Следующая композиция альбома, «Ich tu dir weh» («Я делаю тебе больно»), посвящена извращенному сексуальному насилию и весьма прямолинейна по тексту:
Композиция «Weidmanns Heil» («Удачной охоты»), записанная тоже в быстром и жестком стиле, сопровождается звуками охотничьих рожков. Эта песня, навевающая образы страшной сказки, — своеобразная ода охоте. Но не на зверей, а на неких сказочных «молодых ланей», для большей очевидности это можно было прямо назвать «охотой на самку человека»:

Электро-блюзовая композиция «Haifisch»(«Aкулa»), с одной стороны, очевидно, навеяна путешествиями Тилля по Южной Америке, прибрежные воды которой кишат этими малоприятными морскими существами. Но с другой, как это ни странно, посвящена дружбе и взаимопомощи. Упомянутые же в тексте «шесть горящих сердец» говорят нам о более точной привязке текста:

Композиция с зашифрованным названием «B********» уже одной своей загадочностью привлекает внимание и наводит на мысли о чем-нибудь не слишком приличном. Обычно раммштайновцы стараются не объяснять смысл своих песен или названий, оставляя это слушателям. Однако в данном случае, по их словам, в заглавии запрятано несуществующее и особо ничего не означающее слово «Bueckstabu», придуманное Тиллем. Каждый может переводить его, как захочет. Текст песни повествует о внутренней борьбе человека с самим собой, о раздвоенности сознания, о борьбе светлого и темного в душе каждого:

Баллада «Frühling in Paris» («Весна в Париже») выделяется на фоне всего альбома своей инородностью. Она не только медленная, не только неожиданно романтическая, но и записана в несвойственном Rammstein стиле — с акустической гитарой и с французским вокалом в припеве. О включении ее в альбом среди раммштайновцев,

говорят, возникли долгие споры. Тем не менее песня открывает новые мелодические возможности группы и все растущие способности Тилля как вокалиста. Текст этой красивой композиции, естественно, о любви, об отношениях молодого и весьма неопытного человека с настоящей искусительницей… естественно, в романтичном Париже:

Драматичная композиция «Wiener Blut» («Венская кровь») с нервным вокалом на фоне струнных написана Тиллем по отработанному алгоритму: «Утром в газете — вечером в куплете». Посвящена она, как легко догадаться, получившему скандальную огласку делу Йозефа Фритцля. Этот с виду приличный, ни в чем плохом не замеченный австрийский бюргер, как оказалось, более двадцати лет удерживал в подвале своего дома собственную младшую дочь, регулярно ее насиловал, и за все эти годы она родила от него семерых детей. Мимо такой шокировавшей всю мировую общественность истории раммштайновцы, безусловно, пройти не могли. Что делает простого, казалось бы, ничем не примечательного мужчину маньяком? Как одиночество, отсутствие разрядки, эгоизм и невнимательность окружающих делают из обычного человека монстра? В тексте песни Тилль снова предстает перед нами в скандальном, но типичном для него образе героя с раздвоенной личностью:

Безусловно, эта композиция является самой скандальной на этом альбоме, нет сомнений в том, что она вызовет новые нападки на группу. С другой стороны, с музыкантами нельзя не согласиться: действительность намного страшней того, что мы слышим в их песнях, и вовсе не они выдумывают все ужасы жизни нашего общества, они лишь интерпретируют их в своем ключе.

Задорная и энергичная «Pussy» (название, которое скромно можно перевести как грубое наименование женского полового органа), безусловно, одна из заглавных и хитовых композиций альбома. Возможно, она и вызовет нарекания от поклонников чисто металлической составляющей творчества группы, но ее прямой, веселый и откровенно пошловатый текст возвращает слушателя в обычную раммштайновскую колею. «Мне нравится „Pussy“, — говорит Рихард, — она содержит пошлый юмор, на котором все мы выросли». Песня с англоязычным припевом, вообще говоря, посвящена секс-туризму, получившему в последние годы в Германии широкое распространение благодаря открытым границам со странами Восточной Европы. Всем, кто когда-либо пересекал наземную немецкую границу с востока, известно, какой масштаб приняло это явление. Однако, как и во многих других случаях, общество предпочитает закрывать глаза и стыдливо отворачиваться от происходящего. Можно, конечно, не заметить в этой развеселой композиции ничего кроме разухабистого припева:
Но даже такие веселые образы в этой песне, как «жареная сосиска», теряющаяся в «твоей кислой капусте», на самом деле — проявления глубокой национальной самоиронии Тилля, показывающей всю убогость и ненормальность происходящего:

Заглавная композиция альбома, «Liebe ist für alle da», посвящена превратностям любви, секса и насилия:

Пронзительная своим выразительным вокалом и быстрыми гитарными риффами «Mehr» («Больше») — песня не только о жадности, но и о неразборчивости во всем:

Финальная композиция альбома — спокойная и размеренная «Roter Sand» («Красный песок») — повествует о любви и ревности с криминально-кровавым оттенком:

Альбом «Liebe ist für alle da» увидел свет 16 октября 2009 года. Его выходу предшествовал сингл «Pussy», выпущенный месяцем раньше. Выбор «Pussy» в качестве «затравки» был не случаен. Как всегда, раммштайновцы взяли одну из самых заводных и провокационных песен. Но клип на нее вышел еще скандальнее. Рихард так описывает историю появления порноролика «Pussy»: «Мы решили, что клип на эту песню может оказаться весьма интересным, и обратились к нашему любимому режиссеру, Йонесу Акерлунду. Шансы, что он возьмется за съемки, были пятьдесят на пятьдесят. Йонес мог посчитать песню прекрасной, а мог отвратительной. И вот три часа спустя мы получаем от него мейл следующего содержания: „Я послушал это. Давайте устроим революцию — снимем порноклип?“ Я никогда не забуду реакцию парней. Надо было видеть выражения их лиц и улыбки все шире и шире. Они переглянулись и дружно сказали: „Мы согласны!“»

Съемки клипа, включающего откровенные порносцены, прошли в Берлине в августе и весьма позабавили раммштайновцев. Надо отметить, что снимались профессиональные порноактеры и все сцены были настоящими. И хотя подлинность некоторых органов раммштайновцев не удостоилась их комментариев, клип получился на редкость откровенным. Когда работа была закончена, быстро стало понятно, что попытки сделать из отснятого материала какой-то более-менее цензурный телевизионный вариант обречены на провал. В конце концов цензурная версия все же была сделана, в ней терялся весь угарный, хулиганский запал песни. Но задача клипа — проторить дорогу выходящему альбому, и без выхода на массовую аудиторию выбор именно этой композиции для сингла просто терял всякий смысл. Тогда участниками коллектива совместно с

Проторить дорогу для нового альбома в Штатах суждено было синглу с композицией «Links 2, 3, 4» и клипу, снятому в жанре компьютерной мультипликации. Причина такого на первый взгляд странного решения — предпочтения американской аудитории Rammstein: «Им надо, чтобы все гремело, они же все равно не понимают слова. А для немецкого рынка мы выбрали „Sonne“ потому, что в ней текст и музыка находятся в контрасте друг с другом»

Альбом «Mutter» вообще оказался для Rammstein самым концептуальным и, может быть, именно поэтому самым успешным. Как мы видим, в нем было продумано абсолютно все, от обложки до тематики песен. Даже его выход был первоначально намечен на День матери, в провокационном раммштайновском стиле.

Альбом увидел свет в марте 2001 года. Стандартное издание включало в себя 11 композиций. Лимитированный вариант, выпущенный в Европе и Америке, включал второй компакт с видеоклипом «Sonne» и бонус-композицией «Hallelujah». Японское издание тоже имело эту композицию, правда, она нигде не упоминалась, а звучание ее начиналось лишь через две минуты после окончания последней обозначенной на диске песни.

Вскоре стало ясно, что затраченные на запись альбома творческие и финансовые усилия начали быстро окупаться, во всех смыслах. Ажиотаж вокруг коллектива нарастал, что, естественно, не могло не сказываться на продажах. Альбом мгновенно стал «платиновым» в Германии, «золотым» в Швейцарии и Австрии. Уже через две недели после выхода в свет «Mutter» оказался на первом месте в немецких и австрииских мартах, а также в голландском, шведском, испанском, французском и канадском «Топ-20». Впоследствии журнал «Metal Hammer» включил «Mutter» в число двухсот лучших рок-альбомов всех времен (в стиле Industrial, 4 место).

Существуй в России хоть какой-то объективный национальный хит-парад, раммштайновцы и тут явно были бы в его верхних строках. Свидетельством тому стали десятки публикаций в российской музыкальной прессе, где академичные рок-критики наперебой начали признаваться в любви к Rammstein — группе, которую не так давно или просто не замечали, или брезгливо обсуждали «политическую составляющую их творчества».

Первые успехи альбома сильно вдохновили раммштайновцев, и группа начала постепенно возвращаться к активной концертной деятельности.

13 мая началось всемирное турне коллектива с новой программой. Обкатывали ее вначале в немецкоязычных странах, а уже затем продолжили колесить по мировым просторам от Исландии до Мексики. Стоит ли говорить, что везде группу встречали на ура, а билеты на концерты раскупались задолго до приезда музыкантов.

На этот раз группу в туре сопровождало около тридцати человек, трое из которых отвечали за пиротехнику, остальные — за звук и менеджмент. Премьера нового шоу состоялась в Нюрнберге. Было очевидно, что оно стало более интересным, более опасным и зрелищным, чем шоу времен «Sehnsucht-тура».

Новое стоминутное представление начинается так. Из огромной матки, подвешенной под потолком над сценой, с грохотом выпадают шесть раммштайновцев-младенцев в подгузниках. В зале стоит мертвая тишина, «новорожденные» беспомощно дрыгаются на сцене. Появляющиеся лаборанты в белых халатах по очереди держат их под кислородным душем. «Младенцы» медленно пробуждаются… Громадная вспышка разрывает полумрак, и тут же снова становится темно. Секунду спустя Тилль зловещим голосом начинает декламировать: «Nun, liebe Kinder, gebt fein acht! Ich bin die Stimme aus dem Kissen…» («Так, дорогие детишки, ну-ка, внимание сюда! Я — голос из подушки…»). После этого следует взрыв первых гитарных аккордов. Вспыхивают метровые столбы пламени, и в этот момент такой же столб огня вырывается из груди Тилля. Это вспыхивает его сердце — Mein Herz brennt! На сцене стоят баночки, в которых плавают препарированные существа. Возле человеческих эмбрионов музыканты выглядят как ожившие трупы в анатомическом театре. В песне «Spieluhr» на сцене закапывают «живого» ребенка. В песне «Rein raus» довольно наглядно и откровенно (надо сказать, более убедительно, чем ранее в «Buck dich») показан анальный секс с садомазохистским уклоном. В прежнем шоу на Тилле горел лишь плащ. В новом представлении он горит абсолютно весь. «Когда Тилль обжигается огнем, ему помогает лишь то, что он стискивает зубы и задерживает дыхание, — умиляется Флаке, — но когда он обжигается горячим газом, он готов выпрыгнуть в окно…» И это несмотря на то, что Тилль и Шнайдер являются дипломированными пиротехниками, получившими лицензию на безопасное проведение своих огненных игр. Подобное шоу в полном объеме было суждено увидеть немецким, австрийским и швейцарским зрителям. Когда тур продолжился в других странах Европы, без приключений уже не обошлось. 10 июня концерт в лондонской «Астории» вообще пришлось отменить, причем буквально перед самым началом выступления. За два часа до концерта, во время репетиции, на сцену поднялись организаторы и от имени местных властей запретили группе использовать почти всю пиротехнику как противоречащую правилам безопасности. Самое интересное, что администрацию зала это тоже несколько удивило. Возникла немая сцена, после которой половина раммштайновцев изъявила желание играть и без шоу, но позже на коллективном собрании решено было отменить концерт. Это обстоятельство привело в ярость две тысячи фанов, ожидавших начала концерта на улице. Никакие извинения со стороны музыкантов и обещания приехать еще не помогли. Тогда родилась идея провести вместо концерта «творческий вечер с участием звезд зарубежной эстрады». На этом уникальном мероприятии раммштайновцы несколько часов отвечали на вопросы публики, раздавали автографы и фотографировались со всеми желающими. В других странах война с организаторами концертов продолжалась, правда, до таких крайностей больше не доходило.
За европейским туром, в рамках которого группа посетила Лиссабон, Прагу и даже Рейкьявик, последовал североамериканский. В августе раммштайновцы поджигали Мексику, о чем впоследствии вспоминали вновь с особой теплотой.

Осень 2001 года была ознаменована выпуском третьего сингла с последнего альбома — оригинальная студийная версия композиции «Ich will» была дополнена несколькими ремиксами. Одновременно появился видеоклип. На этот раз участники группы предстали в нем в роли грабителей банка. «Банда» раммштайновцев входит в банк в масках и быстро приступает к грабежу. У Флаке к телу привязана бомба, которая срабатывает, и вся жизнь (в виде предыдущих видео Rammstein) мелькает, как вспышка, перед его глазами. Банк окружен не только полицией, но и фанами группы, которые не дают полиции стрелять. Незадачливые грабители в конце концов оказываются в тюрьме, затем выходят оттуда в наручниках, а фаны по-прежнему приветствуют «оставшихся в живых» участников команды. Видимо, таким образом музыканты шутливо представили версию своего триумфального возвращения в мир шоу-бизнеса.

Некоторую сумятицу в гастрольное расписание команды внесли сентябрьские теракты в Америке, куда группа должна была вылететь как раз накануне трагических событий в Нью-Йорке 11 сентября 2001-го. Гастроли оказались под угрозой, группа осталась ждать развития событий дома, в Берлине.

В ноябре 2001 года раммштайновское огненно-водное шоу доехало наконец до Москвы и Санкт-Петербурга. Даже консервативную администрацию «Лужников» удалось уговорить отключить автоматическую систему пожаротушения, без чего группе не удалось бы показать свое шоу в полном объеме. Восторженные воспоминания об этих концертах в изобилии содержатся на многочисленных фанатских интернет-сайтах. Можно добавить, что, по словам организаторов концертов, ребята из группы оказались на редкость простыми и коммуникабельными и работать с ними было легко и приятно. Раммштайновцы часто без всякой охраны гуляли по ночной Москве, стреляли из арбалета и метали ножи в одном из ночных клубов, а также раздавали многочисленные интервью.

Ошеломляющий успех этих гастролей и все нараставший на российских просторах ажиотаж вокруг коллектива привели к тому, что группа вскоре получила новое приглашение посетить У6 часть суши. К сожалению, гастроли лета 2002 года прошли весьма смазанно по вине московских властей, которые вдруг, на волне борьбы с массовым уличным хулиганством, вспомнили про то, что группа якобы имеет «скинхедовскую» репутацию, и решили, что массовых побоищ не избежать. В последний момент были отданы соответствующие распоряжения, и вместо тушинского аэродрома 19 июня группа отыграла закрытый концерт в клубе «52». В культурной столице власти оказались поумней (и, видно, покультурней), концерт на стадионе «Петровский» состоялся в назначенный день и прошел без всяких эксцессов.

До октября 2002 года группа практически непрерывно продолжала свой бесконечный гастрольный тур. В конце концов решено было сделать перерыв, чтобы отдохнуть, вдохновиться новыми идеями и, со временем, вновь отправиться в студию для репетиций и работы над следующим альбомом.

Флаке: «Мне очень хочется узнать, как некоторые группы умудряются выпускать новый альбом раз в два года или даже каждый год. Мы снова и снова убеждаемся, что каждый из нас имеет свое собственное представление о том, к какой музыке нам нужно стремиться. Например, я думаю, что нет необходимости записывать четвертый альбом похожим на первые три. Кто хочет услышать ту музыку Rammstein, может послушать и первые три альбома. Для чего ему нужны еще десять таких же композиций? Дело-то не в количестве. Песни не станут лучше, если их просто будет больше».

Творческий отпуск Rammstein после «Mutter-тура» затянулся на несколько лет. Однако это время не было потеряно. Каждый из музыкантов нашел способ выразить себя на все сто процентов. Рихард окончательно переехал в Нью-Йорк и начал заниматься сольными проектами. Тилль Линдеманн пошел по литературной стезе и выпустил книгу своих стихов под названием «Messer» («Нож»), о ней стоит рассказать более подробно.

Песня «Sonne» («Солнце»), ставшая одним из главных хитов альбома, получила многочисленные интерпретации и журналистские комментарии. На самом деле все несколько проще. Первоначально она была написана для известного украинского боксера Виталия Кличко как сопровождение выхода боксера на ринг. По каким-то причинам мастерам ринга композиция не понравилась, и ее так и не использовали по прямому назначению. Тогда раммштайновцы создали на ее основе новую интерпретацию сказки про Белоснежку и семь гномов, которую мы можем теперь видеть в одноименном клипе.

Главная, концептуальная песня альбома — «Mutter» («Мать»). Оливер: «Вообще-то это песня о человеке, который не получал материнской любви и решил убить свою мать, но не буквально, а символично убить — просто покинув ее. Речь в песне идет том, как хорошо иметь настоящую мать».

«Zwitter» («Гермафродит»). «Хоть песня и называется „Гермафродит“, но прямого отношения ее содержание к этому понятию не имеет. Тилль поет о том, что в нем, как и в любом другом человеке, есть мужская и женская стороны. И что было бы лучше, если бы мы были гермафродитами, тогда нам не нужно было бы общаться с девушками. Было бы намного проще жить, потому что мы могли бы сами себя удовлетворять».

«Ich will» («Я хочу»). «Песня посвящена толпе. Она специально для тех, кто любит поорать». Стоит обратить внимание на последние строчки — они как раз о восприятии группы фанатами и о тех бездумных поступках, которые те часто совершают под влиянием часто абсолютно фантастических и примитивных интерпретаций творчества своих кумиров.

Композиция «Adios» («Пока!») оказалась одной из тех редких песен, которые были написаны Тиллем не заранее, а уже после того, как ребята наиграли ему готовый музыкальный фрагмент. В тексте этой энергичной, жестко-ритмичной композиции идет речь о наркомании. Становится понятно, почему группу обвиняют в чем угодно, но уж никак не пропаганде наркотиков:

Идея «Spieluhr» («Часы с музыкой») исходила от Тилля. «Нам всем очень понравилась картина с ребенком и часами. Я сказал себе, что ребенок в конце будет выкопан и спасен. Мы не настолько увлечены готикой, чтобы во всех своих песнях заживо погребать детей…»

«Hallelujah» («Аллилуйя») не вошла в альбом, но была выпущена на сингле. «Однажды мы в газетах прочитали историю про священника, который изнасиловал мальчика. У него не было женщины, и для него это было формой любви. Он не считал себя насильником, он говорил, что таким образом выражал свою любовь».
На оформлении обложки альбома необходимо остановиться отдельно. После придумки с шестью вариантами обложки «Sehnsucht», над подтекстом которой спорят до сих пор, ожидать от раммштайновцев можно было чего угодно.

Пауль: «Мы хотим быть оригинальными и не хотим повторяться. Садились все вместе и обсуждали, что у нас получилось. И гордились тем, что придумали что-то стоящее. Мы никогда не знаем точно, чего хотим. Просто все пробуем. Так мы работаем всегда. А потом появляются люди из фирмы и спрашивают, что будет на альбоме. И мы отвечаем: „Еще не знаем, дайте нам время“».

Так что же на этот раз придумал коллективный раммштайновский разум и что изображено на обложке? Вероятно, это умерший до или после рождения ребенок. Фотография была сделана известными художниками-концептуалистами Даниэлем и Гео Фукс (Daniel und Geo Fuchs), они же сделали фотографии группы на внутренней части буклета. Оформление обложки легко объяснить. В песне «Mutter» поется об искусственно созданном человеке. У таких людей нет пупков, так как они не были рождены естественным образом, есть трубка в горле (следствие опытов) и в принципе нет родителей. Фото внутри буклета изображает законсервированных после смерти раммштайновцев. Извилистые линии на фотографиях — не что иное как ДНК человека.

А началось все с того, что в одном иллюстрированном журнале раммштайновцы случайно увидели фотографии Даниэля и Гео. Супруги специализировались на том, что снимали научные препараты как живую сущность, этим они и прославились. Жизнь и смерть, как известно, являются темами, которые издавна очаровывают людей. Трилогия Даниэля и Гео «Conserving»: «Conserving Fish» («Консервированные рыбы») — «Conserving Animals» («Консервированные животные») — «Conserving Humans» («Консервированные человеческие существа») наделала в свое время много шума, став настоящим открытием в современной фотографии. Авторы получили признание на многочисленных фотовыставках по всему миру. Им с поразительной легкостью удалось вдохнуть новую жизнь в законсервированные в спирте и формалине экспонаты трехсотлетней давности. Их картины подкупают завораживающей красотой цветов и стройностью формы, они наделены магической силой выражения, открывают созерцателю новые миры и напоминают о мистериях Иеронима Босха.

Однако вернемся к Rammstein. Музыкантам так понравилось фототворчество Фуксов, что тут же возникла идея предложить фотографам продолжить свою трилогию работой под названием «Консервированный Rammstein». Фотографировать консервированных живых людей супругам еще не приходилось, но после общения с музыкантами перспектива им понравилась. Фотографии были сделаны в специальной студии с большими закругленными стеклянными контейнерами, похожими на огромный аквариум. «Мы погрузились в воду и принимали различные позы. Два дня на протяжении четырех-шести часов мы поднимались на поверхность, только чтобы сделать глоток воздуха. И при этом получали огромное удовольствие, ведь когда долго находишься в воде, начинаешь чувствовать себя как в космосе, в невесомости, — рассказал в последствии Пауль. — В помещении, где все это происходило, было удивительно тепло. Даже не хотелось выходить на улицу. Это что-то из области Mutter-теории про то, что всегда хочется вернуться обратно, в чрево матери, потому что там тепло и уютно».

Не обошлось, естественно, и без приколов. Больше всего досталось Флаке. После съемок, по словам раммштайновцев, он был совсем никакой: «Бедный Флаке никак не мог научиться нырять, задерживая при этом воздух, и поэтому несколько раз сильно нахлебался этой тягучей зеленой водицы».

Кроме сочинительства и записи песен у раммштайновцев была еще одна задача — придумать новое концертное шоу. Учитывая апокалипсические масштабы их выступлений, дело это было не менее сложным, чем запись. В новое шоу надо было внести различные новшества в соответствии с новой концепцией. Решено было оставить классические раммштайновские спецэффекты (огонь, стрелы, огнеметы). Для новых же композиций придумывали нечто новое. Ясно было, что теперь наряду со стихией огня в шоу должна была появиться стихия противоположная — вода. Вопрос состоял в том, как совместить их на одной сцене и при этом не потерять зрителей. Пришлось вызывать на консультации различных специалистов со всего мира — от инженеров-конструкторов до художников и компьютерщиков.
За студийной работой прошло более полугода, поэтому ребятам захотелось размяться и тряхнуть стариной. Первое появление раммштайновцев на публике после долгого перерыва состоялось в Японии в конце июля 2000-го на фестивале «Fuji Rock» («Фудзи-Рок»). Группа не давала больших концертов уже около года, и когда от организаторов «Fuji» поступило предложение принять в нем участие, коллектив немедленно согласился. Тем более что до Японии группа еще не доезжала и была возможность не только попробовать свои силы, но и увидеть довольно экзотическую страну.

Пауль: «В Японии у каждого с собой обязательно куча CD и фотокамера. И каждый хочет получить автограф и сфотографироваться с тобой. Я, конечно, ничего не имею против таких желаний, но когда к тебе подходит прямо-таки каждый, то начинаешь уже нервничать».

Флаке: «Мне понравилось в Японии. Там нет слова „нет“. Например, когда заказываю пиво, а его нет, то они не говорят слова „нет“. Они говорят: „У нас есть вкусный апельсиновый сок“ или же „Наша вода также очень вкусная“».

Фестиваль состоялся на японском горнолыжном курорте. Кроме Rammstein в нем участвовали Патти Смит, Nine Inch Nails, Perfect Circle, Foo Fighters и другие. Собственное выступление порядком повеселило раммштайновцев: «Представьте себе концерт, где около полутора тысяч человек и маленькие девочки в первом ряду все время кричат: „Du hast, du hast, du hast mich“. Это очень забавно».

В виде сингла, первой ласточкой нового альбома, решено было выпустить композицию «Sonne». Для ее полноценного продвижения не только на радио, но и на телевидении на киностудии в Бабельсберге с 16 по 19 января состоялись съемки видеоклипа по сценарию, написанному самими музыкантами. Новое прочтение старой сказки можно было бы, пожалуй, назвать «Белоснежка и шесть раммштайновцев». Клип был снят режиссером Йорном Хейтманом.

Глубоко в земном чреве грохочет пневматический молот. Там как одержимые вкалывают шахтеры. Все их помыслы только о золоте. На их черных от копоти и совершенно неузнаваемых лицах видны только лихорадочно блестящие глаза. Даже до самых преданных фанатов не сразу доходит, что черные люди в шахте — это раммштайновцы. Скандальная лента продолжительностью 3 минуты 58 секунд действует (в лучших традициях Rammstein) непосредственно на подсознание зрителя. «Мы — шесть гномов, — объясняет Тилль. — Мы хотели раскрыть скрытый смысл этой старой истории». В этой детской сказке речь идет о смерти и возрождении, любви и отвращении, сексе и дурмане, жажде и подавленных инстинктах. Текст песни воспевает двойственную природу дарящего жизнь солнца: «Солнце светит из моих рук, может сжечь, может тебя ослепить…» Белоснежка приносит в подземное царство рабов не только свет и любовь, но и боль, и отчаяние. Как Повелительница, которая на голову выше раммштайновских гномов, появляется она в черной норе. Ребята-мазохисты тащатся от злой девчонки. Пауль и Флаке с явным удовольствием принимают от нее побои (по голым задницам). Но затем следует низвержение с вершины наслаждения: Белоснежка впадает в кому от укола отравленной иглой, но это не швейная игла, а игла шприца… Самое забавное, что супердевочка на самом деле была мальчиком. Белоснежку играл парень ростом 2 метра 12 сантиметров . А миленькое личико добавили потом с помощью компьютерного монтажа. По словам музыкантов, существовал и другой вариант сценария, не менее скандальный: «Одна из идей заключалась в том, что мы изображаем пилотов бомбардировщика и собираемся скинуть ядерную бомбу на город. При этом мы хотели показать, с каким умилением на лицах люди могут кидать бомбы на себе подобных. В тексте „Sonne“ есть слова „Встает солнце“, и мы подумали, что они очень хорошо подойдут к ядерному удару». От этого сценария вскоре отказались по вполне очевидным причинам политкорректности из боязни, что этого уж точно слишком многие не поймут.

По мнению раммштайновцев, текст песни никакого отношения к тому, что происходит в клипе, не имеет. Кроме того, музыканты пошли в своих рассуждениях на тему сказок еще дальше: «Откуда вы знаете, какой на самом деле была Белоснежка? Может, она жрала героин килограммами и трахалась со всеми подряд? Мы просто таким образом показали, какими могли бы быть сказки, если бы мы их писали. Мы вообще ненавидим сказки. Они похожи одна на другую — в каждой какой-то придурочный козел-принц скачет куда-то, скука неимоверная…» Съемки клипа, по словам Оливера, их вообще немало повеселили: «Клип „Sonne“ нам особенно запомнился тем, что мы снимали его в настоящем домике гномов с их маленькими кроватками и всем остальным. Съемки длились долго. В один из дней нас разукрасили с ног до головы в черный цвет, но закончить в этот день съемки мы так и не успели. Естественно, мы не испытывали особого желания идти домой только для того, чтобы помыться, поспать, а потом вернуться рано утром и заново гримироваться. Поэтому мы раздобыли ящик пива и устроили маленькую вечеринку, а спали в гномовских кроватях, что было очень странно и забавно… Мы проснулись как будто посреди какого-то приключения…»

Клип появился на телевидении уже 29 января и быстро стал фаворитом на MTV и немецких каналах VIVA-I и VIVA-II.

В начале работы у раммштайновцев была идея сделать альбом очень экспериментальным, в духе сильного электропанка. Флаке, например, предлагал записать пару композиций вообще без гитар. Но остальные музыканты и продюсер выступили против, от этой идеи отказались, и работа вошла в стандартное раммштайновское русло. Музыка группы всегда базировалась на жестких металлических ритмах, бритвенно-острых аккордах, монолитной структуре песен, и именно это принесло ей популярность. Рубить сук под собой музыкантам явно не хотелось, но каким-то образом раскрасить и дополнить звучание было просто необходимо. В противовес первоначальному порыву клавишника синтезаторные звуки решено было убавить. Наметился явный сдвиг в сторону готического звучания. Практически во всех записываемых композициях теперь слышался приятный тяжелый мелодизм. Музыка становилась более сложной и одухотворенной. Музыканты решили на этот раз пойти значительно дальше своего показного садомазохизма и прочих извращений. Это и неудивительно: они стали старше, тематика песен значительно расширилась. Рождение жизни и страх смерти, любовь и ненависть, красота и ужас — вот темы, которые теперь вдохновляли музыкантов. Результат был налицо: животная ярость композиций «Feuer Frei!» и «Zwitter» переплеталась с готической медлительной драматичностью «Mutter» и «Nebel».

В работе над песнями (хоть и перемежающейся дружескими шутками и подколами) в обстановке оторванности от внешнего мира у музыкантов иногда возникали серьезные проблемы. Одной из них стала некоторая зацикленность и повторяемость как текстов, так и музыки.

Пауль: «Как композитор ты проходишь через ад. Думаешь, что тебя посетила оригинальная мысль, цепляешься за нее, а потом приходит кто-то и говорит: „А-а, так мы это использовали во втором альбоме“. „Spieluhr“, например, вначале звучал как Prodigy, и нам пришлось очень долго мучиться, чтобы он зазвучал несколько по-иному. Это происходит бессознательно, — ища свое вдохновение, воодушевляешься другими группами. Я полагаю, что к каждой песне можно было бы прикрепить адвоката, который сумел бы найти, где это было украдено».

После выхода альбома критики действительно откопали несколько заимствований. Скажем, вступление «Mein Herz brennt» напомнило многим Puff Daddy. Намеренно ли раммштайновцы сохранили подобные элементы заимствований, свойственные обычно поп-культуре?

Флаке: «К сожалению, мы заметили это слишком поздно — и это нас порядочно взбесило. Поэтому песня чуть было не вылетела из альбома…»

Пауль: «Начну с того, что эта вещь Led Zeppelin, но они ее играют совершенно по-другому — другие звуки, другой ритм… Жалко, конечно, что это заметили… Когда украл, главное — не попасться…»

Флаке: «В любом случае мы не хотели цитировать что-то абсолютно. Хип-хоп же взял это для себя за правило. А когда это делаем мы, нас обвиняют в воровстве».

Постепенно начала складываться концепция альбома. Была идея назвать его «Mein Herz brennt», но потом от нее отказались, так как хотели остаться верными своей тогдашней традиции называть альбомы одним словом.

Заглавной, смысловой композицией была выбрана «Mutter». Столь умиротворенно-детское название резко контрастировало с той тяжелой музыкой, которая вошла в альбом, но, по словам самих музыкантов, именно это обстоятельство давало больше пространства для интерпретации.

Флаке: «Мы отчетливо понимали это, когда делали наши фотографии для обложки. Собственно, мы плаваем там как мертвые тела в формальдегиде, но между тем многие интерпретируют это как околоплодную жидкость. И вопрос „почему?“ так и просит ответа „Мы не знаем заголовка лучше, чем этот“. Конечно же, название „Feuer Frei“ („Открыть огонь!“— Примеч. автора.) не звучало бы так дико».
Пауль: «„Mutter“ — это эмоциональное понятие с возможностью обширного восприятия. Мы стараемся показать открытые для трактовки вещи; мы боимся пошлости, банальности и однозначности. В „Heirate mich“ речь идет о некрофилии, но мы бы никогда не стали использовать в ней припев: „Некрофилия, ты прекрасна, как никогда!“ Из-за того, что мы назвали очень тяжелый альбом „Mutter“, сразу же возникли вопросы. Я хочу быть предельно откровенным — для меня это название слишком патетическое, прежде всего потому, что оно содержит в себе идею об отношениях между сыновьями и матерью. Для меня эти отношения давно ясны, чего не скажешь об остальных участниках группы».

В конце апреля 2000 года материал для новой пластинки был более-менее готов. Его даже удалось опробовать на нескольких тайных берлинских вечеринках для особо приближенных поклонников. К сожалению, время поджимало, поэтому более серьезной обкатки не было, о чем музыканты сильно жалели. Работа в деревенской глуши так понравилась раммштайновцам, что для окончательной, чистовой записи альбома было решено отправиться так же подальше от индустриального шума, на юго-восток Франции, в «Mirorval Studios». Студия довольно известна в музыкальной среде, ранее в этой рок-н-ролльной кузнице записывались такие легендарные группы, как Pink Floyd (альбом «The Wall» ), The Cure, Sade, AC/DC.

На помощь в нелегком звукозаписывающем деле был призван проверенный шведский продюсер Якоб Хелнер, работавший над предыдущими альбомами команды. Сомнений в выборе у музыкантов не было: «Якоб — идеальный продюсер для Rammstein, потому что он не вмешивается в сочинение песен. Лишь когда песни готовы, мы начинаем вместе работать над тем, чтобы сделать их более сильными. С другой стороны, он знает, как придать музыкантам уверенность в своих силах так, чтобы они смогли максимально выложиться во время записи. Он очень дисциплинирован и пунктуален. Он так концентрируется на своей работе, что после дня, проведенного с нами в студии, шатается, как будто выпил лишнего».

Шесть недель, проведенных во Франции, по всей видимости, надолго останутся в памяти шестерых немецких парней: «Мы записывались во Франции, на винограднике. Уже с утра бутылки дребезжали, светило солнце, это было просто невероятно! Вечером из холодильника появлялось розовое вино. И если мы его не выпивали, хозяин виноградника очень на нас сердился. Это был абсолютный рай». Тут самое время вспомнить французскую поговорку: «Если вино мешает работе, бросай работу». Сочетать такую расслабленную атмосферу с типичной немецкой основательностью было весьма проблематично. Пауль: «Время работы в студии стоит дорого, про это тоже нельзя забывать, и для записи все должно быть подготовлено наилучшим образом. Поэтому в студии невозможно расслабиться. Я всегда удивляюсь группам, которые могут репетировать и развлекаться одновременно. У нас так не бывает. Мы всегда стараемся делать заготовки, полуфабрикаты. Сначала идешь в репетиционное помещение, играешь до тех пор, пока уже больше не можешь. После чего отправляешься с записанным материалом в студию. На этот раз всю работу мы проделали даже дважды: один раз — записав все на бобину, затем — в электронном виде, чтобы посмотреть, что получилось». Работы предстояло много. Надо было не только довести все записи до ума, но и выбрать одиннадцать песен, которые войдут в альбом. Выбирать было из чего: «Мы изменились, да и материала сейчас больше, нежели раньше. На этот раз мы выбирали из тридцати песен». Были композиции, которые полностью удовлетворяли группу, но по различным, в основном коммерческим соображениям были положены на полку. Решено было отказаться от различных экспериментальных задумок. Например, от нескольких медляков, потому что «безумие для группы, играющей метал, вставлять в альбом три баллады».

Памятуя о французской винной расслабухе, совершенно не удивительно, что окончательно доделать запись там так и не удалось. Для финальной подчистки и микширования стали искать новую студию. И на этот раз добрые люди присоветовали остановиться на бельгийской «Galaxy». В июне работа над альбомом продолжилась вместе с маститым звукоинженером Рональдом Прентом.
«Galaxy» на тот момент считалась одной из лучших студий в мире или, по крайней мере, в Европе: «Там такие толстые оконные стекла, что в одном зале может взлетать реактивный истребитель, а в соседнем в это же время звучать пианино. Эту студию можно сравнить с залом аэропорта», — рассказывали раммштайновцы. «Но оказалось, что дело не только в качестве, то есть в оснащении студии. Мы хотели только микшировать записи и по наивности думали, что для сведения музыки атмосфера не важна. Но Бельгия — уродливая страна, поэтому у нас так ничего и не вышло». (Тут стоить отметить, что немцев вообще не слишком жалуют во многих европейских странах. Поэтому таким характеристикам Бельгии удивляться, наверное, не стоит. Сказывается скорее разница в европейских менталитетах, чем творческие разногласия.) Вероятно, работа в Бельгии так контрастировала с тем, к чему уже успели привыкнуть участники коллектива, что, не успев начаться, она была прервана. Решено было найти новую студию и звукорежиссера, который смог бы претворить все музыкальные задумки участников группы в жизнь.

С таким вот хорошим настроением вернулись в Европу. Надо было доделывать альбом, который был хорош, но чего-то в нем все же не хватало, и найти звукорежиссера, способного понять, чего именно. Как назло, выяснилось, что у всех известных в этой области людей катастрофически не было времени, а неизвестно с кем работать не хотелось. Но тут раммштайновцам наконец повезло: они случайно познакомились со шведом Штефаном Глауманом, который был не только профессионалом в этой области, но и имел свободное время. Правда, Штефан сразу поставил несколько условий. Во-первых, он предупредил, что работает медленно, а во-вторых, «раз это вы чего-то от меня хотите, а не я от вас, то вы и приезжайте ко мне в Стокгольм». «Там у него жена и дети», — с пониманием отреагировали раммштайновцы и в октябре приехали в полном составе в шведскую столицу, где им суждено было провести почти три месяца. «Мы снимали зловещую, темную квартиру, но зато теперь никогда не заблудимся в Стокгольме». Работа шла в крошечной, вечно сумеречной «MVG Studio»: «Микшерский пульт тоже был очень маленький. И когда принесли еще два пульта, в помещении могло поместиться еще лишь два человека. В Стокгольме уже в два часа дня становится темно, а светло — только в 11 утра. Так что много за это время просто не успеть. В основном мы проводили время в кафе напротив, где была сибирская кухня, и ужасно скучали». Но, как потом выяснилось, это штефановское «медленно», оказалось тем самым «верным», и спустя три месяца альбом получился именно таким, каким хотели его слышать сами музыканты.

Но и на этом они не успокоились, по-прежнему не хватало какого-то музыкального монументализма. Именно тогда фонограмму обогатили симфоническим звучанием «Filmorchester Babelsberg» (Симфонического оркестра киностудии «Бабельсберг»). Симфоническая мощь придала долгожданную законченность композициям «Mutter», «Mein Herz brennt» и финальной «Nebel», превратив их в полные драматизма эпические драмы.

Стоит отметить еще несколько интересных моментов из истории этой записи. Голос ребенка в композиции «Spieluhr» принадлежит Кире Линдеманн, дочери Рихарда. (Некоторая путаница с фамилией объясняется тем, что мать Киры — бывшая жена Тилля, которая позже имела роман с Рихардом. Они никогда не были женаты, и у Киры осталась фамилия матери.) А вот женский голос, звучащий в композиции «Sonne», — вовсе не настоящий, он создан Флаке с помощью компьютера.

Подводя итог всей этой полуторагодичной работе, можно смело констатировать, что группе удалось создать именно такой альбом, который от нее и ждали — мощный, брызжущий неистовой энергетикой громоподобных гитарных риффов и зубодробительного ритма барабанов, неистовый и в то же время неожиданно мелодичный, затягивающий слушателя с первых минут в зловещую пучину осовремененных готических образов и не отпускающий до последних аккордов финальной композиции.

Тексты нового альбома хоть и стали, по мнению критиков, более «сбалансированными», особого изменения в своей тематике не претерпели.
Альбом открывает композиция «Mein Herz brennt» («Мое сердце горит»). Это песня на фантастическую тему о существе вроде русского лешего или Бабы-яги, которое приходит по ночам к детям и пугает их. В общем, такая своеобразная детская страшилка:

Вторая композиция на альбоме — «Links 2, 3,4» («Левой 2, 3, 4»). В этой песне текст уже довольно важен и в какой-то мере является ответом на многочисленные обвинения группы в правом радикализме. Под звуки военного марша в ироничной форме группа пытается изложить свои политические взгляды, «„Мое сердце бьется слева“ — как еще понятнее мы можем передать наши взгляды? Мы просто хотели доказать этой песней, что мы не должны автоматически быть „правыми“. Мы не воспринимаем мир разделенным на „правых“ и „левых“. Мир основывается на сложном взаимодействии, и его нельзя просто разделить чертой и определить, кто с какой стороны стоит. Для нас существует только одно разделение людей — на хороших и плохих. Деньги — это то, что господствует в мире. Это корпорации, которые держат в своих руках все ниточки, они и составляют политический спектр для дураков, которые их выбирают, за что они этим же самым дуракам дают по морде».

Подводя итоги 1999 года, можно сказать, что он был, пожалуй, самым насыщенным событиями как для группы в целом, так и для отдельных ее участников. Так, 29 октября Рихард Круспе женился на нью-йоркской актрисе и фотомодели Карен Бернштайн. Карен была известна по главной роли в фильме «Business for Pleasure» («Бизнес для наслаждения», 1996), а также по фильмам «Waxwork-2: Lost in Time» («Потерянные во времени») и «Who's the Man?» («Кто этот мужчина?»). Сам факт этой свадьбы, учитывая приписываемое участникам группы женоненавистничество, удивил многих. Еще один удар по обвинениям в сочувствии фашистским идеям был нанесен тем, что Круспе взял фамилию жены, а церемония бракосочетания проводилась по иудейскому обряду женщиной-раввином. Фоном к свадьбе была гитарная композиция, написанная самим Рихардом специально для этого события. С тех пор Рихард долгое время имел два дома, по полгода живя то в Германии, то в Америке, если группа не находилась в туре. Но и этот брак, начавшийся так романтично, оказался не вечным. В 2004 году они развелись, и Рихард вернул себе «девичью» фамилию.

В том же 1999 году очередная композиция Rammstein (наряду с композициями Prodigy, Marilyn Manson и др.) была использована кинорежиссерами братьями Вачовски в саундтреке к нашумевшему фильму «Матрица».

С конца 1999 года группа прекратила свою концертную деятельность и приступила к подготовке нового альбома. Эта работа по многим причинам растянулась почти на полтора года.

Разговоры о записи нового альбома начались давно, ведь все отлично понимали, что на материале трехгодичной давности до бесконечности не поездишь. Но одного понимания было недостаточно, надо было как-то собраться и начать, а это оказалось совсем не просто.

Во-первых, сказывалась общая усталость от затяжных туров. Это обстоятельство, естественно, отражалось и на климате в коллективе. В прессе начали циркулировать слухи о напряженных отношениях внутри группы и даже о ее развале. Музыканты это всячески отрицали, но, как известно, дыма без огня не бывает. Впрочем, понять ситуацию довольно легко: шесть разнохарактерных людей путешествуют вместе, варятся в одном котле на протяжении многих изматывающих гастрольных месяцев, поневоле возникнут раздражение и мелкие дрязги — ситуация, знакомая всем гастролирующим командам.

Во-вторых, давило то обстоятельство, что группа, уже достигшая вполне определенных успехов, не может быть полностью свободной оттого, что она делала ранее. Публика ждет от нее того же самого, просто в новой редакции. Но музыкантам, игравшим одно и то же в течение нескольких лет, обычно хочется чего-то нового, необычного, еще не опробованного. Разорвать этот порочный круг и предстояло раммштайновцам.

Особенно тяжело пришлось Тиллю. С одной стороны, ему надо было выйти из постоянного концертного образа «монстра». Тилль: «Когда постоянно живешь чужой жизнью, очень трудно возвращаться в собственную шкуру. Мне это в принципе нравится, но иногда начинаешь путаться — вышел ты уже из роли или еще нет. Ты уже Тилль или еще маньяк-убийца». С другой стороны, для сочинительства в том же раммштайновском духе в этот образ надо было постоянно возвращаться. Разговор о душевных перевоплощениях Тилля вообще особый. Почти каждому нормальному человеку в принципе понятно, что сценический образ — это лишь игра, маска, с помощью которой артист хочет что-то сказать зрителям, или, в крайнем случае, просто излить душу. Почти, но не каждому. От этого и возникает множество порой кардинально противоположных толкований любого творчества.

Тилль: «Мне всегда нравилось играть роли. И моя самая любимая роль — роль самого себя. Когда постоянно вживаешься в чей-то образ, ты как будто проживаешь вместе со своей еще чью-то жизнь. Это интересно — вроде бы и ты, и одновременно не ты, а кто-то другой, иногда совсем на тебя не похожий. Особенно трудно, когда не понимаешь мотивов, которые толкают людей совершать те или иные поступки. Это же касается и моих текстов».

В начале работы над альбомом, когда обстановку в группе с полной ответственностью можно было охарактеризовать как «разброд и шатание», пресса наполнилась слухами о целой череде различных неприятностей, свалившихся на раммштайновцев. Сначала мировую прессу облетел слух об автокатастрофе, в которую попали участники группы. Администрация коллектива долго хранила гробовое молчание, чем вызвала к судьбе музыкантов неподдельный, но какой-то не слишком здоровый интерес. Вскоре выяснилось, что Тилль действительно попал в аварию, но, к счастью, сильно не пострадал, хотя и сидел на переднем сиденье. Как оказалось, машина, в которой он ехал с друзьями, во время сильного дождя неожиданно потеряла управление и столкнулась со встречным автомобилем. Скорость была не слишком высокой, и все отделались незначительными синяками и ссадинами. Не успели поклонники группы выдохнуть после тревожного сообщения о ДТП, как общественность взбудоражило новое печальное известие. В прессу попало сообщение о гибели одного из участников команды в авиакатастрофе. Пресс-службе группы пришлось немедленно опровергать подобные измышления. В действительности в авиакатастрофе погиб Кристоф Циммерман, один из участников группы Feeling В. Путанице способствовало то, что нынешние раммштайновцы Пауль и Флаке действительно когда-то играли в этой группе. Таким образом, слухи об очередной смерти оказались ошибочными. Группа выразила глубокое сожаление в связи со смертью старого друга и продолжила медленно, но неуклонно работать над новым альбомом.
Работа шла вяло: что-то постоянно отвлекало и мешало сконцентрироваться. Именно тогда появилась идея сменить обстановку и куда-нибудь уехать. Но и этот вариант не совсем подходил. Уезжать далеко от дома, где раммштайновцы последнее время были и так нечастыми гостями, где ждали дети и подруги, совсем не хотелось. Кроме того, для записи бывают нужны какие-то инструменты, оборудование или приглашенные музыканты. Не возить же все это за тридевять земель… Было решено отправиться творить в родную немецкую глухомань, подальше от суеты больших городов, на природу, на свежий воздух. На побережье Балтийского моря около маленького городка Хайлгендамм раммштайновцы нашли заброшенную виллу «Haus Weimar» («Дом Веймара»), которую и арендовали. На скорую руку в доме был сделан косметический ремонт и расчищен подвал. В IKEA были куплены шесть кроватей, шесть тумбочек, столько же настольных ламп и кое-какая домашняя утварь. Приглашенный повар оборудовал себе кухню. Вскоре раммштайновцы в полном составе переехали на виллу, захватив с собой передвижную домашнюю студию, которую оборудовали в подвале дома. Именно там и началась наконец нормальная работа над материалом нового альбома.

Монументальная красота балтийского побережья вскоре сделала свое благотворное дело — музыканты возвратились в творческую форму, появились новые идеи, установилась чудесная душевная атмосфера. Стоит ли удивляться, что после такого вот общения с природой на свет родилось несколько баллад, что ранее было совсем не свойственно творчеству раммштайновцев. Сочинением текстов, как и на предыдущих альбомах, вновь занялся Тилль.

Пауль: «Он пишет все, что приходит ему в голову. Мы никогда не подаем ему тему, только решаем, хотим мы использовать эту идею или нет. Потом придираемся по мелочам к его творениям до тех пор, пока „можем стоять у него за спиной“. Тилль так хорош, что, когда ему даешь понять, что его текст должен развиваться в другом направлении, уже на следующий день он приносит новую версию песни. И так, пока не отпадают все проблемы с отдельными словами. Поэтому все продвигается не быстро».

Вести из творческой лаборатории на балтийском берегу регулярно появлялись на сайте официального фан-клуба группы. Из этих сообщений вырисовывалась примерно такая картина. Работа шла каждый день кроме воскресенья с 11 до 6 вечера: «Тилль пишет песни, которые он вывешивает потом на стене. Сейчас там висит около 40 листков, и каждый может подойти и почитать, а главное, сделать сноски и примечания. А в центре нашего „командного пункта“ висит большая доска, которой заведуют Олли и Шнайдер. На ней — недоработанные песни с пометками о том, чего в них еще не хватает. По утрам мы всегда собираемся перед этой доской и пытаемся заменить проблематичные места на что-то более подходящее. Еще ни разу не было, чтобы Тилль принес нам готовую песню. Всегда есть нюансы, которые необходимо доработать. Он рассказывает, что он хотел выразить этой песней, и мы вместе приходим к конечному результату».

Естественно, что не все было так просто. Рихард: «Это важно, конечно, что мы коллективно „шлифуем“ песни, но бывают проблемы: одни говорят: надо оставить так! Другие — переделать! Чаще мы работаем слаженно, как спортивная команда, но я абсолютно этому не радуюсь, потому что я люблю работать один. У меня всегда в голове — что я должен оставить, а что переделать. Это проблема: тут я не могу работать. И это как мания — я должен, самое малое, два часа в день играть на инструменте для себя. В противном случае я не успокоюсь. Как-то я поймал себя на том, что часто бывают ситуации, когда лучше работаешь в плохом настроении, когда тебя переполняют горе и боль. Я пытался работать в хорошем настроении, но по большому счету у меня ничего не получалось. Вероятно, такова судьба музыкантов — черпать вдохновение в горе».

Оливер: «Когда мы записываем альбом, мы не задумываемся о его настроении или направлении, которое он примет. Главное для нас — хорошие песни. Когда встречаешь женщину, которая становится твоей женой, не знаешь, к чему все это приведет, но ты надеешься, что все будет хорошо. Трудно сказать, будешь ли ты счастлив с той блондинкой; чтобы узнать, надо попробовать. То же самое с песнями».
Флаке: «Большинство идей возникает в виде стихотворений. Но иногда бывает, что мы даем Тиллю инструментальную версию, которая вдохновляет его на создание текста. Например, песни „Weisses Flesch“ и „Leichzeit“ с предыдущего альбома написаны именно таким способом, текст ассоциировался с музыкой. В этот раз так появилась „Adios“, которая первоначально называлась совсем по-другому».

Одновременно с сочинением и шлифовкой текстов ребята работали над их музыкальной огранкой: «Мы всегда начинаем с машин. Первоначально в игру вступает компьютер, и для каждого изменения Флаке или Шнайдер должны подбирать определенное программное обеспечение. Для всего нужно время».

Поднятая прессой новая волна обвинений весьма угнетала участников группы. Теперь уже ни одна статья или интервью не обходились без того, чтобы вопрос о профашистской ориентации Rammstein не был поднят. Ярлык был уже приклеен, и никакие объяснения не помогали. Тилль: «Сегодня фашистом объявляют каждого поп-музыканта, который поет по-немецки или предпочитает более тяжелое и жесткое звучание. То, что происходит в настоящий момент, просто невероятно. Манипуляции средств массовой информации способствуют разжиганию страстей. Порой в собственной стране мы кажемся себе чужестранцами».

Подлила масло в огонь и MTV, сфабриковав репортаж о турне Rammstein, в котором фрагменты интервью ребят были вырваны из контекста и смонтированы таким образом, что каждый человек неминуемо должен был прийти к выводу, что они как минимум националисты.

Вспоминая непростые отношения группы с MTV, стоит упомянуть еще одну историю, наделавшую в прессе много шума. В свое время продюсер MTV Бернард Ратьен неоднократно снимал с эфира клипы группы, ссылаясь на их фашистское содержание, и каждый раз сопровождал это ехидными комментариями в эфире. Раммштайновцы решили отомстить ему весьма своеобразно. На одном из фестивалей ничего не подозревающего продюсера позвали за кулисы, где он был мгновенно прикручен к стулу скотчем. После чего раммштайновцы поместили ему между ног дымовую шашку, подожгли фитиль и перевернули стул. Сами же, как ни в чем не бывало, пошли на сцену. Через некоторое время беднягу, перепачканного красной сажей с ног до головы, отыскали и освободили коллеги.

Оскорбленный продюсер пригрозил хулиганам судебным разбирательством, но скандал удалось как-то замять.

История эта, однако, не помешала хулиганам получить заслуженную награду на ежегодной церемонии от MTV в категории «Лучшее концертное шоу».

Устав от всех этих нападок в собственной стране, ребята отправились туда где их не воспринимали как какую-то идеологическую «страшилку». Заокеанскую публику все эти вопросы абсолютно не волновали, да и вообще, есть большие сомнения, что кто-то там знал о фильме Лени Рифеншталь.

Несмотря на все издевки музыкантов над заокеанскими властями (а группа от них порядком настрадалась из-за периодических запретов на концертные спецэффекты), американский рынок постепенно стал для группы основным, и в сентябре 1998-го раммштайновцы снова отправились в многомесячный тур по Соединенным Штатам вместе с Korn, Limp Bizkit и Ice Cube.

Такой музыкальный «налет» немецких металистов на заокеанских фанов «от Нью-Йорка до самых до окраин» привел к вполне закономерному результату: вернувшись к Рождеству в родную Германию, раммштайновцы купались в лучах славы, получая различные музыкальные премии и, что не менее существенно, чеки с многочисленными ноликами.

Вернувш-ись в Берлин, группа ненадолго засела в студии. Во время всех этих поездок ребята времени зря не теряли: Тилль что-то пописывал, остальные что-то наигрывали. В результате накопилось множество музыкальных заготовок для будущего альбома. Их-то и надо было как-то собрать и проанализировать.

В апреле следующего 1999 года группа должна была впервые посетить российские просторы. Однако концерт в Санкт-Петербурге был отменен. Что сыграло в этом решающую роль — нежелание организаторов совмещать на одной неделе немецких индустриальщиков из Rammstein с английскими киберпанками из Prodigy или политические интриги (разгар войны в Югославии и обострение отношений с Западом), — так и осталось загадкой. Но главное, что в итоге группа отправилась покорять эмоциональных и любвеобильных южноамериканцев, выступив в Аргентине, Чили, Бразилии и Мексике.

В Южную Америку группа была приглашена в качестве специального гостя в туре ветеранов жанра KISS. Можно себе представить чувства, переполнившие Рихарда Круспе, когда группа получила подобное предложение. Ведь как известно, в его восточногерманском детстве KISS были для него не только кумирами, но и символом свободы, олицетворяющим западный образ жизни: «Это был еще один взлет в нашей карьере. Было круто находиться так близко к настоящим звездам. Они крутые рок-воротилы, но при этом вовсе не страдают высокомерием. Мы могли использовать всю нашу пиротехнику, и они против этого совсем не возражали».

Тур оказался на редкость удачным. Выступления в Бразилии и Мексике запали в душу музыкантам настолько, что они отзывались о них как о своих лучших гастролях. Пауль: «Самые классные и безбашенные фаны, которых мы когда либо видели, — это мексиканцы, бразильцы и поляки. Сложилось впечатление, что чем беднее живут люди, тем с большим энтузиазмом они воспринимают нашу музыку и живее реагируют на нее. А в таких городах, как Нью-Йорк или Париж, люди очень сдержанны в проявлении эмоций и вместе с тем более требовательны к артистам. Видимо, это происходит из-за того, что тамошняя публика никогда не испытывала нехватки в концертах любимых команд, и для местных фанов приезд известной иностранной группы вовсе не становится событием, праздником». Забавно, что группу в разных городах Южноамериканского континента встречали по-разному. В Мексике оказалось, что они пользуются большей популярностью, чем KISS (там даже издана книга с переводами текстов Rammstein на испанский язык). А в Бразилии, то ли от восторга, то ли от негодования, на сцену кидали дохлых… коз.

За Южной Америкой в июне 1999-го последовал сольный тур по Штатам и Канаде.

Однако очередной американо-канадский тур стартовал своеобразно, как говорится, под нехорошей звездой. Началось с того, что на одном из первых концертов Кристиан выпал из лодки (во время исполнения композиции «Seemann») и получил довольно серьезную травму головы. Затем Тилль при попытке встать на платформу споткнулся и тоже сильно поранился. Потом в песне «Weisses Fleisch» Тилль неловко прыгнул на сцену и вывихнул себе колено.

Тур был ознаменован и весьма забавным происшествием. Участники Rammstein были арестованы полицейскими американского городка Уочестер и целую ночь провели в полицейском участке. Сами задержанные заявили, что вообще не понимают, почему полиция так рассердилась. «Мы очень любим делать на концертах что-нибудь непредсказуемое, — сказал Тилль, один из виновников произошедшего. — Вот и на этот раз хотели просто сделать что-нибудь неожиданное, а нас почему-то не поняли». Неожиданность заключалась в том, что в самый разгар действия Кристиан и Тилль изобразили на сцене анальный секс. Вполне возможно, что в Европе эта шалость была бы признана даже хорошим тоном, но в штате Массачусетс власти к подобным творческим экспериментам оказались абсолютно не готовы. Правда, к большим неприятностям это не привело: музыкантам не стали отключать электричество и дали доиграть концерт до конца. Но сразу после концерта Тилля Линдеманна и Кристиана Лоренца отвели в участок, предъявив обвинение в аморальном поведении. Вот как затем описал произошедшее Кристиан: «Я увидел около десяти полицейских, которые ходили за кулисами и искали нас. Все просили, чтобы нас не забирали, разразился ужасный скандал, мы были грубо скручены и доставлены в участок, причем все это сопровождалось отборными ругательствами с намеками на нашу с Тиллем ориентацию. Самое невообразимое — нас называли извращенцами, а потом заставили мыться в одной ванне, да еще под надзором нескольких полицейских! Кто после этого извращенец? Потом на нас нацепили наручники, запихали в машину для перевозки бродячих собак и повезли в тюрьму. Какое-то время мы сидели почти голые на ледяных нарах, лишь позже открылась дверь, и охранник кинул нам одежду и личные вещи. Затем подселили другую группу заключенных: они были пьяны или даже под наркотой, устроили адский шум, орали, бились о стены и стонали. Такое в кошмарном сне не приснится. В камере был очень яркий свет, и мы даже не представляли, сколько времени мы там находились. Позже узнали, что нам повезло (если это можно назвать везением), что мы не получили казенную одежду, в ней люди ждут решения судьи около месяца, в тюрьме. Мы не могли этого допустить, ведь на следующий день был назначен очередной концерт. Судья потребовал десять тысяч долларов за „мир“, как он сказал. Адвокат добился, чтобы нас отпустили под залог, и мы наконец-то смогли покинуть „гостеприимный“ Уочестер. В общем, мы прилетели в Канаду на три дня позже…» Спустя несколько дней федеральный суд города Уочестер вынес Тиллю и Кристиану приговор: шесть месяцев заключения условно.
В октябре 1999-го группа начала новый тур по Германии под общим названием «Свободный огонь». Сценическое шоу на этот раз было дополнено новыми номерами. Например, в песне «Buck dich» на сцене внезапно гас свет и в огромном зале устанавливалась полная тишина, которая сменялась диким ударным соло из динамиков. Через мгновение на сцене загорались двухметровые костры. В полном оцепенении зрители созерцали нечто вроде боксерского ринга. На плечах шестерых парней выносилась платформа, на которой стояли Тилль и Кристиан. Тилль вставал на четвереньки, его спина пылала огнем, а Кристиан, зло ухмыляясь, начинал жарить сосиски на горящей спине Линдеманна и раздавать их фанам. Этот трюк с грилем был кульминацией нового стоминутного шоу Rammstein. Оно начиналось так: в течение десяти секунд на сцене появлялись один за другим Пауль, Рихард, Оливер, Кристиан и Шнайдер. Тилль выходил последним в столбе дыма, в своей невообразимой куртке, серебряных штанах и поясе он выглядел как герой из «Звездных войн». Во время припева первой песни взрывался барабан Шнайдеpa. В песне «Bestrafe mich» у фанов вырывался дружный истерический крик, когда Тилль снимал с себя одежду, оставаясь лишь в белом костюмчике тореро: узкие короткие брючки и жакет, которые сшила сестра Кристофа. Жакет падал, когда Тилль беспощадно бил себя плеткой. В песне «Du hast» весь зал вместе с Тиллем кричал «Nein!», а в центре сцены взрывалась огромная хлопушка, блестящий дождь искр из которой засыпал всю сцену. Песня «Eifersucht» («Ревность») вызывала настоящее извержение вулкана. Всюду по сцене громоздились огромные огненные шары, искры от которых достигали самых дальних уголков зала. Хит «Engel» окончательно превращал сцену в преисподнюю: дым клубился, потоки лавы перетекали через сцену, когда Тилль с ярко-красным лучом из лазерных очков разглядывал своих зрителей. В «Du reichst so gut» Тилль стрелял из огромного лука ракетами, которые через несколько секунд взрывались под потолком зала. Дождь искр сыпался на ошеломленных зрителей, которые даже не пытались от них укрыться…

Успех группы у публики начал наконец приносить и признание в мире шоу-бизнеса. Награды и номинации посыпались одна за другой. Европейское MTV номинировало группу на свою ежегодную премию «European Music Awards», а несколько позже ребята оказались номинантами на сорок вторую премию «Grammy» в категории «Лучшее металлическое шоу».

Вехой в истории группы стало выступление на берлинском фестивале «Wuhlheide Festival» вместе с Ниной Хаген и прочими немецкими знаменитостями. Эти концерты, прошедшие 22 и 23 августа 1999 года и собравшие более сорока тысяч зрителей, были увековечены в первом концертном альбоме Rammstein, выпущенном в сентябре 1999 года под названием «Live aus Berlin».

Эта запись позволила многим поклонникам группы, никогда не бывавшим на их концертах, узнать, как группа звучит вживую. Кроме того, Rammstein — группа с очень мощным визуальным рядом, а потому, естественно, большая часть очарования знаменитых на весь мир концертов коллектива в аудиоверсиях терялась. Теперь это стало возможно наверстать с помощью вышедшей одновременно видеоверсии выступления. Вполне естественно, что музыканты решили выбрать наиболее хорошо снятый концерт (возможно, в ущерб оригинальности представления музыкального материала). Как написали затем критики, «Пятнадцатипесенный диск позволяет слушателю сфокусировать свое внимание на невероятной смеси мощных гитарных риффов, кишковыворачивающем вокале, звонах колоколов и свистках, которые и заключают в себе сущность звучания Rammstein. Внешнее оформление видео подавляет зрителя своими невероятными театральными эффектами и выверенностью постановки сценического зрелища. Для американских поклонников, как старых, так и новых, главная выгода концертного альбома оказалась в том, что в дополнение к боевому порядку хорошо известных мелодий, взятых из „Sehnsuht“, они получили возможность познакомиться со значительным количеством еще не знакомых им песен, многие из которых взяты из первого альбома „Herzeleid“. Альбом прекрасно продемонстрировал высокий профессиональный уровень музыкантов как концертного состава». Конечно, нашлось несколько критиков, которые открыто усомнились в правильности решения группы выпустить живой концертный альбом в начале своей карьеры. Глядя на успех альбома «Sehnsucht» и сингла «Du hast», легко можно было предположить, что долгосрочная карьера Rammstein получила бы больше выгоды от выпуска в 1999 году нового студийного альбома. Но разве верные своим поклонникам члены Rammstein могли обмануть их ожидания?
Интересно, кстати, что видео «Live aus Berlin» было выпущено в Германии в двух вариантах: один для поклонников до восемнадцати лет (с вырезанной песней «Buck dich» и, соответственно, знаменитой сценой), а другой полный, для взрослых.

В августе 1998 года раммштайновцы вновь попали в неприятную историю. Виновником ее, по большому счету, опять стал Тилль, являющийся основным идеологом команды. Его новый творческий порыв снова был истолкован абсолютно не так, как задумывал автор.

Дело в том, что группа в этот момент записала сингл с кавер-версией песни «Stripped» («Раздетая») группы Depeche Mode.

Запись первоначально предназначалась для включения в трибьютный альбом «For The Masses» (альбом, для которого известные металлические коллективы записали свои версии наиболее приглянувшихся им песен группы). Вначале раммштайновцы выбрали для себя композицию «А Question Of Lust» — любимую песню Рихарда Круспе. И лишь позже, после долгих дебатов, большинством голосов остановились на «Stripped». И без того мрачноватую балладу Мартина Гора раммштайновцы окончательно зачернили своими зловещими индустриальными переборами.

Depeche Mode — одна из самых любимых групп участников команды, поэтому выбор никого особенно не удивил. Но появившийся вскоре видеоклип на эту песню в Германии многих шокировал, вновь дав повод журналистам обвинять группу в профашистской ориентации. Дело в том, что для визуального ряда в нем были использованы фрагменты из фильма «Олимпия», снятого Лени Рифеншталь в 1936 году во время Олимпийских игр, проходивших в нацистской Германии. В кадре мелькают немецкие спортсмены, демонстрирующие свои спортивные достижения и совершенные тела. В сюжет было внесено лишь одно изменение. Там, где должен был реять нацистский флаг, был вмонтирован американский, что было весьма откровенным и даже провокационным намеком, отражающим представления музыкантов об американской демократии. На всей этой истории стоит остановиться подробнее.

Собственно, культ тела и привлек Тилля, как бывшего спортсмена, к выбору именно этих кадров для клипа. О другой стороне этого фильма в тот момент никто не задумался. Тилль: «В нашем клипе речь идет исключительно о спорте. Спорт всегда был важной частью моей жизни. А в тогдашней ГДР он имел вообще колоссальное значение. Я не мог предвидеть реакцию на клип. Сейчас-то я понимаю, что у Рифеншталь в „Олимпии“ спортивная идея далеко не на первом месте. Гитлер и его верхушка хотели поскорее внушить всему миру, что нацисты в Германии миролюбивы и безопасны. В общем, мне кажется, что этот фильм все-таки больше политический, чем спортивный».

К скандалам и обвинениям в профашистской ориентации группе было уже не привыкать, хотя приятного, конечно, в этом было мало. Немногочисленные попытки оправдаться ни к чему не приводили: «Мы — немцы, мы поем по-немецки, мы ощущаем себя немцами. И то, что страна в течение двенадцати лет находилась в погубивших ее руках, — это плохо. Колесо истории нельзя повернуть нспять. Но была и другая Германия — Германия двадцатых годов, когда творили Брехт и Вайль. Кстати, именно в тот период я больше всего хотел бы жить в Германии, потому что это было увлекательное, захватывающее время. К сожалению, многие легко об этом забывают. По-видимому, люди обладают способностью запоминать только плохое».

Скандал вокруг клипа «Stripped» отчасти вернул из полного забвения и саму (тогда уже столетнюю) Лени Рифеншталь, вновь пробудив интерес к ее непростой и противоречивой биографии.

Бывшая танцовщица и актриса, она стала еще более популярной за счет того, что играла в фильмах, прославляющих немецкий дух и идеальность немецкого тела. Рифеншталь неоднократно получала от Геббельса почетные нацистские награды «за вклад в немецкое искусство». Парады, факельные шествия, ровные шеренги солдат, которые, маршируя, образуют гигантских размеров свастику… Это ужасное великолепие в фильме Лени Рифеншталь «Триумф воли» (1935) увидел весь мир. Лента была признана самой пропагандистской из всех, существующих в кинематографе. «Триумф воли» посвящен съезду нацистской партии, проходившему в Нюрнберге в 1934 году. В 1936-м в Берлине проходили Олимпийские игры. Для нацистов это была хорошая возможность продемонстрировать всему миру совершенство арийской расы. Рифеншталь сделала тогда практически невозможное — запечатлела почти каждый момент игр. 21 апреля 1938 года, в день рождения Гитлера, состоялась премьера четырехчасового фильма «Olympia». В нем было задействовано полтора миллиона персонажей. В каждом кадре «Олимпии» просматривается идея идеала человека. Обнаженные, преимущественно мужские тела играют в фильме главную роль. Это было характерно для нацистского искусства. Мужчина-воин, мужчина-тиран, мужчина-сверхчеловек — любимый образ нацистов. После разгрома фашизма Лени судили. Ее обвиняли во многом, так ничего и не доказали, однако нацистско-фашистские фильмы ей так и не простили.
всего мира. Лени прожила долгую жизнь, в свои 90 она состояла в «Гринпис» и занималась подводными съемками и художественной фотографией. Написанные ею мемуары непременно становились бестселлерами. Как говорила сама Лени, «в своей жизни я не делала ничего, чего бы я не хотела. Ни от чего, сделанного мной, я никогда не откажусь». (Летом 2001 года она даже побывала на питерском кинофестивале, который, пожалуй, стал первой попыткой переосмысления ее творчества не только в Германии, но и в России.)

Теперь на очереди была Америка. Туда-то группа вскоре и отправилась. Начинали с клубных концертов (в нью-йоркских «Bank» и «Batcave Downtown»), а потом, проведя уже более серьезную музыкальную артподготовку, перешли на небольшие залы, выступали на разогреве у более именитых коллективов (KMFDM, Korn). Американцы тоже быстро прониклись творчеством загадочной, но притягательно-шокирующей немецкой группы. Уже спустя год, в 1998-м, можно было констатировать, что еще не было группы, поющей на иностранном (для американцев) языке, которая добилась бы такого же успеха, как Rammstein.

Теперь группа могла себе позволить сольные концерты, билеты на которые разлетались, как горячие пирожки. Критики писали: «Подавляющая мощность их живого звука не умалила ни на йоту бесчисленное число утонченных и техногенных звуков, которые формируют специфический стиль Rammstein». Главный суперхит раммштайновцев «Du hast» (причем именно на немецком языке) беспрерывно крутили все местные радиостанции, поднимая вокруг группы настоящий ажиотаж. После очередного тура раммштайновцы настолько стали своими для американской публики, что местные диджеи начали их называть «нашей флоридской группой». Рихард: «Было забавно играть в США и слышать, как люди подпевают, не зная языка. Но еще более забавным было слышать людей, не поющих, а кричащих тексты наших песен. Аудитории были эмоциональными, и мы были очень тронуты этим. Мне это напоминает время, когда я был ребенком и часто подпевал английским песням, не понимая текста. Поэтому мне кажется, что это просто замечательно!»

Причудливое, мрачное огненное шоу экзотичной германской группы, поющей, говорящей и действующей по-немецки, показанное наконец-то в полном объеме, шокировало и обескуражило американцев своим натурализмом: «Шестьсот фанов в лос-анджелесском клубе „Палладиум“ задержали дыхание: певец Тилль Линдеманн стоит неподвижно, как статуя, на краю сцены. Внезапно подпрыгивает Кристиан с двухметровой неоновой лампой в руке, подбегает к Тиллю и со всей силы разбивает лампу о его мускулистое плечо. Стекло вдребезги разбивается, кровь течет из маленьких ранок на голове по шее, струится по плечам. Тилль остается неподвижным, но орет: „Keiner will mich“ („Никто меня не хочет“). А потом начинает петь: „Твое величие делает меня маленьким. Ты должен быть моим судьей!“» «Многие из них думали, что кровь всего лишь кетчуп, — рассказал Тилль после выступления. — Но ранения были настоящие, к тому же не запланированные. Кристиан должен был попасть мне только по плечу, но промахнулся и попал в висок. Слава богу, раны были неглубокие, их не пришлось зашивать». Восторженные отклики фанов и прессы воодушевили группу на дальнейшее «завоевание» Америки. Сами раммштайновцы тоже остались весьма довольны свалившимся на них успехом: «Нам понравилась откровенность публики: не надо никакой пиротехники, никаких голых женщин, чтобы произвести на американцев впечатление музыкой. Правда, пиротехника и красивые ноги тоже никому еще не мешали. Но видимо, американцам достаточно музыки, чтобы полюбить музыку. Это здорово!»
Тем временем пришло долгожданное признание на родине. По итогам 1997 года группа стала лауреатом престижной немецкой премии «Эхо» в категории «Лучший немецкий исполнитель». Всё новые города и концертные площадки ждали немецкую супергруппу. Весь год коллектив колесил по миру от Европы до Америки, везде собирая битком набитые залы и даже стадионы. Посетила группа и Польшу, которая, как мы помним, оставила у раммштайновцев противоречивые воспоминания. На этот раз концерт прошел без всяких эксцессов — если не считать того, что восьмитысячная толпа восторженных зрителей в городе Катовице не желала отпускать «разогревающий» Rammstein, задерживая выступление основной группы.

Нельзя сказать, что в этот период команда уделяла внимание исключительно гастролям. Были выпущены каверверсия песни известной немецкой группы Kraftwerk «Das Model» («Модель») и ранее не издававшаяся композиция «Kokain». В свет вышла также компьютерная игра «Rammstein». Суть игры — стрельба в изображение человека в рамочке с помощью огнемета.

В мае 1998-го раммштайновцы выпустили новый сингл с песней «Du riechst so gut» («Ты пахнешь так хорошо») с первого альбома. На сингле эта композиция представлена во всех возможных вариантах, включая ремиксы, сделанные многочисленными друзьями и поклонниками. Сингл сопровождался клипом, снятым на оригинальный материал. Как и все клипы Rammstein, он поражает воображение своими эффектами и постановкой. Площадкой стал потсдамский Бабельсберг, замок XVIII века. Это были самые дорогостоящие и самые страшные съемки в истории группы, участникам пришлось четыре ночи напролет стоять перед камерой. В драме, длящейся четыре с половиной минуты, участвуют все музыканты, в жутких сценах они превращаются из людей в волков-оборотней. Для анимации головы раммштайновцев были смоделированы с помощью снятых с их натуральных гипсовых отпечатков. Наряду с многочисленными статистами в виде мрачно одетых гостей, танцевавших менуэт в большом зале под жесткую музыку, или в качестве охотников со старинными мушкетами отправлявшихся на охоту на волков, в клипе снималась настоящая стая волков. Речь идет о «чешских собаках», которые были выведены путем скрещивания с волками. «Эти звери, — рассказывает большой любитель биологии Кристиан, — привыкли к людям и легко дрессируются, но волчьи инстинкты в них все еще существуют. Однако они признают в человеке вожака». Пятидесятистраничный сценарий для клипа раммштайновцы придумали сами, используя мотивы народной сказки «Семь воронов» и сцены из ужастиков «Бал вампиров» и «Американский оборотень» режиссера Романа Поланского. «Мы шестеро играем демона, принимающего разные обличья. Он появляется то в виде Тилля, то в виде Кристиана и так далее, пока не принимает образ волка. Его поцелуй приводит к смерти!» — рассказывают раммштайновцы. В клипе можно видеть милую темноволосую девушку — ее играет берлинская студентка Майя. Она галопом несется на разгоряченном жеребце по лесу. Красавица потеряла платок, которым только что вытерла пот с декольте. Она не замечает зеленые фосфоресцирующие глаза оборотня, которые следят за ней из кустов. Зверь выскакивает, бросается на платок и превращается в Кристиана, который жадно вдыхает запах девушки и тут же снова становится зверем. Он идет по следу к замку, вновь превращается в Кристофа и теряется среди гостей. Наконец он в образе Тилля проникает в спальню девушки. Вид обнаженной красавицы превращает его вновь в зверя. Он с оскаленными зубами бросается на нее. Укус делает и девушку оборотнем, который жаждет крови и ищет в зале новых жертв. В красном бальном платье теперь, к ужасу гостей, вовсе не милая девушка, а дьявольски ухмыляющийся мускулистый Рихард. Потом следует кульминация: грудь Рихарда разламывается, шесть волков с пеной у рта выпрыгивают из него наружу. Но на этот раз хищных зверей ждет гибель. Через открытые окна охотники стреляют в этих тварей, пока они все не падают замертво. В агонии оборотни снова принимают человеческий облик. Взгляды Тилля и красавицы встречаются, они сливаются в долгом нежном поцелуе. « Во время съемок настоящим ужасом для меня был поцелуй, — рассказывал потом Тилль, — хотя Майя была очень милой партнершей. Я на самом деле очень робкий. Перед этой сценой я дрожал больше, чем во время своего первого поцелуя в тринадцать лет».

«Сюжет клипа — мафиозные разборки, — объясняет Кристоф, взявший на себя главную роль, в то время как его друзья изображают судей в масках. — Я играю члена мафиозной группировки, который изменил ей из-за любви к женщине. За измену я должен ответить. Но эта история заканчивается так, как никто не предполагал». В первой строчке гремящей индустриальной песни Тилль поет хрипящим прокуренным голосом единственную фразу: «Ты ненавидишь меня, ты ненавидишь меня, ты меня спрашивала, а я ничего не отвечал…» В это время «Волга» (ГАЗ-21) приближается к старому заброшенному сараю. За рулем темноволосая женщина в красном платье, рядом сидит Кристоф. На их лицах страх и отчаяние. Кристоф снимает пистолет с предохранителя и медленно идет в сарай, где его ждут остальные участники «раммштайновской мафии». Но опасения оказываются напрасными. Его встречают с распростертыми объятиями, как пропавшего без вести друга. Потом все пьют виски, празднуя счастливое возвращение. Побледневшая невеста в это время со страхом представляет себе разборки над любимым. Внезапно распахивается дверь сарая, и раммштайновцы выходят наружу. Женщина ищет взгляд Кристофа, но он принципиально не смотрит в ее сторону. Мельком взглянув на часы, он проходит мимо нее. В следующий момент машина, взрываясь, взлетает на воздух вместе с преданной любовницей. «Волгу» охватывает огненный шар колоссальных размеров…

На съемках раммштайновцы устроили настоящий огненный ад, который почти вышел из-под контроля. «Бомба была, вообще-то, установлена профессиональными пиротехниками и соответствовала всем требованиям, — рассказывает Тилль, — но ударная волна свалила меня на землю, и огонь распространился за доли секунды на огромное пространство. Все разбежались. Кристоф заплатил за эту „горячую“ сцену ожогами второй степени на руках и спине». Но усилия и ожоги оказались не напрасными — клип быстро стал фаворитом на MTV, а интерес к группе продолжал расти.

«Тоска» вышла в свет в августе 1997 года, как раз в тот момент, когда предыдущий альбом стал «золотым», а предварившие его выход синглы уже давно закрепились во всех мировых хит-парадах. Интерес к Rammstein был уже настолько высок, что новый альбом почти сразу занял первую строчку в немецком хит-параде.

Обложка альбома была выпущена в различных версиях, что несколько запутало фанов группы. Лица раммштайновцев были изображены в своеобразном «мумифицированном» виде, с загадочными обвивающими их торчащими железяками. Столь странные на первый взгляд картинки возникли в результате сотрудничества группы с уже упоминавшимся здесь художником Готтфридом Хельнвайном. Он широко известен как «провокатор от живописи». Его работы эпатажны, скандальны и всегда, что называется, на грани. Понятно, что раммштайновцы, проповедующие то же самое, только в музыке, быстро разглядели в мятежном австрийце родственную душу. Кроме того, Флаке был другом Готтфрида с детства и всегда восхищался его работами.

При внимательном рассмотрении чудные железяки оказываются не просто причудливыми металлическими изделиями. При помощи похожих инструментов во времена нацизма ревнители чистоты немецкой расы сортировали местное население на истинных арийцев и людей «второго сорта» (согласно теории об особенности строения арийского черепа и прочих псевдонаучных измышлений гитлеровских медиков).

Сами музыканты, правда, вкладывали в обложку несколько иной смысл. Каждый участник группы работал над своей физиономией персонально. В немецкой версии на обложке была представлена общая фотография со всеми шестью портретами, которую с обратной стороны можно было разложить в один большой постер. В остальной части Европы этот постер складывался таким образом, что на лицевой части буклета мог быть изображен лишь один из членов группы. Впрочем, участники Rammstein на этих фотографиях выглядят настолько похоже, что на витрине магазина альбом узнается независимо оттого, кто изображен на обложке. Этим раммштайновцы хотели подчеркнуть, что каждый из них внес одинаковый вклад в создание альбома.

Как бы то ни было, скандальная мина замедленного действия была заложена и взорвалась. Новый альбом быстро и надолго обосновался в европейских чартах «Биллборда» наряду с альбомами Prodigy, Rolling Stones и Radiohead. Европа пала под раммштайновским натиском. Всем стало ясно, что после англоязычных Scorpions Rammstein стали самым успешным музыкальным экспортным продуктом Германии.

Тягостная атмосфера этих строчек напоминает страшные фильмы Хичкока. По словам Тилля, в тексте речь идет о мыслях и чувствах убийцы: «„Klavier“ — моя любимая песня на диске. Над текстом я работал два года, начав с беззаветно романтического, любовного стихотворения, посвященного учительнице музыки, и потом развив его в гротеск и сюрреализм».

Композиция «Buck dich» («Нагнись») повествует о садомазохизме. Кристоф: «В текстах Тилль рассказывает очень интимные вещи о своем внутреннем мире. А садомазохизм — его конек. Все остальные хотя и считают эти темы интересными, но не особо в них разбираются». Однако за кажущимся садомазохистским примитивизмом этой песни внимательный раммштайновед сможет разглядеть скрытый смысл, который на самом деле присущ даже самым на первый взгляд жутковатым и бездумным творениям Rammstein. Тилль: «К написанию этого текста меня побудил фильм, потрясший до глубины души. Один „мешок с деньгами“ хочет испытать полное удовлетворение от всего, что связано с сексом. Но безуспешно, потому что единственное чувство, которое действительно наполняет человека, — желание любить и быть любимым — нельзя купить за деньги».

Другая композиция с альбома «Sehnsucht» называется «Tier» («Зверь»):

Эта песня о насилии в семье, насилии над детьми. Тилль: «Когда мужчина насилует ребенка, он становится на одну ступеньку со зверем. Инцест, насилие, сексуальные домогательства — самые отвратительные преступления. Меня эта тема очень задевает».

Тилль: «Я был потрясен, когда услышал об изнасилованных девочках в Бельгии, которые были убиты. У меня у самого есть дочь. Не знаю, что бы я сделал, случись такое с ней».

Песню «Bestrafe mich» («Накажи меня») из-за двусмысленности текста многие рассматривают как дешевый садомазохизм:

На самом деле эта песня знаменательна тем, что ярко иллюстрирует сложные и запутанные отношения человека — и прежде всего самого Тилля — с Богом.

Кристоф: «Я не хотел бы оказаться в шкуре Тилля: его душу терзают сомнения и противоречия, он в равной степени моралист и чудовище».

Тилль: «Я думаю, что Бога нет. А если он есть и фактически допускает все несчастья на этой земле, тогда он должен наказать меня вместе с другими страдающими. Я не стану молиться такому Богу».

Песня «Alter Mann» («Старик») — глубокомысленная философская притча с лирическими картинами, которых от Rammstein никто не ожидал:

Тилль: «Это ода старости и бренности бытия. В моем коротком отпуске на Мальдивах я видел старика, который с утра до вечера подметал пляж перед бунгало. Как только он заканчивал, кто-то сразу вновь делал „рябчики“ на песке. Старик просто начинал все сначала. Его равнодушие и невозмутимое спокойствие произвели на меня сильное впечатление. Точно так же и в жизни — все вечно возвращается на круги своя, только каждый раз немного иначе».

Еще одна нехарактерная для Rammstein композиция — «Engel» («Ангел») — индустриальная баллада, ставшая очередным хитом группы и попавшая в первые строчки всевозможных хит-парадов даже в самой Германии:
Тилль: «Текст идет из сказки, которую мне читали в детстве. После смерти матери мальчик спрашивает своего папу: „Где сейчас моя мама?“ Папа отвечает: „Она сейчас превратилась в ангела и живет на небе. Посмотри вверх на эти звезды — среди них теперь и твоя мама!“ Эта история меня очаровала. Я ощущал, как одинок и беззащитен мальчик после того, как он потерял мать».

Композиция «Engel» была выпущена на сингле в апреле 1997 года. Одновременно с песней появился видеоклип, снятый под руководством Ханнеса Россачера. Клип снимался в Гамбурге в клубе «Prinzenbar». На все шокирующие эротические сцены в нем группу вдохновило жутковатое окончание фильма Квентина Тарантино «From Dusk Till Down» («От заката до рассвета»), поджоги, естественно, в нем присутствующие, — специальность раммштайновцев. Клип снимали, что называется, «семейным подрядом». «Когда мы писали сценарий, я попросил выделить роль одного из ангелов моей дочери. Самое смешное, что, когда ее уже сняли, она решила стать режиссером, — рассказал потом Тилль. — Неле говорила: „Папа, ты не там стоишь, ты не так держишь руку“ — вся съемочная группа умирала от смеха, когда этот маленький ангелочек с крылышками и серьезным лицом пытался всеми командовать!» Сюжет клипа, учитывая содержание песни, удивителен. На вечеринке собралась странная компания. Здесь можно увидеть косматых рокеров в черных кожаных костюмах с серебряными заклепками, злобно смотрящих друг на друга, и полуголых сильно накрашенных моделей. Они сидят за столами или танцуют дикие танцы под тяжелый индустриальный саунд «вживую» играющей на сцене группы. Трое мужчин в черном (Тилль, Кристоф и Кристиан) заходят в этот клуб и занимают столик, самый близкий к сцене. Музыканты на ней оказываются второй половиной Rammstein (Рихард, Пауль, Оливер). В столбе дыма на сцене внезапно появляется фигура в длинном черном плаще. Она раздвигает руки, одеяние падает на сцену, и все видят прекрасную девушку. На ней надето только бикини из маленьких блестящих металлических колечек, шею обвивает тигровый питон в два с половиной метра. Она соблазнительно танцует, а затем, оставив змею на сцене, подходит к столику раммштайновцев и начинает танцевать прямо на нем перед Кристианом. Он открывает рот, и девушка подставляет ногу для поцелуя. Потом она берет со стола бутылку и льет виски себе на ногу, струйки бегут по ней и заливаются в рот Кристиана. После этой сцены начинается огненный финал: синие молнии окутывают тело девушки, она, извиваясь, превращается в змею, а Кристиан становится огненным духом, из растопыренных пальцев которого вылетают фонтаны искр. На другом конце сцены внезапно появляется Тилль в черных очках, длинном черном кожаном плаще и с огнеметом в руках. Он направляет огонь на музыкантов. Рихард, Пауль и Оливер отвечают ему огнем из трех мечущих искры гитар. Вся сцена утопает в пламени…

Интерес к группе в связи с успехом клипа на композицию «Engel» отразился и на продажах первого альбома «Herzeleid». Он еще выше поднимается в немецких хитпарадах, достигнув к маю четырнадцатой позиции. В то же самое время выпускается еще один сингл, на этот раз со сделанным одним из друзей группы ремиксом на «Engel» и двумя новыми композициями: «Wilder Wein» («Дикое вино») и «Feuerrдder» («Огненные колеса»), которые впоследствии не вошли в «Sehnsucht». Rammstein тем временем привлекал все больше и больше фанов, активно гастролируя по Германии, Австрии, Швейцарии, Голландии, Бельгии и Франции.

Наконец летом, доводя интерес к новому альбому до предельной отметки, на сингле выходит его главный хит — «Du hast»:

В песне речь идет о конфликте между мужской дружбой и любовью к женщине. Кристоф: «Вместе это не функционирует, известно из собственного опыта. В Rammstein это так: мы расставались со своими женщинами, но никогда не расстанемся с группой. Только наши дети для нас важнее группы». Этот своеобразный антисвадебный гимн хорошо иллюстрировал положение семейных дел среди самих раммштайновцев в тот период. Почти у всех ребят к тому моменту уже были дети, но никто из них не был женат или уже был в разводе.

Одновременно с синглом появился клип, снятый в Бранденбурге под руководством Филипа Штольца (Philip Stolz). Съемки проходили в заброшенной местности, у ворот бывшей казармы Советской армии.
Сюжет клипа, как всегда, драматичен. Кристоф, ударник Rammstein, стоит как обвиняемый перед судом. Его лицо искажено страхом. Обильный пот выступил на лбу. На него пристальным холодным взглядом смотрит судья, лицо которого спрятано под маской. «Ты хочешь, пока смерть не разлучит вас, быть верным ей всю жизнь?» — спрашивает его судья. Действие сопровождается мелодичным пением ангельского голоса. Пауза. Внезапно судья подходит, льет из канистры бензин на приговоренного к смерти Кристофа и поджигает его. Пламя взвивается до потолка. Кристоф, шатаясь, бредет живым факелом по мрачному залу суда.

Через десять минут парень, который сдает нам в аренду помещение для репетиций, приходит, чтоб нас вышвырнуть. Всегда одно и то же. Владельца мы всегда успокаиваем — до следующего взрыва». Первые несколько лет своего существования группа сама занималась придумыванием всех огненных спецэффектов. Затем, после нескольких происшествий, в которых чуть не пострадали зрители (не говоря уже про самих музыкантов), всю техническую сторону дела поручили профессионалам.

Шоу-эффекты для хеви-групп — традиция: в семидесятые годы ужасы показывал Элис Купер, выставлявший на сцене гильотину и виселицы, Rolling Stones использовали гигантские надувные члены, KISS плевали огнем и кровью. Раммштайновцы начали использовать спецэффекты первыми из немцев. «Нам нравится грохот и огонь, — говорит Рихард. — Сначала мы хотели просто играть тяжелую, громкую музыку, как Metallica. Но выглядели слишком добропорядочными и невзрачными, хотя и не так легкомысленны, как американские рокеры. Поэтому мы всегда ставим на сцене много спецэффектов. Наш воинственный стиль не придуман, он самостоятельно развивается. Но есть живые сцены, которые для некоторых находятся на границе хорошего вкуса и безвкусицы».
То, что далеко не все принимали пироманские игрища раммштайновцев на ура, начинало давать о себе знать. Первое появление группы на британском MTV в живой программе «Hanging out» в марте 1996 года обернулось скандалом. Группа должна была отыграть две песни. Зная, что во время выступлений они всегда используют пиротехнику и спецэффекты, за несколько минут до выступления ребят предупредили: если они попытаются сделать хоть что-то в своем духе, прямая трансляция будет немедленно прекращена. Так и случилось после того, как во время исполнения второй композиции Тилль (как и предусматривалось сценарием) раздавил капсулу с бутафорской кровью. «Чтобы ноги вашей здесь больше не было», — сказано было раммштайновцам. Непростые отношения с MTV еще не раз давали о себе знать за последующую историю группы.

Популярность коллектива в Германии и немецкоязычных странах росла не по дням, а по часам, а группа все больше внимания уделяла визуальной стороне своего творчества. Один за другим стали появляться видеоклипы, поражающие зрителя не сменой непонятных кадров, а последовательным и многозначительным сюжетом. В январе 1996-го вышел сингл «Seemann» («Моряк»), а также видеоклип на эту композицию, снятый в Гамбурге под руководством продюсера Ласло Кадара.

Не всякий режиссер мог воплотить в жизнь задумки ребят, поэтому, с целью убедить кого-либо из них снять клип для группы, раммштайновцы разослали свой дебютный альбом многим знаменитостям. Именно так альбом оказался у культового режиссера Дэвида Линча, поклонниками творчества которого являлись участники Rammstein (среди прочих, диск отправили Тарантино, Карпентеру и Ридли Скотту). Линч, правда, от предложения отказался: съемки фильма «Шоссе в никуда» были в самом разгаре, и отвлекаться на какой-то клип ему было некогда. Но спустя два месяца Линч неожиданно связался с группой. Помог случай. Когда режиссер вместе со своей женой ехал на съемки, она поставила в проигрыватель пришедший по почте диск. Музыка так понравилась Линчу, что он решил включить в саундтрек нового фильма две композиции начинающей группы — «Ramstein» и «Heirate miсh» («Выйди за меня замуж»).

Фильм Линча, как и музыка Rammstein, сделан в духе черной романтики. Обе композиции Линч использует в тех моментах фильма, где ужас достигает апогея. Как пояснили сами музыканты, «Дэвид не понимает по-немецки ни слова, но это не имеет никакого значения, для него была важна атмосфера песен. Он инстинктивно почувствовал, что наше видение мира очень близко ему. Ведь в его фильме, говоря упрощенно, речь идет о шизофрении, опасности, одержимости, о личном апокалипсисе. А это некоторые из тем, разрабатываемых нами с самого начала. В этом отношении сотрудничество представляется вполне логичным. У него и у нас постоянно идет речь об искусстве провокации и о провокации в искусстве».

Фильм, вышедший на экраны осенью 1996 года, сразу став культовым, открыл группу американской аудитории и предопределил дальнейший всемирный успех раммштайновцев. На группу наконец обратили внимание за пределами немецкоговорящей Европы. Там, где публика прежде всего обращала внимание на музыку — мощную и энергетически насыщенную, на сценическое шоу и только в последнюю очередь на неоднозначные и шокирующие тексты Тилля, которые мало кто понимал. Да и поклонники группы во многом поменялись. Оливер: «На первом же концерте после выхода фильма на широкий экран мы были крайне удивлены тем, что наши фанаты изменились. Вместо панк-рокеров мы увидели группу культурных, интеллигентных, модно одетых людей, у которых было совсем другое представление о том, что мы делаем».

После признания столь авторитетного режиссера, у Rammstein стали налаживаться отношения с прессой (правда, с зарубежной). Вдохновленные нежданным интересом со стороны американской публики, ребята предприняли единственную попытку отказаться от немецкого языка в пользу английского. Это привело к неожиданным и комическим последствиям. Готовясь к первым заокеанским гастролям, Тилль перепел на родной для американцев язык несколько композиций с нового альбома. Американские диджеи просто отказывались крутить англоязычный вариант, отдавая предпочтение первоначальному, немецкому. Оливер: «К сожалению, когда наши песни со второго альбома перевели на английский, они потеряли свою таинственность. Если не знать хорошо немецкий, вы не поймете, что мы хотим сказать. Знание немецкого необходимо, чтобы увидеть, насколько хороши наши тексты, а они и вправду хороши».

В конце сентября 1996 года на «Берлинской арене» состоялось первое грандиозное по тогдашним меркам концертное шоу группы под названием «100 Jahre Rammstein» («100 лет Rammstein») с участием специально приглашенных гостей, в числе которых были Моби, Бобо и Berlin Session Orchestra. На концерте состоялась церемония учреждения официального фан-клуба группы и его интернет-страницы (www.rammstein.de).
Концерт ознаменовал начало сотрудничества группы с целым рядом интереснейших и талантливейших людей, которые в дальнейшем немало повлияли на визуальную сторону творчества группы. К их числу, прежде всего, стоит отнести австрийского фотографа и художника Готтфрида Хельнвайна, который занимался оформлением сцены для концертов группы (его фантазией, например, созданы «Чужие» из одноименного фильма), и художника-постановщика, дизайнера Герта Хоффа, который тогда помог ребятам со световым оборудованием.
В ноябре 1996 года музыканты приступили к записи второго альбома «Sehnsucht» («Тоска»), который вывел группу на вершину музыкального Олимпа.

Запись проходила на Мальте в «Temple studios» под руководством шведского продюсера Якоба Хеллнера. Для начала — о текстах, которые, как всегда, были написаны Тиллем. В них заметно более поэтичное и витиеватое развитие типичных жутковатых раммштайновских сюжетов и даже появление элемента лиричности — от символичных картин («Под пупком, в зарослях, ждет уже белая мечта. И стряхни мне листву с дерева…») до провокационных высказываний («Нагнись, отверни от меня свое лицо. Твое лицо мне безразлично»). Название альбома выбрано участниками коллектива не случайно. Слово Sucht (мания, влечение) как часть названия красной нитью проходит через все песни альбома. Как всегда, влечение это не простое, а, по определению автора, «в крайних формах». Хороший пример — заглавная композиция «Sehnsucht» («Тоска»):

Песни Rammstein вызывают разные, порой противоречивые ассоциации. Это хорошо видно на примере песни «Klavier» («Пианино»):

то же самое http://winzoro.com только материала по больше

Исходное сообщение Tor_Zireael

Прикольно, местами даже гениально :-). Еще можешь посмотреть прикольные картинки и фотожабы на PhotoToad.ru.

Исходное сообщение Tor_Zireael

Исходное сообщение Tor_Zireael