Цитата сообщения Шмель Советский человек и иностранные языки - это тема отдельного
разговора. Когда в шестидесятые стали расширять международные связи,
оказалось, что языков у нас никто не знает. Что прекрасно характеризует
работу КГБ, начисто отучившее поголовье населения от общения с
иностранцами. Даже студенты-филологи языковых отделений имели по программе
часов языка столько же, сколько марксизма-ленинизма. И то и другое им не
полагалось знать лучше своих преподавателей. Но если от общения с Марксом
и Лениным они были гарантированы, и здесь критерием истины служила оценка,
то иностранцы их сданный на пять с плюсом язык не понимали в упор. А уж
они иностранцев и подавно; программа была составлена таким образом, что
понимать они могли друг с другом только преподавателей. Дело было налажено
столь научно, что дочки советских офицеров из Германии поступали на
немецкое отделение Университета, свободно чирикая по-немецки, и после пяти
лет обучения с преподавателями специальной квалификации и с научными
степенями, по утвержденной Министерством высшего образования методике,
квакали по-немецки с чудовищным акцентом и мучительным трудом. С кем
поведешься, от того и наберешься.
Исходили из того, что язык, как и вообще любая наука - дело наживное
и не самое главное. Главное - чтоб человек был хороший: наш, правильный.
Как было записано во всех методиках - что такое советский специалист?
во-первых, это специалист, овладевший в полном объеме
марксистско-ленинским мировоззрением, и уже во-вторых всем остальным.
Именно вот так это было записано, черным по белому, и никакого
преувеличения, шаржа и прочего стеба здесь нет. Правда; суровая правда.
И вот жил не тужил здоровый парень, мастер спорта по вольной борьбе в
семидесяти килограммах и чемпион какой-то области. Его отрыли в
Краснодаре. А любой вуз охотился за спортсменами - надо выступать на
соревнованиях и спартакиадах, занимать места. У спортивной кафедры свой
собственный план по подготовке разрядников, кубкам и медалям, и даже есть
на то специальный проректор по спорту.
А проректором Ленинградского университета по спорту был тогда бывший
знаменитый боксер Геннадий Шатков. О нем есть отдельная история. Он был
полутяжем и в свой звездный час в шестидесятом году на Римской Олимпиаде
вышел в финал. И тут его звезда угодила под колотуху семнадцатилетнего
Кассиуса Клея. Клей его отбуцкал с ужасной силой, и после этого Шатков с
ринга сошел - стал падать и страдать головными болями. И в университете
его любили и к мнению прислушивались. Он блюл спортивную славу.
Борцу-вольнику объяснили все преимущества университетского
образования: Ленинград, общага, стипендия, именитые тренеры и
автоматическое зачисление в сборную "Буревестника". Тогда все спортсмены
числились или студентами, или кладовщиками; кроме ЦСКА, которые считались
офицерами.
Ну, по части естественных наук борец умел качать шею и стоять на
мосте. Дважды два знал твердо, но пестики с тычинками уже путал: ни уха,
ни рыла. Поэтому все спортсменов зачисляли на что-нибудь такое
трепологическое, гуманитарное, где знания сугубо условны и соображать не
требуется. И распределяя их по необременительным факультетам, борца
записали на филфак. А уже там его сунули на французское отделение. Может,
замдекана по студентам читал в детстве про французскую борьбу, может,
потому, что на русском и английском уже были гимнастка и боксер, но только
он стал студентом французского отделения.
Он к этому языку относился, как партизан восемьсот двенадцатого года
к недобитому французскому парикмахеру. Всем по восемнадцать лет - ему
двадцать четыре, давно после армии. Родом из глухомани, крепыш-самородок,
здоровеннейший парняга. Он по-французски выписал на шпаргалку три ключевые
слова - "бонжур", "пардон" и "мерси". С этими волшебными словами он раз в
семестр показывался с зачеткой получить свой "уд.", предъявляя записочку
от Шаткова, а стипендия за ним была закреплена как за передовиком спорта.
И пока эти недоделки выламывали перед зеркальцем язык, овладевая
фонетикой, он защищал честь ихнего Университета, исправно побеждая на всех
соревнованиях.
А пока он пыхтел на ковре и ломал уши, расширяются, значит,
международные связи. Начинается культурный обмен студентами: мы - вам, вы
- нам. Обмен, конечно, неравноценный, даже жульнический: мы им -
овладевших передовым учением, они нам - идеологических уродов, буржуйских
недорослей. Наши, конечно - тяжело в ученье, легко в бою! - рвутся в бой и
ученье на территории врага. Центральные языковые вузы получают разнарядки
на стажировку в разные хорошие страны. И отличная учеба начинает пахнуть
заграничным пряником.
И на университетский филфак спускается по такой разнарядке одно место
в университет Сорбонны, в Париж. Для студента-француза. Стажировка на
шесть месяцев.
По отделению разносится этот слух, и все начинают вибрировать!..
прикидывают свои шансы. Отчаянно зубрят французский и историю с географией
Франции, политику французской компартии и биографию товарища Мориса
Тореза; и до сотых долей высчитывают свой средний балл по языку за весь
период обучения. А борец тягает штангу в зале и разминает на ковре свою
шею сорок пятого размера. Хрен ли ему Сорбонна, у него на носу спартакиада
в Днепропетровске.
Ну-с, собирается деканат вкупе с романской кафедрой, и приступают к
селекции: кто дозрел, кого отправить. Момент ответственный и непростой.
Во-первых, отпадает первый курс - зелень, это еще не студенты.
Во-вторых, по аналогичной причине не годится и второй курс - мало знают.
В-третьих, пятый курс: им уже дипломы писать надо, и кроме того у них уже
сданы все экзамены за университетский курс, кроме выпускного марксизма - а
это значит, что по западным меркам они квалифицированные специалисты,
бакалавры, имеют право где угодно работать по специальности - и этот факт
не в пользу отправки за границу: а ну как устроятся там и останутся;
рекомендовано воздержаться. Остаются лишь третий-четвертый курсы,
предпочтительно - четвертый, они хоть что-то знают.
Дальше: девочек посылать не рекомендовано. Они склонны в этом
возрасте выходить замуж, и вообще легче подпадают под влияние; нужны
мужчины. И таким образом отпадает еще три четверти кандидатов - филфак
всегда был факультетом преимущественно женским, цветником прелестниц.
Остается кандидатур - по пальцам пересчитать, и пальцы эти загибаются
один за другим. Значит евреем посылать нельзя. Минус два. Некомсомольцев
посылать нельзя. Минус один. Больных, кривых, убогих - посылать нельзя:
во-первых, по ним составят искаженное представление об облике великого
советского народа, во-вторых - если они там захворают, кто будет валютой
оплачивать лечение? в-третьих - а не предписано, и дело с концом. А на
гуманитарных факультетах, заметим, нормальных здоровых мужиков и всегда-то
было немного - все больше с каким-то вывихом и креном, блаженненьких. И то
рассудить - немужская специальность, ни денег ни карьеры стоящих.
А лучше всего посылать члена партии. Причем не мальчика, но зрелого
мужа, морально проверенного, политически воспитанного, испытанной
твердости в убеждениях.
И комиссия с некоторым даже удивлением обнаруживает, что посылать в
Париж совершенно некого, кроме борца. Народу, вроде, полно, а посылать
больше - некого.
Кафедра ропщет: позвольте, но он же ни бельмеса по-французски! Он же
спортсмен. Он же не ведает, в какой стороне та Франция находится! Он
вообще считает, что это парфюмерная фабрика женского белья, а Наполеон был
гитлеровским генералом.
А секретарь партбюро отвечает: что он не знает французского - это уже
ваша вина! и мы с вас спросим. Чему вы его три года учили? А человек -
наш, советский. Прекрасная армейская характеристика, член партбюро курса,
отличный спортсмен; в порочащих связях не замечен. Защищает повсюду
спортивную честь родного университета. А вот плохие преподаватели
университету чести не делают!
И этому обалдую сообщают, что он едет на полгода в Париж. И он это
спокойно воспринимает, как естественное обстоятельство университетской
жизни - Париж так Париж. Не зря же, в конце концов, он дал себя уговорить
в это идиотское заведение, где всякие хилые недоделки над ним еще иногда
издеваются!
Он пропускается через все шестеренки подготовительных инструктажей:
не пить! в половые связи не вступать под страхом смерти! но с собой иметь
презервативы! контакты с иностранцами только по учебе!! по любым вопросам
обращаться к председателю советского землячества при советском
консульстве! вечерами по улицам не ходить, в десять часов возвращаться в
общежитие! на провокации не поддаваться, с белоэмигрантами не встречаться
ни в коем случае! В дискуссии не встревать, но если навяжут - умело и
аргументированно доказывать преимущества социалистического строя!
Кругом студенты дергаются, ворошат шпаргалками с фамилиями лидеров
мирового коммунизма, а он сидит флегматично, дремлет, и на все увещевания
только гудит мирно:
- Разве ж я не понимаю... Не пацан какой. Вот и замполит нам в армии
говорил тоже... - И очень это упоминание о замполите на всех действует
убедительно и успокаивает.
И только тренер, такой же простой мужик, ему сказал со вздохом на
прощание мудро:
- Все, Васька, пропал ты для большого спорта. Жаль - перспективный
парень, мог бы до чемпионов дойти больших. Ладно - вернешься если...
поставь бутылку.
И вот наш борец, с чемоданчиком пожитков и нищими франками, в группе
счастливцев прибывает в Париж. Селят их в кампус. И первым делом зовут на
собрание советского землячества.
И председатель землячества, штатный кадр КГБ, повторяет знакомый
инструктаж, но уже в тех тонах, что изощренный враг притаился за каждый
кустом. Что главная задача Франции - завербовать их в свои шпионы и
выведать секретные сведения: а иначе зачем бы, вы думали, вы им нужны?!
Зря деньги на вас тратить?!
Все молчат, все понимают, и только наш борец гудит:
- Точно... вот и нам в армии замполит говорил...
И председатель сразу проникается доверием к этому простому и
надежному русскому парню.
- Есть, - говорит, - настоящие студенты! Без этой, знаете, прямо
скажу, интеллигентской гнильцы! Вот что значит - из Ленинграда, сразу
видно... колыбель революции!
- Короче - разойдитесь, товарищи, скоро ужин, потом разложите вещи,
почитайте немного, и - спать! С дороги надо отдохнуть. Перед сном пройду
по комнатам - лично проверю, чтоб все были на местах. Вы тут еще
новенькие, ничего не знаете, вот месяцок пройдет - тогда можно будет и в
город сходить в увольнение... в смысле на экскурсию, посмотреть. Закажем
автобус, посетим музей Ленина, кладбище Пер-Лашез - не волнуйтесь, и до
Лувра очередь дойдет: познакомим вас со всеми достопримечательностями
французской столицы. В организованном порядке. Вопросы есть? Вольно,
разойдись.
Наш борец назначается помощником председателя по новичкам. А
поскольку в армии он был сержантом, то командует - у председателя сердце
радуется. Хотел своих по корпусам строем в ногу повести, но председатель
уж остановил это похвальное, но излишнее рвение: французы могут не понять
- Европа...
А в комнате наш задумывается, смотрит в окно, пересчитывает свои
тощие франки. Соображение такое, что раз уж он начальник, то надо
использовать преимущества своего положения. В частности, насчет свободы
выхода за пределы гарнизона. Главное - чтоб порядок во вверенном
подразделении был наведен. Обходит по списочку все комнаты со своими и
наставляет, что в десять часов отбой, положение, можно сказать, военное, и
дисциплина должна быть соответствующая, кругом буржуазное окружение, а кто
против - завтра же полетит домой.
Вот же падла на нашу голову, думают несчастные стажеры, но возражать
бояться.
А сержант-борец, подкрутив гайки подчиненным, идет отдохнуть на
свежий воздух. И к десяти не возвращается. И к завтраку не возвращается.
И вообще не возвращается.
И председатель землячества с ненавистью прикидывает, сообщать ли ему
в консульство и куда надо о ЧП, или лучше подождать еще, может все само
утрясется... придет, скотина. Очень нужны ему пятна и накладки в послужном
списке - студентам-то что, а у него служба! у него своя карьера! все
сволочи эти интеллигенты, и армия им не поможет. Вот отдай хорошего парня
в университет - и пиши пропало. Разложит его это гнилье!
А наш борец вечером поглядел на часы и старательно высчитал, что
вполне успеет сесть на автобус и погулять чуток по центру Парижа. Он с
крестьянским здравомыслием рассудил, что французского он не знает, завтра
же на первом занятии это выяснится, и его, уличенного во французской
непригодности, антикоммунисты-французы вернут к черту отправителю: чего
это вы нам подсунули? Семь бед - один ответ, так надо ж пока
попользоваться чем можно. Не зря ж он здесь. Что друзьям-то расскажет?
Вообще ему было на все на это наплевать, он был мастер спорта, и его
всегда возьмет любое спортобщество. А в Париже его интересовали
исключительно французские проститутки, французская выпивка и плюнуть вниз
с Эйфелевой башни. Такая скромная программа-минимум. Более ему о славной
столице Франции все равно ничего не было известно.
Он пришел на остановку, спросил у подошедшего автобуса: "Париж?" Ему
ответили - ла-ла-ла, Париж! Он доехал, похоже, до центра, и начал пешую
прогулку. Комплексами он не страдал, нервная система отличалась
тренированной стабильностью, и обалдения от заграницы он никакого не
испытывал. Скорее, раздражала - говор кругом дурацкий, выпендриваются. Так
что из ощущений присутствовало только, что подобает случаю выпить.
Увидел вывеску "Ресторант" - вот и остограмимся! Народу нет,
помещение маленькое: клетчатые скатерки, настольные лампы - скромный такое
ресторанчик; гадюшник, а чистенько. То что надо. Сел и сказал гарсону:
"Коньяк". Гарсон принес рюмку. Он сглотнул рюмку, придержал гарсона за
рукав и изобразил пальцами, что он подразумевает под словом "коньяк".
Гарсон сказал: "Ки, мсье", и принес двойной коньяк. Он сглотнул двойной -
шестьдесят-то граммов! лягушатники! - придержал гарсона за рукав, и стал
втолковывать этому недоумку, что имел в виду бутылку, черт возьми! Что он
- за рюмкой из эдакой дали приперся? И что-нибудь закусить.
Гарсон склонил птичью голову и начал чирикать. Наш борец раздраженно
нарисовал на меню бутылку и ткнул вразумительный рисунок ему в лицо,
пристукнув по середине стола: чтоб, мол, вот такая была здесь!
Гарсон сделал уважительное лицо и притаранил бокастый темный пузырь,
весь в паутине. Наш понял, что залетел в паршивого пошиба забегаловку, где
норовят сбыть чужаку завалящий хлам, неликвиды. Зараза! Хрен с ним...
Обтер пузырь салфеткой, сунул ее грубо гарсону - твоя вообще-то работа!
Гарсон благоговейно распечатал, повертел перед борцом на тарелочке вынутую
пробку с буквами, и налил в большой бокал на самое донышко. Наш с улыбкой
наложил свою лапу на его ручку и пощелкал пальцами - неси жрать. Гарсон
дернув кадыком и показал меню - что, мол, прикажете? Тот - пальцем в гущу
строчек: раз, два и три - это неси! Однова гуляем! И получил под нос
яства: спаржу, устрицы и лягушачьи лапки.
Отодвинул он эту дрянь, пригорюнился, и стал думать, как
по-французски "мясо". Мясо он не вспомнил, и стал вспоминать "хлеб". А за
соседним столиком изящная дама кушает что-то вроде мясной подливки. Пахнет
ничего, съедобно. Наш тычет в направлении этой подливки и растопыривает
четыре пальца - неси, значит, четыре порции, как-нибудь подхарчимся.
И начал он пировать по-французски: выпьет - закусит - посмотрит по
сторонам. Сейчас еще захмелимся - и пойдем пошарим, где тут девчонки есть.
А дама поглядывает на него, и вроде даже мельком улыбается. А ничего,
в общем, дама. Одета простовато, но смотрится ничего. И не старуха еще,
лет так на вид тридцати пяти, в самом соку. Еще драть да драть такую даму.
А чего она одна, спрашивается, в кабаке сидит? И винище трескает!
Неплохо бы с дамой и заговорить, но кроме слов "пардон, мадам" ничего
абсолютно же в голове не пляшет. И он ей ласково улыбается. А она ему,
после третьей кажется, начинает глазки строить.
А коньяк оказывается весьма забористым. Еще бы не забористый, он
столетней выдержки. И наш начинает пальцами по столу показывать, что,
значит, хорошо бы потом прогуляться вместе. Все будет благородно, не
сомневайтесь. А дама посмеивается. Это выглядит она на тридцать пять, а на
самом деле там сидит хороший полтинник. А наш парняга похож на Жерара
Депардье, только лицом куда свежей и проще, и корпусом стройнее; и
смотрится он на фоне парижских заморышей и вырожденцев очень даже и очень
ничего. Настоящим мужчиной смотрится.
Он как-то пытается придать лицу французское выражение и залучить даму
за свой столик. Дама поперхивается своей подливкой и двигает подбородком -
фасон блюдет. Он хочет истолковать этот жест в свою пользу как
приглашение, сгребает свое добро и переселяется к ней: наливает ей
полфужера коньячку для знакомства. Дама хохочет и спрашивает, судя по
интонациям, а есть ли у него деньги. Порядок; не волнуйся - не обманем, за
ужин плачу я. И, зная культурное обращение и галантность, целует даме
ручку. Похоже, договорились.
Гарсон подает счет, борец разбирает цифру, и у него делается лицо,
будто задавил его противник тяжелой весовой категории: багровое и неживое.
Просто его дубиной по темени оглоушили. О существовании таких цен в
природе его не извещали даже университетские профессора. Ресторанчик из
недешевых оказался - столетним-то коньячком на Елисейских полях поужинать.
Он пересчитывает свою ничтожную наличность: срочно линять надо, пока
полицию не вызвали. Дама делает успокаивающее движение и вынимает из
сумочки кошелек. Ат-лично! Это гусары денег не берут, а мы служили в
других войсках: хочешь мужика - так поставь ему выпить, нормально; хоть и
француженка, но с пониманием баба оказалась.
Она сажает его в шикарный белый ситроен - ни хрена себе! вот это
заклеил! - и он прихватывает ее за ляжки прямо тут же. Она смеется, бьет
его по рукам и везет. И привозит к себе.
Квартира - обалденная... Ковры мохнатые по щиколотку, лампочки и
столики во всех местах напиханы, бар забит пестрым суперпойлом - это он
удачно зашел. Нет, в Париже хорошо.
Он валит даму на белый бархатный диван-аэродром, а дама смеется и
толкает его в ванную. Хрен ли он не видел в этой ванной, он еще вполне
чистый, тем более не после тренировки, не потел. Он ей объясняет, что
сначала - в койку, а потом можно и в ванну, конечно, спинки друг дружке
тереть и в кораблики играть, хорошее дело. И в конце концов они
доволакиваются до спальни с гигантской кроватью. Он интересуется только
предварительно выяснить, когда муж вернется; но она в упор не понимает. А
ясно, что жена капиталисты, откуда ж еще такая роскошь. Ладно - тем хуже
для него: получит по шее классовый враг; гарсон в кабаке в случае чего
свидетель, что она сама его завлекла, пользуясь его незнанием парижских
обычаев.
Она предстает в прозрачном пеньюаре до пупка, благоухая шанелью. И он
ей показывает, как в нашей деревне кобыл объезжают, почем фунт сладкого и
сколько в рубле алтын. И она приходит в совершеннейший экстаз, потому что
такого она в своей блеклой французской жизни не встречала. Здоровьишко у
французов не то. Кураж не тот. Он же профессиональный спортсмен, он
деревенский здоровый парень, вырождение наций его не коснулось: он привык
и не с такими партнерами на ковре возиться. А тут удовольствие! Дама
стонет, рыдает, умирает, верещит на пол-Франции, смотрит на него
расширенными глазами; и в свою очередь преподносит такие изыски, что у
него дыхалка обрывается, потому что таким приемам никакие тренеры по
борьбе, даже заслуженные и экс-чемпионы Союза, обучить, конечно, не могут.
А если бы могли, то сменили бы специальность - на более приятную и легкую:
и заколачивали бешеные деньги!..
Наутро она лепечет, что если сейчас не поспит, то умрет, а это будет
досадно - ей только понравилось жить. А он решает, что парижская программа
удачно выполнена, чего еще, и тоже обрубается, как убитый. А вечером она
везет его ужинать, и уж тут он жрет мяса от пуза, вот только когда она
заказывает гигантского рака, он никак не может втолковать, что раки
требуют пива.
Он является в кампус через двое суток, и земляки его встречают в
ужасе, как привидение. А председатель закатывает истерику, кричит о
трибунале и вендиспансере и запрещает отныне покидать территорию!
Он - председателю: да брось ты! ну что - дело житейское, клевую бабу
склеил, а трахается она - ты не представляешь! Вот послушай, что делает...
Ну, не молодая, но очень ничего, и выпить ставит, хата обалденная - а
кровать!.. а ванна!.. Председатель выспрашивает интимные подробности про
бабу, вздыхает и облизывается. И приказывает: все, ни-ни-... иначе - сам
понимаешь! Борец говорит, да она в пять часов за мной к воротам подъедет,
ты что, я обязан выйти; нехорошо женщину динамить - иностранка. Что она о
нас подумает? Дружба народов. - Не сметь!!! - Борец вздыхает: слушай,
говорит, ну вот тут... возьми сто франков, что ли, и замнем. Председатель
колеблется, но говорит: ты что?! - Ладно, двести. А иначе, говорит наш -
прет пыром! - заложу я тебя, как Бог черепаху: что это ты мне адресок дал,
и просил нашу водку продать, и шмотки тебе купить, и вообще не сомневайся
- сделаю, что тебе Монголия будет заграницей. Да хрен ли мне, говорит,
вообще этот французский, отродясь я его не знал и век бы не слышал,
плевать хотел. Но наш замполит, говорит, всегда учил, что к подчиненному
нужен подход. Вот те подход: ты за меня - я за тебя, поддержу там,
похвалю, проголосую. И будь здоров, понял?
И больше его седые стены Сорбонны, а вернее Нантера, где расположены
гуманитарные факультеты, в течение всего полугода не видят.
Зато видят каждое утро следующую картину посетители ресторана
"Максим". У подъезда останавливается белый ситроен люксовой модели. Из
него выходят вполне ничего еще светская дама и парняга с обликом
телохранителя, но надменный и шикарный, как помесь лорда с попугаем. Они
садятся за столик, и гарсон несет на серебряном подносе хрустальный стакан
водки и корочку черного хлеба. Парень залпом выпивает стакан, нюхает
корочку, и с маху бьет лакея в морду со словами по-русски: "Как подаешь,
скотина?!" и гарсон кувыркается в другой угол зала, а зрители бурно
аплодируют этому фирменному спектаклю. И у знаменитейшего и крайне
дорогого ресторана существенно увеличивается выручка в утренние часы.
Зрители специально ходят посмотреть на экзотическое представление, и оно
даже становится одной из достопримечательностей сезона: экскурсионные
автобусы тормозят. Правда, гарсон часто меняется. Плюха ему влетает
крепкая, как гиря. Но хозяин на роль этого, так сказать, спарринг-партнера
стал нанимать отставных боксеров, и все участвующие стороны были очень
довольны.
Колорит а'ля рюсс! Фирменное блюдо, только у нас, недолгое время
проездом!
А черед полгода им пора расставаться, и дама страшно рыдает. Она
говорит, что не переживет разлуки, что это ее единственная и настоящая
любовь, и вообще она даже не предполагала, что такие мужчины бывают на
самом деле, а не только в легендах. А он говорит, что ему это тоже больше
нравится, чем бороться на ковре и жрать в спортивных столовых на талоны,
но что же делать - родина, долг, учебная программа: у него уже виза
кончается. И вообще он уже вкусил досыта нездешних прелестей, и несколько
они ему приелись. Хотя, конечно, неплохо: он тоже не предполагал, что
райская жизнь и французская любовь возможны наяву, а не в буржуазной
антисоветской пропаганде.
Но дама говорит: а если бы тебе продлили визу, дорогой? Ты не мог бы
сходить к консулу, ведь это несложно?.. Ты что, отвечает, дура, я и так-то
в университете не показывался - а у нас ведь патриотизм и госбезопасность,
ты что, про КГБ не слыхала? Да меня в тот же час - под микитки: на самолет
и домой. Но дама в свое вцепилась и отдавать не собирается: знаешь,
говорит, мой покойный муж был человек с большими связями, и собственные
связи у меня тоже есть, так что я попробую похлопотать... Ты не против?..
Чего, говорит, еще полгода такой жизни? - нет, я не против. Но пустая
это затея, зря дергаешься.
Однако она хлопочет, развивает деятельность, надавливает на все свои
связи, ее покойный муж оказывается чуть ли не школьным приятелем министра
иностранных дел Франции, и в результате ни больше ни меньше МИД Франции
заправляет именную просьбу в советское консульство в Париже продлить на
шесть месяцев визу господину такому-то - в целях дальнейшего развития
советско-французских отношений, и вообще он очень ценный специалист, его
будет во Франции сильно нехватать. Консульство запрашивает председателя
землячества: он у вас что - ого? Ого, подтверждает председатель,
получивший накануне два раза по морде и тысячу франков. Вся, говорит,
студенческая работа на нем держится, бесценный специалист, и главное -
контакты у него правильно налажены... а человек наш, хороший человек,
классовое чутье верное; и синяк поглаживает.
И наш остается еще на полгода наслаждаться этим фантастическим
существованием. Феерия: эта небедная деловая женщина одевает его у Диора,
возит отдыхать в Ниццу, и даже кофе он научился принимать в постель, а не
на хрен. Да он молодой бог Аполлон: ему двадцать шесть лет, у него
мускулатура борца и отличное сложение, он русский мужик кровь с молоком, а
на отборной экологически чистой пище и без тренировок - да сил у него
невпроворот, как у табуна жеребцов. Он вошел во вкус, понял себе цену,
даму иногда поколачивает, что приводит ее в восторг: "О-о, эти азиатские
страсти!", и вообще требует личного массажиста, собственный автомобиль, и
возить себя в Монте-Карло играть в рулетку.
- Да, - говорит ей с мужицкой прямотой, - женился бы я на тебе будь
ты помоложе. А так - сама понимаешь...
Он в качестве укрепления союза даже предложил план: пусть она женит
его на молодой, а жить они будут продолжать вместе. В Париже, мол, так
вполне принято. Но ей предложение не понравилось. Она к мысли о женитьбе
вообще отнеслась с непониманием: совместное владение имуществом, знаете...
Такому дай волю и право - пусти козла в огород... Никакой капусты не
напасешься.
И в конце концов, после года такой жизни, провожающие в аэропорту
Орли наблюдают такую сцену: по трапу поднимается роскошно одетый, крепкий,
красивый молодой человек, а на нем висит холеная мадам в дорогих мехах,
рыдает и покрывает его поцелуями. И вкрапляет в нежные пожелания крайне
неприличные русские слова, к восторгу советских пассажиров.
Самое интересное выяснилось по приезде. Он за этот год в
совершенстве-таки овладел французским! То есть ни малейшего, разумеется,
представления о теории, но прекрасный парижский выговор, абсолютная
правильность речи и достаточно богатый словарный запас. Еще бы -
естественно: такая школа. Наилучший способ обучения иностранным языкам.
Постель, она стимулирует, и ассоциации положительные. Эту методику еще
Байрон пропагандировал, а уж он был полиглот известный... Да наш за год
по-русски слова не сказал, за исключением мата, когда бы недоволен чем-то
в ее поведении.
Секретарь партбюро указал на это кафедре: правильно партия отбирает
специалистов, и способности у них, как показывает практика, прекрасные.
Так что - плоховато учите, товарищи, плоховато. И в людях разбираться не
умеете. Надо бы поставить вопрос на ученом совете: о неправильной методике
преподавания языков на романской кафедре.
В результате этого обалдуя, с его безупречным парижским выговором,
верного члена партии и спортсмена, стажировавшегося год в Сорбонне, и
столь успешно, что за него просил аж МИД Франции, после окончания оставили
на кафедре в аспирантуре. И написали за него кандидатскую, и попробовали
бы не зачесть ее защиту!
Так что теперь он в Ленинградском институте текстильной и легкой
промышленности имени Кирова, "тряпочке", как ее называют, заведует
кафедрой иностранных языков. И с нежностью вспоминает Париж: главное,
говорит, хлопцы, в филологии - это хорошая физическая подготовка. Так что
не рассчитывайте сильно на все эти учебники.
Самое смешное, что читать и писать по-французски он так и не
научился. Дитя Больших Бульваров, гамен.
Пан профессор.

(c) Михаил Веллер.