В колонках играет - непонятная
Настроение сейчас - мемуарное

Жесткий стук шасси о взлетно-посадочную полосу международного аэропорта города Сус, возвестил о том, что 4-х часовой перелет Москва – Сус окончен. Капитан корабля начал произносить свои дежурные фразы о погоде, а наш потрепанный борт Ил-86 стал выруливать к трапам.
Дальше все как везде: аэропорт, автобус до отеля, немного доплатить за номер с видом на море, и, наконец, к обеду упасть уставшим на кровать.
Сус.
На берегу Средиземного моря, расположился не большой туристический городок. Его население колеблется в районе полумиллиона. Первое впечатление, когда попадаешь на маленькие улочки Суса, такое, что, кажется, будто город покрыт слоем песка и мусора. Каждый сантиметр воздуха, зданий, растений, даже людей – все пропиталось песком... Все несколько потускневшее. Город покрыт вековым налетом пыли.
«Город, вообще, очень хороший», - рассказывает мне местный таксист, лихо везущий меня к порту на уже почти развалившейся машине. «Люди у нас классные. Кстати, а чиновники взяток не берут», - жаркий салон разрезают потоки свежего воздуха, доносящиеся с моря. Непонятная музыка заглушает шум мотора. Все качается в такт с ногой таксиста, Ибрагима, который жмет переменно газ – тормоз. «У нас здесь много иностранцев, туристов много. Кстати, посмотри на наших соседей Алжир и Ливию, их распирают войны, и Бог знает, что там твориться, а у нас все хорошо. Закон порядок, а президент! У нас отличный президент». Все это время мы едим с одного конца города, где расположился мой отель, в старый город к порту.
«Ну, все приехали, с тебя 2,5 динара (почти 2 доллара), если что звони!», я отдаю деньги Ибрагиму, ставшему мне первым гидом, и быстро направляюсь в сторону Рабата (это большая городская стена, которая служила в древние времена для охраны поселения, а позднее в ней была организована мечеть.). Мечеть выситься вверх, почти касаясь своим песочным куполом неба. Сам по себе старый город является нагромождением маленьких зданий, улочек, где с трудом расходятся два человека; окон, таких маленьких, что в него с трудом залезет кошка; старых дверей – все говорит о том, что место пропитано историей. «В старый город многие местные бояться заходить, а туристам туда соваться вообще не стоит, еще потеряются, здесь еще ничего: наш город не большой, так что найдешься, но вот в Тунисе, уххх! Я сам там один раз чуть не потерялся»,- так о старом городе говорил Ибрагим, смеясь при этом арабским смехом.
Но кто будет слушать советы? С довольной миной я направился к входу в старый город - шпагат зданий. Мне бросились в глаза несколько чисто прибранных лавок, в которых шла бойкая торговля местными сувенирами - здесь было много людей. Но стоило мне пройти пару шагов от лавок вглубь, как я почувствовал, что пространство начало сжиматься: я мог расставить руки и достать от одной стенки до другой, еще десяток метров, и я попал на пересечение множества улиц, ходов. Ветвление улочек уходило и скрывалось за поворотами, солнце почти не было видно, но зато жара и духота смыкалась в этом пространстве, давая покой моим глазам. Здесь было прохладно и казалось, что время остановилось в этом шпагате зданий. Казалось, будто здания ведут между собой беседу, не обращая на меня внимания. Во время часовой прогулки по улочкам Рабата, я не встретил ни одного местного.
С трудом найдя обратный путь из этих лабиринтов, я отправился на поиски Ибрагима. Стоит сказать несколько слов о нем, Ибрагим родился в Сусе в середине 60-х, жил он с родителями, в 80-ом отправился учиться в Москву в РУДН, женился на русской девушке - Маше, и в 1985 году после революции в Тунисе решил приехать на родину.
«У меня две дочери, и чудесная жена, ты не представляешь, что значит в арабской стране две дочери! Это сплошные траты!», восклицал на русском с небольшим акцентом Ибрагим. Я попросил, чтобы Ибрагим мне показал город. «Ну, ты уже все видел, я могу только отвести тебя в наш Большой Дом или к полям для гольфа» Мы отправились к Большому Дому, он оказался очередным шагом к европеизации – это был небольшой по московским меркам торговый центр, место, где проводили большую часть свободного времени дочери и жена Ибрагима.
Сахара.
Рано утром меня разбудил телефонный звонок, это учтивая девушка администратор, которую я попросил поднять меня в 6 часов (Она, кстати, тоже из России, как еще парочку человек из персонала отеля).
Позавтракав, я отправился в шумное такси Ибрагима, ждавшего меня у входа в отель. Сегодня в мои планы входила поездка на юг страны, к Сахаре или, как принято здесь говорить, Рмель – Эль – Абиод.
Солнце еще собиралось показать свою стать на востоке, а мы уже покинули последнюю окрестность Суса. Ибрагим предложил на выбор: ехать по платной дороге или по обычной, «а в чем разница?» спросил я.
«В том, что на бесплатной мы можем разбиться, нас могут ограбить, или моя Ситроеника (так он называл свою машину) сломается.»
Спидометр показывал 120 км/ч, казалось, что это предел нашего механического ишака, но нет. 160 км/ч Ибрагим выжимал из него все соки, а платная трасса вела далеко за горизонт, машины мчались, не обращая внимания на поднимающееся солнце. «Я помню Россию, какие у вас были дороги! А у нас видишь? Хорошие!» Мы мчались куда-то вдаль, радио играло очень странными композициями, а мой гид, перекрикивая все, рассказывал историю возникновения Туниса.
Ибрагим рассказал о том, что сначала были берберы (если переводить буквально «другие», так их прозвали римляне), потом на смену мирным берберам приходят финикийцы, с 1100 д.н.э. – 600 д.н.э. они основывают города Карфаген, Сус, Утика и Безерта тем самым создавая основу будущей империи. В середине 500 годов д.э. Образовывается Карфаген как целостное независимое государство. Расцвет Карфагена совпадает с расцветом другой великой империи – Римской. Начинается война, очень долгая война, которая кончается полным уничтожением Карфагена и возведением нового, по римским канонам.
На смену Римлянам приходят европейские кочевники – Вандалы (буквально бездомные). Рим исчезает. Тунис подпадает под влияние Византийской империи и оказывается вновь спаленным дотла, на смену приходят византийские каноны. После приходят мавры. Вновь происходит процесс вырождения и выуживания старой культуры. После мавров приходят французы, они восстанавливают культурное наследие, строят заводы, порты, города. Но в 1956 году происходит отделение Туниса от Франции. «Вот такая у нас история», смеется Ибрагим.
А тем временем мы проехали Сфакс, Сехиру и оказались в 30 км от Ремады. «В Ремаде кончается платная дорога», с этими словами он поддал газу, чтобы насладиться рассекаемым воздухом. Машина казалась мне в эти минуты спутником, которого возвращают с орбиты на землю, и он проходит через плотные слои атмосферы. Казалось, что обшивка Ситроеники начнет плавиться, но нет. К трем часам дня, заплатив 60 динар, мы выехали с платной дороги и оказались в маленькой деревушке Ремада. Воздух был пропитан тоннами песка, глаза с непривычки слезились, а ноги не слушались из-за долгого переезда.«Вот отель, поешь, отдохни, а утром мы отправимся в Рмель- Эль – Абиод!», сказал Ибрагим и уехал к своим местным друзьям.
Обшарпанный стол администратора стоял посередине маленького холла, а сам он сидел на ветхом диване и с интересом смотрел на меня. «Здравствуйте! Мне нужен номер», – сказал я на английском. «Бонжур! Русия? Номер? Идти за ним», сказал он на ломанном английском. Номер гостеприимно принял меня. Поужинав в местном ресторанчике кус-кусом, я отправился спать.
Жара донимала меня больше, чем обычно. Кондиционер тихонько пыхтел, отвлекая от мыслей про бесконечную вереницу дорог.
Утро. Стоило мне сойти с лестницы, как я увидел Ибрагима, оживленно говорившего с человеком в белом балахоне. Ибрагим повернулся и представил мне Хусейна. Хусейн занимался туристическими поездками в Сахару. Ибрагим сказал, что путевка будет стоить 50 динар, и чтобы я взял у Хусейна балахон и одел сандалии. Я поступил, как посоветовали, и Хусейн проводил меня к машине, он сел за руль, справа от него сидел темнокожий человек, в военной форме (наверное, охрана, подумал я).
Машина разрезала воздух, двигаясь по сломанной дороге, вскоре деревня скрылась за поворотом и мы въехали на территорию, покрытую треснутой землей, кустарниками и перекати-полем. Вдалеке показались темные точки, Хусейн сказал «Кэмал». Верблюды.
Чем ближе мы подъезжали к бедуинам, тем медленнее ехала машина, растворяясь в утреннем солнце и песке, сменяющем застывшую глину. Машина остановилась рядом с несколькими бедуинскими палатками, я увидел старенький автобус и сидящих в нем людей – это были туристы, им о чем-то энергично рассказывал гид, усиленно жестикулируя руками. Хусейн перекинулся несколькими словами с одним из бедуинов и дал ему деньги. Тот улыбнулся и, посмотрев на меня, сказал «гоу». Его ослепительно белые зубы негармонично смотрелись на фоне желтеющего пейзажа полупустыни. Как объяснил мне Ибрагим, это нынешние бедуины. У них есть медицинская страховка, хорошие дома, машина, а их дети учатся в школах, но они работают в Сахаре.
Бедуин указал мне на верблюда, который сидел на песке и что-то без устали жевал. «Йор» - твой. Сказав это, худощавый и вытянутый бедуин скрылся в палатке, оставив меня рядом с верблюдом, которому интереснее всего было жевать. Минуты тянулись бесконечной далью, я присел на песок. Жара захлестывала, но балахон помогал. Через пару минут вышел бедуин со сверкающими белыми зубами. Его взгляд был направлен на меня «Гети ап камал» - садись на верблюда. Я сел, а верблюд, будто не обратил внимания, его мысли казалось, были сосредоточены только на жевании.
Раша, так звали бедуина, потянул за уздцы верблюда и тот с мычанием поднялся на ноги. Бедуин повел нас на юг в сторону пустыни, величайшей пустыни на земле. Песок был бел, поэтому глаза не могли отличить, где кончается солнечное небо и начинается песчаная дюна. Сердце без устали билось в груди, в голове крутилось: хоть бы не упасть, а руки вцепились в седло. Но стоило пройти несколько десятков метров, как лагерь скрылся в песке, сердце размерило ритм. Как и верблюд, Раша что-то усиленно жевал. Жара не утихала, к ней присоединился легкий ветер, пропитанный песком. Верблюд переваливался с ноги на ногу, а в голове мысли исчезали одна за другой. Вскоре я полностью забылся, я просто смотрел вдаль и понимал, насколько люди ничтожны по сравнению с природой.
Время мчалось, но я его не замечал. Верблюд шел вперед, но я не чувствовал ни его, ни его поводыря. Я слился с пустыней, я дышал с ней в один такт, я стал понимать, почему эти люди, бедуины, не могут просто уехать в город и перестать бывать здесь. Пустыня – место, где можно ощутить себя живым и мертвым. Место, где нет притяжения мирских проблем.
Пустыня говорила мне ветрами, песком, солнцем, что настоящая жизнь достигается внутренним единением с собой и с вселенной.
Сфакс. Тунис. Сиди – бу – Саид.
Голос улыбающегося бедуина разбудил меня. Я лежал на ковре в палатке, мне хотелось пить, а рядом сидел Раша он протянул мне стакан и сказал на своем англо - арабском «Дринки» - пей. Я выпил. В палатку вошел Хусейн, «гоу вит ми» - иди за мной. Он отвез меня в отель.
Пропитанный запахом пустыни отель был полон людей, все это были туристы, приехавшие, как и я побывать в пустыне. Бедуины, что-то бойко продавали туристам, которые, как и я были в балахонах. Присмотревшись, я увидел: босые ноги туристов, а на прилавке лежали тапочки. Как объяснил мне Ибрагим – это такой вид бизнеса, дополнительная статья дохода местных, они ходят за верблюдами и собирают упавшие с ног заснувших туристов тапочки, а потом им же их тапки и продают за 1 или 2 динара.
Поужинав, я пришел в номер и забылся.
Кондиционер работал на полную мощность и периодически скрипел своими позвонками, создавая ощущение наполненности пространства.
Утром, я встретился после завтрака с Ибрагимом, и мы решили отправиться в путь. Нам предстояло покинуть в семь часов Ремаду и к вечеру того же дня быть в столице Туниса – Тунисе (уж так она называется).
Ситроеника поплелась вверх по карте. Мы выехали на платную дорогу, скорость вновь возросла до 160 км/ч. Множество попутных машин спешащих куда-то скрывалось за поворотами, съездами. Множество попуток появлялось. Ибрагим рассказывал, что на территории Туниса, как раз в пустыне снималась одна из частей фильма «Звездные войны», рассказал о том, что все туристы засыпают примерно через 20 минут после начала путешествия по пустыне. И лишь некоторые не спят весь путь. «Самое нехорошее упасть во время сна с верблюда».
Наш механический ишак, тарахтя и скрипя своим песочным мотором, везет нас в место первой нашей остановки город Сфакс. Заплатив за путь 30 динар, мы выруливаем в город. Этот город несколько меньше Суса, но по необычности он может с ним сравниться: маленькие улочки, старые вывески, непонятные забегаловки, старики, играющие в нарды в этих забегаловках, центр города похожий на центр маленького французского городка, люди черные, как печная сажа. В забегаловке нам подают традиционное блюдо со сложным арабским названием, на вкус как плов, а после несут кальян и чай с кунжутом. Я смотрю на Ибрагима и спрашиваю, а за руль потом можно, а он отвечает: «конечно, да!».
Заплатив за обед 20 динар, мы отправляемся вверх по карте, к городу Сиди – бу – Саид (буквально, город имени Саида). «Если ты не был в Сиди – бу – Саиде, значит ты не видел Тунис!»
К трем часам мы въезжаем в город прорезанный туристами и их автобусами. Шаги глобализации. Европейцы, Русские, Японцы – все они ищут яркие впечатления и сувениров, все они едут за поисками уединения, но на самом деле ломают уединение маленьких светлых мест.
Первое, что бросается в глаза белые стены, крыши и голубые двери и окна домов, как объяснил Ибрагим, все это сделано для сохранения прохлады в доме. Белый отражает лучи солнца, а голубой не выпускает прохладу из дома. Чистая, древняя алхимия.
Ибрагим идет в кафе, а мне предлагает прогуляться.
Я вступаю на бело-голубую улицу, красные цветы горят на деревьях, все дома имеют балконы, а большие двери интересно расписаны и только это роспись отличает один дом от другого. Это второстепенная улочка, здесь нет ни лавок, ни людей лишь пару припаркованных железных ишаков, как у Ибрагима. Поднимаясь вверх по улице, я попадаю на самую главную улицу Сиди – бу – Саида, на ее артерию. Она кишит туристами как червями. Они рыщут в поисках хорошего сувенира, продавцы кричат, заманивая к себе наивных, а карманники бесшумно ищут себе жертву. Тысячи барабанов, сотни блюд блестят, как золото и серебро. Один продавец показывает мне блюдо, говорит 150 динар. Я смеюсь – и говорю 40. Он с радостью отдает мне блюдо и уходит в лавку.
«10 динар», смеясь, сказал Ибрагим и кинул мое блюдо на заднее сиденье Ситроеники. «В Столице полно таких безделушек и они продаются по фиксированной цене». Наш ишак катил по ровной дороге в сторону столицы, по заверениям Ибрагима Тунис напоминает кус-кус – смешение всего.
Тунис, располагается на самом краю северной Африки, от самого северного мыса всего 70 км до Италии, а это значит, что сотни и сотни людей каждый месяц оправляются на ветхих суденышках покорять Европу.
Ибрагим говорит, что мне стоит побывать в музее Бардо, самом большом музее мозаики в мире. Он говорит, что 70% мозаики до сих пор лежит под чистым небом и что этим количеством мозаик можно заполнить несколько самых больших музеев Европы. «Но туда лучше не соваться, сейчас, день и нас затопчут туристы, лучше потом». С этими словами Ибрагим везет меня на главную улицу столицы. Она выполнена французами и повторяет в точности один километр главной улицы Парижа: такие же фонари, те же скверы, множество кафе по обочинам дороги, туристы. Огромная копия Британского Биг Бена взгромоздилась в начало улицы. «Это так наше правительство спрятало статую первого президента, ведь по закону ее нельзя было снять». Я не верил своим глазам, мы оказались в центре Европы, красивые здания, нет мусора, множество белых людей, Кафедральный собор Святого Викентия де Поля, местная опера, фонтаны – все поражает. Но вот ишак остановлен, Ибрагим указывает на ворота стоящие посредине площади. «Пройди три раза через ворота и загадай желание».
Подойдя к воротам, я понял, что они разделяют два отдельных мира. Один – европеизированный, а второй – арабский. «Раньше здесь была стена мавританской цитадели, а после люди потихоньку разворовывали стену на кирпичи, в конце концов, дошло до того, что стена исчезла. Мэр принял решение разобрать остатки стены, а ворота оставить как символ – ведь Тунис сочетает в себе нечто европейское и арабское».
Мы пробыли в Тунисе еще два дня, а на третий Ибрагим повез меня в аэропорт города Суса. Ситроеника мчала нас по платному шоссе. Голова была полна мыслей, а Ибрагим впервые за несколько дней ни о чем не говорил. Радио пело заунывную песню, рассказывая, я думаю, о тяжелой жизни берберов, о вечной любви и вечном пути человека…