И ни зги не видно. Даже если идти мелколесьем с фонарем, пригибаясь под каждым кустом, идти, оглушаемым залпами барабанов – будто пушка выстрелила у тебя над ухом. Там, за рекой, светлячки и странный лес из осиновых кольев, и притянутая за уши сказка о добром здравии и жимолости под окном. А барабаны грохочут из-за туч, и по лбу свинцовым градом рассыпаются, ударяя в неразберихе по глазам, лиловые капли жадно вырвавшегося дождя. Он сыплется из этих дождевых мешков, которые зависли на небе еще до заката, и, скатываясь по штанинам, вонзается в носки ботинок; бросается оземь – в кроваво-кадмиевые лужи расплавленного солнца. Вода с неба наполняет меня до краев, и я иду по твоим следам, плутая в переулках новоявленных сумерек своим колесом «на поводке» - сверкающим ободом твоего старого велосипеда. Толкая его все глубже к небу в реке гнутым стальным прутом, я перехожу на бег. Я бегу, и с каждым вдохом мне все труднее дышать, и вода, та, что в моих легких, вырывается птицами из моего рта, и на языке тлеет предательский огарок их белоснежных перьев. Они рвутся из меня, пламенея в моем дыхании: воробьи и малиновки; и я не чувствую ног. 
Мы смеялись над тобой – встали вокруг, и указывая узловатыми пальцами, сочными, как виноградная киноварь, смеялись тебе в лицо. Где это видано, чтоб в двенадцать, а уже старик. Весь седой. Мы взахлеб указывали на тебя, пока мир не съежился до крохотной точки – из ниоткуда в никуда, пока перед глазами не осталось ничего, кроме дюралевого остова твоего велосипеда и лунной дороги твоих обесцвеченных волос. Пока чудовище, каким ты был для нас, не проросло сквозь меня внезапной прядью лоснящейся седины. Тогда, во вторник, я отправился за тобой. Я отправился за тобой, оглушаемый залпами барабанов, Нанда.