Иногда я не знаю, кого ненавидеть: себя или других. Иногда - так сложно выбрать.

Саксофон позвоночника гудит, будто по каплям цедит ноты, одну за одной, прямо в подставленные лодочкой ладони. Да откройте кто-нибудь форточку. сигаретный дым уже начал сгущаться и вежливо придвигать стакан к бутылке, а я все еще не пьян, и ни одной затяжкой не пожег легкие. Так обидно - слова крошатся дешевым табаком, если мять их в пальцах, сыплется позолота, известь, известия, гуашь отваливается пластами, и остается костяк и мышцы - ты сам - перед толпой, пособие по стыду.

Ненавистно-сладостные ночи закончились в очередной раз, и улыбка больше не приманивает сон, и грассирует голос в голове, перебирая губами четки джаза, нежно, исступленно, как в первый - сотый - раз. Вывернуться наизнанку, как перчатка, отмыться от всего, что напихано внутрь, от смолы и горьких тинктур, от удушающего слога чужих искривленных, может быть, губ, от презрительной согласной "в", которая обобщила и распяла меня прямо тут, на истертом кресле. Я тяну за галстук, я хочу исчезнуть из себя, как змея из кожи, как духи из флакона, оставив вам на поживу пряди рыжих волос и ломаный ноготь. Но меня не пускают чужие слова, впаявшие мои щиколотки в бетон. И я тону. Снова. 

Лучше бы это был коньяк. Лучше бы я забыл себя. Лучше бы я был нем.

Я поминаю тебя алым.

 

Тебя больше нет в живых, и осознание коньяком обжигает горло. Внутри гулко, как в квартире, откуда переехали.

 

На твоих поминках почти никого нет. Пахнет сандалом и свежей травой. Я сижу, укутав ноги пледом, и молча пью за тебя, в память о тебе. Пью алое, словно кровь малины или кровь томатов, но забвения не принесла бы кружка воды из Леты.

 

Я буду помнить тебя, как бы ни вывернул мне запястья завтрашний день. Я буду помнить, буду чувствовать кожей щеки твое прикосновение, нежное, луч солнца, смех ручья. Ты всегда со мной - кусочками, мозаичными плитками, стершимися фотками.  Воспоминания принимают порой причудливейшие формы.

 

Я не стану плакать, нет. Ты ведь не одобряешь такое, у тебя все легко и светло, как ажурное облако на синьке атмосферы. Тебя нет - но ты во мне, навсегда, навсегда.

 

Дождь комьями земли в крышку стучит о подоконник. Ледяные пальцы сквозняка ложатся на плечи, пытаясь утешить, заменить. Нет. Ты - уникум. Другого такого никогда не будет, и не было до того, кто бы раньше ни встречался мне, кому бы я ни дарила поцелуи. Что-то хлипкое отмерло и во мне, отправилось за тобой следом - частичка моего сердца?

 

Прощай. Я буду приносить тебе цветы свечных огоньков и смахивать пыль с надгробья воспоминаний о бликовавших реках и густых, как венозная кровь, закатах. О кубках прозрачного воздуха и бескрайне-синих полях неба, где мы с тобой шли, взявшись за руки.

 

Ты наконец отмучалось, мое нежное, страстное, своенравное и обворожительное лето. И твой последний поцелуй тает дождинкой на моих губах.

Я поминаю тебя соленым разбавленным вином. Ты только дождись меня там. И тогда - мы снова будем вместе. Будем - одним целым.

  

В колонках играет - Sia - Breathe me

 

Я сижу у открытого окна в пол6го утра, вдыхаю свежий воздух с московским смогом, вяжу крючком 1,5 салфетку из ниток цвета пепельного янтаря, и думаю о нас.

Я слушаю, как нажимает на клавиши фортепиано давно умерший человек, а может, этот еще жив, но тоже умрет когда-нибудь, но его музыка, такая легкая, грустная, как дождевые капли на оконном стекле, останется.

Веки намазаны гречишным медом сна, они склеиваются, струи холодного воздуха обдают голые колени. Я думаю о нас.

Дымный привкус скользит по коже осенними влажными листьями, крючок в пальцах приобретает гибкость кленового черешка. Осень уже здесь, за створкой окна. Я налью ей чаю с лепесками бархатцев, но в моих мыслях - только ты.

Я люблю тебя.

 

Мое безбашенное, легкомысленное, молодое, невозможное, капризное и нежное счастье.

 

Мое прозрачное умирающее лето с мохитовыми рассветами.

В колонках играет - Idle Guards - Long sleep
Настроение сейчас - вот бы немного нежности... разогнать серый дым...

Первая ненависть - это как первая любовь, только имхо еще сложнее. Но у них много общего.
Они обе чаще всего безответны.
Они несут много боли и слез с собой.
Они могут многому научить. И здесь ненависть даже даст любви фору.

...Не помню, когда я впервые узнала о том, что существует этот человек. И даже не помню, за что его возненавидела. Но прекрасно могу воспроизвести чувство той ненависти - и она обжигает мне грудь, словно и не прошло с тех пор...да уже 6 лет, ну надо же.

Он носил обычное имя, но я воспринимала его только как Корвина - его ник. Он был похож на него - и я подолгу смотрела на его фото, пытаясь понять, он это - или все же обычный человек. Я верила в чудеса.

Он играл на гитаре, и я была только на одном его выступлении, коих было очень много. Я не ходила из принципа, а в тот раз меня просто взяли за шиворот и отволокли. Я не могла не признать, что играет он шикарно. Его друзья о нем отзывались, словно он второй Курт Кобейн. Я хмыкала и завидовала, что они могут слушать его игру, приходя запросто к нему в гости. Я любила живую музыку и ненавидела его - не за то, что не умею я. А за то, что умеет он.

Он учился в моей школе и умел пропадать и появляться. Однажды я десять минут прождала у поворота, за который он зашел. У единственного входа в глухой коридор. Я ничуть не удивилась, когда он прошел по лестнице мимо меня. Нимало не озаботясь тем, что должен быть в коридоре или хотя бы сперва выйти из него.

Он писал стихи - и целая папка у меня была набита этими распечатками, затертыми до дыр. Я перечитывала их снова и снова, и училась у него - с непреходящим восторгом глотая выученные наизусть строки и подчеркивая в колонках слов те места, где "и я написала бы лучше". Зависть? Да. Она, и в первую очередь она спихнула меня с шаткого мостка, на который я взгромоздилась в 15 лет, после годового марания бумаги, - обратно в бездну рифмоплетства. И я парила в пустоте 3 года, только недавно умудрившись усесться на тучку. Два-три стихотворения в год. Я почти счастлива.

Он беспечно разгуливал по аллеям парка, и я натыкалась на него постоянно: в маленьком городке это несложно, особенно если живешь на одной улице, но я как могла избегала этого. В туманные осенние дни я любила иногда идти следом и наблюдать, как он привычно пропадает в густом белом воздухе - словно перешагивает просто в другую точку бытия. Я не стремилась его догнать или увидеть, куда он шел. Меня интересовал процесс.

Я ни в какую не хотела знакомиться с ним. В то время, как моя единственная подруга мило щебетала о чем-то, глядя в его глаза, я подпирала стенку, и только нелепое чувство дружбы не давало мне уйти. Мне говорили: давай, что тут такого? Но я не хотела, чтобы он знал мое имя или слышал мой голос.

Я знала о нем многое. Он, полагаю, и не знал, что я существую. Меня это как нельзя более устраивало. Я следила за его жизнью искоса, вполглаза, с кривой усмешкой. Мне было все равно, с кем он, где и как - я хотела лишь, чтобы он жил, ведь такую отличную ненависть найти трудно. Это как найти лучшего друга или лучшего врага. Тоже очень сложно.

Я не переносила его присутствия. Я могла почувствовать его след, если он был свежее суток. Меня била крупная дрожь, если он находился ближе пяти метров, в голове распевали раковины островных племен, а сердце стучалось изнутри, прося открыть окошко в грудной клетке, чтобы оно тоже выглянуло в мир. Все это так легко перепутать с влюбленностью, но это чушь и поверхностное суждение. Равно как и перепутать с завистью к кому-то лучшему, чем ты.
Я просто ненавидела.

С год назад мне довелось встретить его в автобусе, более того - простоять рядом с ним в течение полутора часов. Я чуть не потеряла сознание, но после обнаружила, что ненависть рассыпалась песком. Я в ней более не нуждалась. Это было даже немного грустно - той же светлой грустью, которая возникает, когда смотришь на кружащие в воздухе золотые листья и ощущаешь: время ушло, унося в торбе что-то. Еще один кусочек тебя.

А сейчас я слушаю музыку его группы и думаю: как хорошо, что это было. Некая часть взгляда на жизнь, несколько крошек от розовых очков, порция цинизма и умения смотреть вглубь - я не получила бы этого без него. Врагов надо прощать. А здесь прощать нечего и не за что. Благодарить? Тоже нет. Тут - лишь улыбнуться, разглядывая фотографии чужой жизни, которая когда-то пробежала несколько шагов параллельно твоей. И - закрыть глаза, слушая отличную музыку. Очень похожую на него.

На мою ненависть.
 

В колонках играет - Lacrimosa - Versiegelt glanzumstroemt

 

Что значит "запасть в душу"? В чем причина этого? Как это выражается? Где вообще она находится - душа?

И как может "запасть в душу" рыжеволосая эгоистка, неплохо играющая в бильярд?..

И может ли?

 

На ресницах, еще недосмотрены, сны.
Колотушка часов начинает лениться.
Все окурки - длинны, все бутылки полны,
Хоть порой даже врач посоветовал б спиться.

Ночь шуршит за окном паутиной ветвей,
А в висках плещут волнами старые строки,
Так внезапно вписавшиеся, хоть убей,
В очень странный узор на пустынной дороге.

Мимо, помнится, плыли неспешно дома,
И фонарь любопытно вытягивал шею.
Шорох шин - белый шум. Способ жизни - "сова",
Потому что иначе уже не сумеет,

Потому что теперь - знает ночи на вкус,
Помнит теплую ткань, рукава-капюшоны.
Это очень банально - сказать "я вернусь".
Это словно тридцатый судоку решенный:

Цифры пляшут в глазах, никакой новизны.
Лучше - рамки сломать, называть себя дрянью...
Впрочем - ладно. Поплачет немного - и в сны.
А под утро горчащего кофе заварим.

Будут кружки дымиться на разных столах
В разных точках на карте, как две потеряшки...
Только вот все равно воздух сдобой пропах,
А парок слишком густ для единственной чашки.

Настроение сейчас - снова кричит ночная птица

Простая истина: от прошлого не убежишь.

Наивно считать, что это не так. Прошлое всегда рядом с тобой - о нет, не в тебе, а именно рядом. Оно волочится за тобой лохмотьями плаща, оно прилипает к твоим подошвам, прячется в твоей тени… А однажды ночью, когда задуты все свечи, оно неслышно заползает на твою подушку и сворачивается клубочком. Но не для сна - по крайней мере, не для твоего точно.

Оно припомнит тебе все, хотя нет – не все. Если делить на черное и белое, то прошлое вытащит на тьму ночную черное. Если делить по цветам радуги…все равно черное. Прошлое очень любит черный цвет и вообще монохромную гамму. Она компактнее.

Голосок еженощно будет пожухшими листьями шелестеть над твоим ухом, вспоминая мелочи и незначительные, казалось бы, происшествия. Незначительные для тебя – и, как убедительно будет доказывать голосок, фатальные для дальнейших событий, а особливо – для судеб, параллельных твоей. О, тут голосок окрепнет и начнет с особым злорадством перечислять все твои ошибки, просчеты, предательства, все увертки и ухмылки, умолчания и умствования. Непременно приплетет сюда грубость, лень, зависть и остальные смертные и не очень грехи. И в доказательство – как фокусник из шляпы – ловко будет извлекать и услужливо подсовывать тебе под нос картинки. Причем чаще всего те, которые ты бы и век не видал.

Бывает по-другому. Прошлое не ходит за тобой по пятам. Оно затаивается на время. И когда ты почти уверил себя, что наконец-то от него отвязался, хлоп! – маска маячит на уровне твоих глаз. Жалобный взгляд бывшей любви, напускное равнодушие потерянной давно – или принесенной в жертву выгоде – дружбы, обида растоптанного доверия… Чужая личина, без зазрения совести стянутая и напяленная прошлым. Оно, оказывается, никуда не делось, просто сидело себе, привалившись спиной к холодной стене, в какой-нибудь подворотне, и терпеливо ждало, когда неисповедимые пути господни заведут тебя прямо к нему в гости. Прошлое в своей подворотне практически всесильно. Встанет, лениво щелкнет пальцами – и позади тебя воздвигнется каменная кладка. Некуда бежать. Изволь принять навязанный тебе бой на воспоминаниях.

А бывает бродячая разновидность. Самая опасная, она исчезает из поля твоего зрения надолго. Ведет самостоятельную жизнь. Всем своим видом демонстрирует, что не нуждается в тебе абсолютно. Ты теряешь бдительность, расслабляешься.… И однажды вечером, возвращаясь по темной аллее домой, ловишь спиной острый, тоскливый и – о ужас! – до мурашек знакомый взгляд. Его взгляд. Или мобильный телефон вдруг, как оскорбление, выплевывает смс с давно забытого номера. Или… Арсенал бродячего прошлого огромен. Его цель – натянуть нервы хозяина до состояния струны. И, надо сказать, оно с задачей успешно справляется. Сотри смс, пустись бегом до родного подъезда, закутайся с головой в одеяло – и успокоишься. Но в чулане сознания на дальней пыльной полке поселится отменный булыжник, с внушающим уважение весом и влажно поблескивающими боками. Рано или поздно – камню ведь некуда спешить – полка под ним прогнется. Треснет. И однажды с грохотом обрушится, подняв тучи пыли и придавив парочку неповинных тараканов.

Прошлое нельзя убить. Нельзя перекроить. С ним нельзя договориться, убедить его или запугать. Остается только одно, безумно сложное решение – не допустить превращения безобидной зверушки в монстра. Это дано немногим, ибо человеку свойственно ошибаться. Поэтому у каждого есть своя свита теней, неспешно шествующая за хозяином. Даже не пробуй от них избавиться. Они еще на твоей могиле всплакнут.

В колонках играет - Tori Amos - Crucify
На самом деле это глупо. Слушать других, подгонять свои поступки к общепринятому коду поведения. Глупо и неуютно, ведь твои мерки совсем-совсем не совпадают с их.

Ты делаешь это. Снова и снова. В надежде, что так будет проще жить.

Ты бьешься головой в крестик, нацарапанный на стене уже специально для этой цели. Ты вспоминаешь все нецензурные слова, какие знаешь, но все равно не можешь избавиться от мерзкого горького привкуса во рту. Да, таково на вкус разочарование в себе. Дрянь.

Кокаинистая дрянь. Раз попробовав, уже не сможешь реабилитироваться, снова себя уважать, любить. Начинаешь клеить на себя стикеры-ярлыки, заимствуя их из сухой и плесневой морали общества.
Ты так хочешь жить. И тебе удается - существовать.

А ты уверен, что найдешь покой
В закатах угасающего года,
Вернешься из крестового похода,
Земля не разойдется под ногой?