Задумайтесь, ведь это действительно так было в детстве – летним каникулам, казалось, не было конца, и ждать новогодних праздников приходилось вечно. Так почему же с годами время как будто набирает ход: недели, а то и месяцы пролетают незаметно, и времена года меняются с такой головокружительной скоростью?

Не является же такое очевидное ускорение времени результатом навалившихся на нас в нашей взрослой жизни обязанностей и забот? Впрочем, на самом деле, исследования показывают, что ощущаемое время действительно движется быстрее для взрослых, наполняя нашу жизнь хлопотами и суетой.

Есть несколько теорий, которые пытаются объяснить, почему наше ощущение времени ускоряется, по мере того как мы становимся старше.

Одна из них указывает на постепенное изменение наших внутренних биологических часов. Замедление обменных процессов в нашем организме, по мере того как мы становимся старше, соответствует замедлению нашего пульса и дыхания. Биологические кардиостимуляторы у детей пульсируют быстрее, а это означает, что их биологические показатели (сердцебиение, дыхание) выше в установленный период времени, поэтому по ощущениям и время длится дольше.

Другая теория предполагает, что течение времени, которое мы ощущаем, связано с количеством новой информации, которую мы воспринимаем. С возникновением большого количества новых раздражителей нашему мозгу требуется больше времени, чтобы обработать информацию — таким образом, этот период времени ощущается дольше. Этим можно было бы объяснить и «медленное восприятие действительности», которое, как часто сообщается, имеет место за секунды до аварии. Столкнуться с непривычными обстоятельствами означает получить лавину новой информации, которую надо обработать.

На самом деле, может такое быть, что, сталкиваясь с новыми ситуациями, наш мозг запечатлевает более подробные воспоминания, так что это наше воспоминание о событии проявляется медленнее, а не само событие. То, что это соответствует действительности, было продемонстрировано в ходе эксперимента с людьми, испытывающими свободное падение.

Но как все это объясняет постоянное сокращение ощущаемого времени по мере того как мы стареем? Теория гласит, что чем старше мы становимся, тем привычнее становится наше окружение. Мы не замечаем деталей окружающей нас обстановки дома и на работе. Для детей же мир — это часто незнакомое место, где много новых впечатлений, которые можно получить. Это означает, что дети должны задействовать значительно больше интеллектуальной мощи для преобразования своих умственных представлений о внешнем мире. Эта теория предполагает, что таким образом время идет медленнее для детей, чем для взрослых, застрявших в рутине обыденной жизни.

Таким образом, чем привычнее для нас становится ежедневная жизнь, тем быстрее, как нам кажется, пробегает время, а, как правило, привычка и формируется с возрастом.

Было высказано предположение, что биохимический механизм, лежащий в основе этой теории, представляет собой ничто иное как высвобождение нейротрансмиттерного гормона при восприятии новых раздражителей, которые помогают нам научиться измерять время. После 20-ти и до старости, уровень этого гормона счастья падает, поэтому нам и

В 1944 году аспирант-генетик Колумбийского университета Эвелин Виткин совершила случайную ошибку. Во время своего первого эксперимента в лаборатории в Колд-Спринг-Харбор в Нью-Йорке она случайно облучила миллионы кишечных палочек смертельной дозой ультрафиолетового света. Вернувшись на следующий день, чтобы проверить образцы, она обнаружила, что все они мертвы. Кроме одного, в котором четыре бактериальных клетки выжили и продолжили рост. Каким-то образом эти клетки смогли справиться с ультрафиолетовым облучением. Для Виткин стало удачным совпадением и то, что все клетки этой культуры обзавелись именно той мутацией, которая помогла им выжить — настолько удачным, что она сомневалась, было ли это совпадением вообще.

На протяжении следующих двадцати лет Виткин пыталась понять, как и почему появились эти мутанты. Ее исследования привели к так называемому SOS-ответу, механизму восстановления ДНК, который используют бактерии, когда их геномы оказываются повреждены; во время этого восстановления десятки генов становятся активными, и скорость мутации повышается. Эти мутации чаще всего вредны, нежели полезны, но они позволяют адаптироваться, например, к ультрафиолетовому свету или антибиотикам.

С тех пор некоторых эволюционных биологов мучил вопрос: поддерживает ли природа такой порядок? Является ли всплеск мутаций лишь вторичным следствием процесса восстановления, по своей сути подверженного ошибкам? Или, как утверждают некоторые исследователи, увеличение скорости мутации — это эволюционная адаптация, которая помогает бактериям быстрее развиваться в стрессовых условиях?

Научная задача состоит не только в том, чтобы убедительно продемонстрировать, что суровая среда вызывает неслучайные мутации. А также в том, чтобы найти рабочий механизм, совместимый с остальной молекулярной биологией, который мог бы сделать удачные мутации более вероятными. Различные волны исследований бактерий и более сложных организмов пытались найти ответы на эти вопросы десятилетиями.

Последний и, возможно, лучший ответ — объясняющий некоторые виды мутаций, во всяком случае — появился из исследований дрожжей, как сообщалось в июне в PLOS Biology. Группа ученых во главе с Джонатаном Хаусли, специалистом по молекулярной биологии и генетике в Институте Бабрахама в Кембридже, предложила механизм, который вызывает больше мутаций генома дрожжей в тех регионах, в которых может стать наиболее адаптивным.

«Это совершенно новый способ, с помощью которого окружающая среда может влиять на геном и позволять адаптироваться при необходимости. Это один из самых направленных процессов, которые мы видели», говорит Филипп Гастингс, профессор молекулярной и человеческой генетики в Медицинском колледже Бейлора, не принимавший участия в экспериментах группы Хаусли. Другие ученые поддержали