Обычно НФ замечательно отражает свое время, взгляды, которые существуют в обществе на момент написания, тот технический прогресс и уровень представлений.
Станислав Лем высказал свою точку зрения на религию в одном из рассказов. ХХ век во всей красе.

- Я верую, - молвил отец Мемнар, - и, если вера моя не напрасна,
тот, в кого я верую, знает об этом и без моих деклараций. Разум
сооружает одну за другой различные модели Бога, каждую следующую
считая единственно верной, но это ошибка, поскольку моделирование -
это кодификация, а кодифицированная тайна - уже не тайна. Догматы
кажутся вечными лишь в начале пути в цивилизационную даль. Сперва
воображали себе Бога суровым Отцом, потом Пастырем-Селекционером,
затем Художником, влюбленным в Творение; а людям оставалось играть
соответственно роли послушных детишек, кротких овечек и, наконец,
бешено аплодирующих Господних клакеров. Но ребячеством было бы думать,
будто Творец творил для того, чтобы творение с утра до вечера
заискивало перед ним, чтобы его авансом обожали за то, что будет Там,
коли не по сердцу то, что делается Здесь, - словно он виртуоз, который
взамен за истовое бисирование молитв готовит вечное бисирование жития
после земного спектакля, словно свой лучший номер он приберег на
потом, когда опустится гробовой занавес. Эта театральная версия
теодицеи для нас - далекое прошлое.
Если Бог обладает всеведением, он знает обо мне все, и притом за
бесконечное время до того, как я явился из небытия. Он знает также,
как отнесется к моему страху или моему ожиданию, поскольку превосходно
осведомлен о своих собственных будущих решениях: иначе он не всеведущ.
И нет для него никакой разницы между мыслью пещерного человека и
разумом, который через миллиард лет создадут инженеры там, где ныне
лишь лава и пламя. Не знаю, с чего бы он стал придавать особую роль
внешней оправе верований и даже тому, любовь ты к нему питаешь или
ненависть. Мы не считаем его изготовителем, ожидающим одобрения от
изделия, поскольку история привела нас туда, где природная подлинность
мысли ничем не разнится от мысли, разожженной искусственно, а значит,
нет никакого различия между искусственным и естественным; эту границу
мы давно перешли. Не забудь, в нашей власти создавать какие угодно
личности и умы. Мы могли бы, к примеру, методами кристаллизации,
клонирования и сотней других творить существа, черпающие мистический
экстаз непосредственно из своего бытия, и в их восторгах, адресованных
потустороннему, материализовать в некотором роде устремленность
прежних молитв и обетов. Но такое тиражирование богомольцев кажется
нам смешным и бесцельным. Помни, что мы уже не калечимся в кровь о
преграды, о стены, которые из-за нашей врожденной телесной
ограниченности препятствуют нашим желаниям, - мы проломили их и вышли
на простор безграничной свободы творения. Даже ребенок может сегодня
воскресить умершего, вдохнуть дух в прах и лом, гасить и возжигать
светила, поскольку есть все необходимые технологии, а то, что не
каждый имеет к ним доступ, как ты понимаешь, не представляет интереса
для богословия.
Предел возможностей творения, заданный нам Писанием,
достигнут и, следовательно, упразднен. На смену кошмарам прежних
ограничений пришел кошмар полного их отсутствия. Так вот: мы не
думаем, будто Создатель скрывает свою любовь к нам под маской обеих
этих альтернативных мук и учит нас уму-разуму для того, чтобы тем
труднее было его разгадать; и не в том миссия Церкви, чтобы обе
трагедии - свободы и рабства - назвать векселями, выплату по которым
гарантирует Откровение и которые небесное казначейство учтет с
процентами. Представление о небесах как о щедром кассире и о пекле как
долговой яме для неплатежеспособных должников - недолгое заблуждение в
истории веры. Теодицея - не краснобайство адвокатов Господа Бога, а
вера - не слова утешения: мол, как-нибудь в конце концов обойдется.
Меняется Церковь, и меняется вера, ибо та и другая пребывают в
истории; нужно предвосхищать и грядущие перемены, и миссия моего
ордена именно такова.
Слова эти привели меня в немалое замешательство. Я спросил, каким
образом дуистическая теология согласует то, что происходит на планете
(кажется, ничего хорошего, хотя толком не знаю что, застряв в XXVI
веке), со Священным писанием (которого я тоже не знаю)?
Отец Мемнар ответил (между тем как настоятель хранил молчание):
- Вера абсолютно необходима и вместе с тем совершенно невозможна.
Невозможна в том смысле, что нельзя утвердиться в ней навечно, ибо нет
такого догмата, в котором мысль может укорениться с уверенностью, что
это уже навсегда. Двадцать пять столетий мы защищали Писание - при
помощи тактики гибкого отступления, все более окольной интерпретации
его буквы, но б конце концов проиграли. Нет у нас больше
бухгалтерского видения Трансценденции, Бог - уже не Тиран, не Пастырь,
не Художник, не Полицейский и не Главный Счетовод Бытия. Вера в Бога
должна отречься от всякой корысти хотя бы потому, что никакого
воздаяния за нее не будет. Окажись он в силах совершить нечто
противоречащее чувствам и логике, это было бы мрачным сюрпризом. Ведь
именно он - ибо кто же еще? - дал нам формы логического мышления,
кроме которых в сфере познания нет у нас ничего; так можем ли мы
полагать, будто обращение в веру требует отречения от логики разума? К
чему же было сперва наделять разумом, а после глумиться над ним,
подбрасывая ему противоречия, которые впоследствии он сам обнаружит?
Чтобы выглядеть потаинственнее да позагадочнее? Чтобы сначала
позволить нам сделать вывод, что Там ничего нет, а затем вдруг
вытащить рай, как шулер - карту из рукава? Мы так не думаем и потому
за свою веру не требуем от Бога никаких льгот, не предъявляем ему
никаких претензий - мы похоронили теодицею, основанную на принципе
торговой сделки и обмена услугами: я призвал тебя к жизни, а ты будешь
служить мне и восхвалять меня.
Но тогда, расспрашивал я еще настойчивей, что, собственно, вы,
монахи и богословы делаете? Каковы ваши отношения с Богом, коль скоро
вы отказались и от догматики, и от таинств, и от молитвы, если я верно
вас понимаю?
- Поскольку мы и впрямь не обладаем уже ничем, - отвечал генерал
прогнозитов, - мы обладаем всем. Прочти-ка, любезный пришелец,
следующие тома дихтонской истории, и ты поймешь, что это значит -
полная свобода тело- и душетворения, которую дали нам две биотические
революции. Я полагаю весьма вероятным, что в глубине души тебя смешит
увиденное у нас: существа, как и ты, из крови и плоти, получив над
собою полную власть, утратили веру - как раз потому, что могут ее
гасить и возжигать в себе, словно лампу. А от них переняли веру их
орудия, разумные потому лишь, что именно такие понадобились на одной
из стадий промышленного развития. Теперь мы уже не нужны, но верим
именно мы - всего только лом для тех, кто там, наверху. Они нас
терпят, потому что на нутрешках у них дела поважнее; однако нам
дозволено все, кроме веры.
- Очень странно, - заметил я. - Вам не позволено верить? Почему?
- Очень просто. Вера - единственное, чего нельзя отнять у
сознающего существа до тех пор, пока оно сознательно пребывает в вере.
Власти могли бы не только сокрушить нас, но и так переделать, чтобы
предпрограммированием лишить нас возможности верить; они не делают
этого, должно быть, из презрения к нам, а может, из равнодушия. Они
жаждут явного, открытого господства, и любое отступление от него сочли
бы своим умалением.Вот почему мы должны скрывать нашу веру. Ты
спрашивал о ее сути. Она, эта вера наша... как бы тебе объяснить...
совершенно нага и совершенно беззащитна. Мы не питаем никаких надежд,
ничего не требуем, ни о чем не просим, ни на что не рассчитываем,- мы
просто верим. Прошу, не задавай мне новых вопросов, но лучше подумай, что
означает такая вера. Если кто-то верит по таким-то причинам и поводам,
его вера уже не полностью суверенна; о том, что дважды два - четыре, я
знаю точно, и верить в это мне незачем. Но я ничего не знаю о том, что
есть Бог, и потому могу только верить. Что мне дает эта вера? Согласно
прежним понятиям - ничего. Это уже не утешительница, отвлекающая от
мыслей о небытии, и не Господня кокетка, повисшая на дверной ручке
райских врат, между страхом перед осуждением и надеждой на рай. Она не
умиротворяет разум, бьющийся о противоречия бытия, не обшивает ватой
его углы; говорю тебе: толку от нее никакого! Или иначе: она ничему не
служит. Нам не позволено даже утверждать, будто мы потому и уверовали,
что вера ведет к абсурду, ибо тот, кто так говорит, тем самым дает
понять, что способен надежно отличить абсурд от неабсурда и что сам он
по стороне абсурда потому, что по этой стороне Бог. Мы этого не
утверждаем. Нашу веру нельзя назвать ни молитвенной, ни
благодарственной, ни смиренной, ни дерзновенной: она попросту есть, и
больше о ней ничего сказать нельзя.
- Если вести речь о самой сути, то наши взгляды можно выразить
так, - сказал он. - Дьявол есть то, что меньше всего понятно нам в
Боге. Это не значит, будто мы самого Бога считаем смесью высшего и
низшего начал, добра и зла, любви и ненависти, созидательной мощи и
разрушительной страсти. Дьявол - это мысль, будто можно ограничить,
классифицировать, дистиллировать Бога, разделить его на фракции так,
чтобы он стал тем, и только тем, что мы готовы принять и от чего уже
не надо обороняться. Перед лицом истории обнаруживается сомнительность
этого взгляда, поскольку из него неизбежно следует, что иного знания,
кроме сатанинского, нет и что сатана расширяет владения повсеместно до
тех пор, пока целиком не поглотит все то, что добывает знания. Ибо
знание отменяет одну за другой нормы, именуемые заповедями Откровения.
Оно позволяет убивать, не убивая, и созидать, разрушая; оно упраздняет
особ, которых следует почитать, к примеру мать и отца, и сокрушает
догматы, предполагающие сверхъестественность непорочного зачатия и
бессмертие души.
А если это дьявольское искушение, то все, чего бы ты ни коснулся,
тоже дьявольское искушение, и даже нельзя сказать, что Дьявол поглотил
цивилизацию, но не Церковь, - ибо Церковь, пусть неохотно, дает
постепенно свое согласие на добывание знаний, и нет на этом пути
такого места, в котором ты мог бы сказать: "Досюда, а дальше уже
нельзя!" Ведь никому, как в Церкви, так и вне ее, не дано знать,
каковы будут завтрашние последствия познанного сегодня. Церковь может
время от времени давать оборонительные сражения, однако, пока она
защищает один фронт - ну хотя бы неприкосновенность зачатия, -
прогресс, не ввязываясь в лобовую схватку, обходным маневром
обессмысливает защиту старых позиций. Тысячу лет назад Церковь
защищала материнство, а знание упразднило понятие матери: сперва оно
разделило акт материнства надвое, потом вынесло его из тела вовне,
затем научилось синтезировать зародыш, так что три века спустя защита
утратила всякий смысл; а тогда уж Церкви пришлось дать согласие и на
дистанционное оплодотворение, и на зачатие в лаборатории, и на роды в
машине, и на духа в машине, и на машину, приобщенную таинств, и на
исчезновение различия между естественно сотворенным и искусственным
бытием. Захоти она стоять на своем, ей однажды пришлось бы признать,
что нет иного Бога, кроме Дьявола.
Чтобы спасти Бога, мы признали историчность Дьявола, то есть его
эволюцию как меняющуюся во времени проекцию тех черт, которые нас в
Творении ужасают и губят одновременно. Дьявол - это наивная мысль,
будто можно отличить Бога от Небога, как день от ночи. Бог есть Тайна,
а Дьявол - олицетворение обособившихся черт этой тайны. Для нас нет
надысторического Дьявола. Единственная вечная его черта, которую как
раз и принимали за личность, проистекает из свободы. Однако, внимая
мне, ты, гость и пришелец из дальних сторон, должен забыть о
категориях вашей мысли, сформировавшейся в ходе иной, не нашей
истории. Свобода означает для нас вовсе не то же самое, что для тебя.
Она означает падение всяких ограничений действия или исчезновение того
сопротивления, которое жизнь встречает на заре своего разумного бытия.
Именно это сопротивление лепит разум, поднимая его из пропасти
растительного прозябания. Поскольку, однако, сопротивление это
болезненно, историческому разуму мерещится в качестве идеала
совершенная свобода, и именно в эту сторону шагает цивилизация. Есть
шаг вытесывания каменных урн и шаг гашения солнц, и нет между ними
неодолимых преград.
Свобода, о которой я говорю, - не то скромное состояние, о
котором мечтают люди во времена, когда другие люди их мучают, ибо
тогда человек человеку решетка, стена, силки и пропасть. Свобода, о
которой я веду речь, лежит дальше, она начинается за этой зоной
подавления всеми каждого в обществе (зоной, которую можно миновать
невредимыми); вот тогда-то в поисках какого-нибудь сопротивления -
ведь человек человеку его уже не оказывает - его находят в мире и в
самих себе и в качестве противника выбирают себя и мир, чтобы
сразиться с обоими и обоих себе подчинить. Когда же удается и это,
разверзается бездна свободы: чем больше можно сделать всего, тем
меньше известно, что именно следует делать. Поначалу нас искушает
мудрость, но из кувшина воды в пустыне она становится кувшином воды
посреди озера, если усваивается она, как вода, и если можно наделить
ею железный лом и лягушачью икру.
Если, однако, в стремлении к мудрости видится что-то достойное,
то достойных аргументов в пользу бегства от мудрости нет, и никто не
заявит вслух о желании отупеть; а если бы даже у него и достало
смелости в этом признаться, то докуда, собственно, следует ему
отступить? Ведь естественной границы между разумом и неразумом больше
не существует - наука раздробила ее на кванты и растворила; и даже
дезертиру знания не уйти от свободы, ибо из всех воплощений он должен
выбрать то, которое ему по душе, а возможностей перед ним открывается
больше, чем звезд на небе. Чудовищно мудрый среди таких же, как он, он
становится карикатурой на мудрость, подобно тому как пчелиная царица
без улья - когда никому не нужна уже масса яичек, распирающая ее
брюшко, - становится карикатурой на матку.'
И начинается бегство из этого места, украдкой и в глубочайшем
стыде или внезапно и в величайшей панике. Там, где каждый может быть
лишь таким, каков есть, он "остается при своем" по необходимости. Там,
где каждый может быть иным, чем есть, он будет дробить свою судьбу,
перескакивая из бытия в бытие. Сверху такое общество выглядит словно
пчелиный рой на раскаленной плите. Издалека его муки кажутся фарсом -
уж больно смешны скачки от мудрости к отупению и употребление плодов
разума для игры на животе, как на барабане, беготни на ста ногах или
выстилания стен мозгом. Там, где можно продублировать любимое
существо, нет уже любимых существ, но есть лишь осмеяние любви, а там,
где можно быть кем угодно и питать какие угодно убеждения, каждый
становится никем, и нет никаких убеждений. Оттого-то наша история то и
дело идет ко дну и отталкивается от него, подпрыгивая, как паяц на
веревочке, и кажется чудовищно забавной.
Власти регламентируют свободу, но границы, которые они ей ставят,
не настоящие, и их штурмуют бунтовщики, потому что нельзя закрыть
совершенные однажды открытия. Называя Сатану воплощением свободы,
я хотел лишь сказать, что он есть та сторона Божьего дела, которая
ужасает нас больше всего; Сатана - это распутье возможностей, на
котором, достигнув цели, мы застыли, словно в параличе. По мысли
наивных философов, мир "должен" ограничивать нас, как смирительная
рубашка-безумца, а второй голос той же самой философии бытия говорит,
что узы "должны" содержаться в нас самих. Утверждающие это ищут границ
свободы, установленных либо во внешнем мире, либо в нас самих: они
хотят, чтобы мир пропускал нас не во всех направлениях или же чтобы
нас сдерживала наша собственная природа. Но Бог не провел границ ни
первого, ни второго рода. Мало того, он еще сгладил места, в которых
мы некогда ожидали найти эти границы, чтобы, переступая их, мы сами не
знали об этом.
Я спросил, не следует ли отсюда, что Бог дуизма ничем не
отличается от Дьявола, и заметил едва уловимое волнение собравшихся.
Историк молчал, а генерал ордена произнес:
- Дело обстоит так, как ты говоришь, но не так, как ты думаешь.
Говоря "Бог есть Дьявол", ты придаешь этим словам грозный смысл:
Творец низок. В таком случае сказанное тобою - неправда, но только в
твоих устах. Скажи то же самое я или кто-нибудь из здешней братии,
наши слова получили бы смысл совершенно иной. Они означали бы только,
что есть Божьи дары, которые можно принять без опаски, и дары, которые
нам не по силам. Они означали бы: "Господь нас абсолютно ни в чем не
ограничил, не ущемил и ничем не связал". Заметь, что мир,
приневоленный к одному лишь добру, был бы таким же храмом неволи, как
и мир, приневоленный к одному лишь злу. Согласен ли ты со мной,
Дагдор?
Историк, к которому обращался этот вопрос, согласился и заговорил
сам:
- Мне, как историографу верований, известны теогонии, согласно
которым Господь создал мир не вполне совершенный, однако движущийся -
прямо, зигзагами или по спирали - к совершенству; выходит, что Бог -
это очень большой ребенок, запускающий заводные игрушки в "правильном"
направлении ради собственного удовольствия. Мне известны также учения,
называющие совершенным то, что уже имеется налицо, а чтобы баланс
этого совершенства сошелся, вносят в расчет поправку, которая как раз
и называется дьяволом. Но модель бытия как игры в игрушечный паровозик
с вечной пружиной прогресса, который все успешнее тащит сотворенных
туда, где все лучше и лучше; и модель, изображающая мир как боксерский
матч между Светом и Мраком, танцующими на ринге перед Господом-рефери;
и модель мира, в котором необходимо чудесное вмешательство, или,
иначе, модель Творения как барахлящих часов и чуда как пинцета
Всевышнего, прикасающегося к звездным колесикам и шестеренкам, чтобы
подкрутить, что положено; а также модель мира как вкусного торта, в
котором попадаются рыбьи кости дьявольских искушений, - все это
картинки из букваря рода Разумных, то есть из книжицы, которую зрелый
возраст откладывает на полки детской - с меланхолией, но и с пожатием
плеч. Демонов нет, если демоном считать свободу; мир лишь один, и Бог
один, и вера одна, пришелец, а все остальное - молчание.
Я хотел спросить, как они представляют себе положительные
атрибуты Бога и мира, ведь пока что я слышал лишь, чем не является
Бог, а после лекции по эсхатологии свободы в голове у меня был сумбур
и сумятица - но пора было снова трогаться в путь: когда мы уже
покачивались на своих стальных скакунах, я, застигнутый неожиданной
мыслью, спросил отца Дарга, почему, собственно, его орден получил
название деструкцианцев?
- Это связано с темой нашей застольной беседы, - отвечал он. -
Название это, весьма давнего происхождения, означает приятие бытия
целиком, поскольку бытие целиком исходит от Бога - не только в той его
части, что является творчеством, но и в той, что кажется нам
противоположностью творчества. Это не значит, - поспешил он добавить,
- будто и сами мы за деструкцию; конечно, теперь никто не окрестил бы
орден таким именем, оно лишь указывает на известную теологическую
строптивость, напоминает о кризисах, уже пережитых Церковью.