ШАРЛЬ БОДЛЕР
XIV. Старый паяц
Повсюду расстилался, растекался, развлекался праздничный люд. Был один из тех дней, на которые загодя рассчитывают акробаты, фокусники, хозяева зверинцев и бродячие торговцы, надеясь вознаградить себя за трудные времена.
В такие дни мне кажется, что люди забывают все — и горести и труд; они как будто снова становятся детьми. Для младших это свободный день, когда школьный ужас позабыт на двадцать четыре часа; для старших — перемирие, заключенное со злыми силами, что правят в этой жизни, краткая передышка среди постоянных усилий и борьбы.
Даже светскому человеку или тому, кто занят духовной деятельностью, нелегко избежать воздействия этого народного ликования. Сами не желая того, они впитывают свою долю беззаботности. Что до меня, я никогда не упускаю случая, как истый парижанин, пройти вдоль вереницы балаганов, что красуются во всем блеске в эти праздничные дни.
Воистину не жалея сил, они соревновались между собой: визг, вой и рев стояли кругом. Здесь смешались крики, разноголосица труб, взрывы хлопушек. Паяцы и клоуны гримасничали, искривляя свои смуглые лица, выдубленные ветром, дождем и солнцем; с наглой самоуверенностью комедиантов они бросали в толпу остроты и шутки, увесистые и неуклюжие, словно у персонажей Мольера. Геркулесы, гордые своими непомерными мускулами, низколобые, с черепами, как у орангутангов, величественно расхаживали в своих трико, выстиранных накануне ради такого случая. Танцовщицы, прекрасные, словно феи или принцессы, прыгали и скакали под ярким огнем фонарей, что золотил их юбки, расшитые блестками.
Казалось, все вокруг пропитано светом, пылью, криками, радостью и суматохой; одни отдавали деньги, другие получали, и те и другие одинаково счастливые. Дети повисали на юбках матерей, чтобы выпросить себе какой-нибудь леденец, или взбирались на плечи отцов, чтобы получше увидеть фокусника, ослепительного, как бог. И повсюду распространялся, заглушая все остальные ароматы, запах жаркого, который был фимиамом этого празднества.
А в конце, в самом конце длинного ряда балаганов, я увидел, словно бы добровольно изгнавшего себя из всего этого великолепия, нищего акробата, — сгорбленного, бессильного, дряхлого, настоящую человеческую развалину, — который прислонился к одному из столбов своей лачуги, лачуги еще более жалкой, чем хижины самых отсталых дикарей; свечи по обеим сторонам, оплывшие и чадящие, слишком хорошо освещали ее убожество.
Повсюду — веселье, нажива, разгул; повсюду — уверенность в куске хлеба на завтрашний день; повсюду — бурное кипение жизни. Здесь — абсолютная нищета, наряженная, словно в довершение ужаса, в шутовские лохмотья; и такой контраст в гораздо большей мере был сотворен нуждой, нежели искусством. Он не смеялся, этот несчастный! Он не плакал, он не танцевал, не кричал, не жестикулировал; он не пел никаких песенок, ни веселых, ни печальных; он ни о чем не просил. Он был нем и недвижим. Он от всего отрекся, он капитулировал. Участь его была решена.
Но каким глубоким, незабываемым взглядом он обводил толпу и огни, двигавшиеся сплошным потоком, останавливаясь в нескольких шагах от его отталкивающей нищеты! Я почувствовал, как мое горло сжимает судорога, и мне показалось, что глаза мои застилаются теми непокорными слезами, которые все не хотят пролиться.
Что было делать? Что спрашивать с этого несчастного, какие фокусы, какие чудеса он мог бы показать в этой смрадной темноте, позади своей изодранной занавески? По правде говоря, я не осмелился; и пусть даже причина моего смущения покажется вам смехотворной, но я боялся оскорбить его. Наконец я разрешил себе, пройдя мимо, положить немного денег на подмостки, надеясь, что он обнаружит мое намерение только после того, как отхлынувший поток людей, привлеченных еще каким-нибудь несчастьем, увлечет меня подальше от него.
На пути домой, терзаемый все тем же видением, я пытался постичь свою внезапную скорбь, и я сказал себе: ты только что видел образ старого писателя, пережившего свое поколение, которое он прежде столь искусно развлекал; старого поэта, без друзей, без семьи и детей, раздавленного нищетой и всеобщей неблагодарностью, в чей балаган никто из этого забывчивого света уже не хочет больше заходить!
(перевод Т. Источниковой)
34.7.
Человека надежды лишить
На достойную жизнь если, станет
Словно шут он богатых смешить
Или мужества всё же достанет
Добровольно себя порешить?
Только кто ж на зло века восстанет,
Чтоб от голода не согрешить,
Умерев от него? Шансов ста нет,
Что не сыщется джайн. Сокрушить
Только джайн может миф: кот сметанит,
А голодный сосёт. Совершить
Над собой казнь коль сможет, настанет
Крах Содома. Детей петушить
Педофил, наконец, перестанет.
Я двадцать восемь дней провёл без пищи,
А нужно было только отсосать.
Ну что, жрецы, наевшие жопищи,
Кто свой язык теперь будет кусать?
Священники есть в церкви и попищи,
Се, будет на ком сало отвисать,
Тот не священник. Мяса не купи, щи
Вкусней чтоб были, станешь чудесать!
Сподобишься пророческих видений
И будешь укреплять тех, кто ослаб,
А завсегдатай мерзостных радений
Безносой смерти узрит лишь осклаб,
Курнёт если травы моей запретной,
Не той, что не вставляет, а конкретной.
34.8.
Ты через страх уйти из жизни
От голода не проходил,
Гей-активист? Кусает шизни
Жертву огромный крокодил...
Есть аргумент полосолжизни -
Голод. Себе кто бы вредил? -
Самим собою забожизни
Дух - он столп правды утвердил!
Див, говоря о гей-фашизни,
Оксюморон не съерундил.
Есть же проверка несбрешизни.
Див выстоял и победил:
Готов был смерть без устрашизни
Принять - и Богу угодил.
"Литература" - счёл я в детстве раннем
Первое слово. Вы взгляните, что
В буквах его. И это я, и то
Прошёл. Уж лучше карканьем мне вранним
Обкарканным быть лебедем подранним,
Чем тараканьи полчища... Их кто
Навёл на меня тьмы? От них зато
Я вынужден вставать был, сим пиранним
Насекам топ устроить чтобы. Я
Благодаря им как-то шевелился.
В депрессию иначе б провалился.
Вот для чего нужна секомь сия,
А то я всё вопросом задавался:
Зачем Творцом насек сей создавался?
Отчего это я такой злой
И терпеть не могу гомосеков? -
Потому что предсмертных насеков
Не забыл, быв древесной пилой
Перепиливаем со смолой -
Таков голод. Топор дровосеков,
Чтоб мочить голубых неспасеков,
Положи-ка поп на аналой!
Отчего это я так недобр
К секс-меньшинствам? А как мне к фашистам
Относиться? Травы всей отобр.
У них лозунг есть: "Смерть анашистам!"
На траве я жил несколько лет,
Получив от них волчий билет.
Я ел траву, чтоб выжить в голода.
От тяжких мук спасает ли беда?
И летом на всю зиму запасался
Травою, что зовётся "лебеда"
В казацкой песне. Ею и спасался.
Траву ел, чтобы голод не кусался.
И вот, вломились эти господа:
- Ты до сих пор зачем не прописался?
- Паспорта нет. - Ах, паспорта нет, да?
Квартиру не отдашь, то жди суда.
Мы дело доведём. (Не опасался
Тюрьмы я, там хоть люди и еда...)
- Взгляни на рот свой, мусор! Насосался
Ты спермы, погляжу я. Что, уссался?
ЛИТЕРАТУРА
Литератор умирал от голода
И от человеческого холода.
Долго литератор умирал.
Тело его было ещё молодо.
Литератор этот в рот не брал,
У себя в шкафу кофет не крал.
В детстве его тело его было голо? Да,
Детство затянулось, но не врал
Богу он, как чадья кокаколада.
Сорок раз отжался бы от пола да
Силы уже нет. Месяц не жрал
Литератор. Урна с тех пор солода
У его одра... Месяц не срал -
Ссал лишь, но запрета не попрал.
