Сейчас читаю роман Пелевина "Жизнь насекомых" и мне особенно понравилась одна глава:
 

 

Черный всадник
Максим прикрыл за собой калитку, поглядел вперед и окаменел. Из-за кустов шиповника к нему медленно шел хозяйский волкодав – задумчивый и тихий, с печальными красными глазами; изо рта у него свисало несколько блестящих, как бриллиантовые подвески, нитей слюны, из-за чего он слегка напоминал заколдованную принцессу. Волкодав с сомнением поглядел на Максимову красную пилотку с желтой кисточкой и жирной шариковой надписью «Viva Duce Mussolini» и уже открыл пасть, чтобы гавкнуть, но увидел высокие офицерские сапоги, которые Максим тщательно начистил утром, и несколько растерялся.

– Банзай! – крикнула простоволосая женщина в халате, появляясь из-за кустов вслед за собакой. – Банзай!

– Банзай! – радостно крикнул Максим в ответ, но то, что он принял за неожиданный и тем более прекрасный духовный резонанс, оказалось недоразумением – женщина не приветствовала его, как он решил в первый момент, а звала собаку.

Максим звучно кашлянул в кулак и подумал, что он всегда ошибается в людях, думая о них слишком хорошо.

– Я извиняюсь, – сказал он поставленным баритоном, – а Никита дома?

Хозяйка, не отвечая, потащила оглядывающуюся собаку назад. Максим деликатно постучал в окно, затянутое изнутри рулонной фольгой. В фольге приоткрылся маленький квадратик черноты, и в нем появился внимательный глаз с сильно расширенным зрачком. Потом квадратик закрылся и из-за расположенной у окна двери донесся скрежет отодвигаемой тумбочки. В щели появилось увитое редкой волнистой бородкой бледное лицо Никиты. Сначала Никита поглядел за Максима и, только убедившись, что никого и ничего больше за дверью нет, снял цепочку.

– Заходи, – сказал он.

Максим вошел. Пока Никита запирал дверь и придвигал к ней тумбочку, Максим огляделся. Никаких изменений в обстановке не произошло, только появился где-то подобранный Никитой стенд «Средства воздушной агрессии империализма», покрытый большими черно-белыми фотографиями самолетов, – он был прислонен к груде слежавшегося хлама, в котором Максиму удалось идентифицировать только несколько старых подрамников. Лежащий у стены матрас, на котором Никита спал, был накрыт несколькими одеялами, а поверх них была расстелена газета с целой горой плана, который Максим по темно-зеленому с рыжеватинкой цвету классифицировал как сильно пересушенную северо-западную чуйку урожая конца прошлой весны; куча выглядела солидной, примерно на два стакана и семь кораблей, и Максим ощутил простую и спокойную радость бытия, перешедшую затем в чувство уверенности не только в завтрашнем дне, но и как минимум в двух следующих неделях. Рядом с газетой лежали большая лупа, лист бумаги, на котором зеленели какие-то точки, и любимая Никитина книга «Звездные корабли», раскрытая посредине.

– У тебя папиросы есть? – спросил Никита.

Максим кивнул и вынул из кармана пачку «Казбека».

– Задуй тогда сам, – сказал Никита, взял лупу и склонился над листом.

Максим присел на корточки возле газеты и распечатал папиросы. Черный всадник на пачке тревожил его душу, и Максим, вынув несколько штук, спрятал пачку назад в карман. Взяв папиросу, он повернул ее набитой частью в сторону стенда и сильно дунул в мундштук. Табачная пробка вылетела из бумажного цилиндра и с силой ударила в один из черных самолетов – прочитав подпись, Максим понял, что попал в бомбардировщик «Б-52 Стратофортресс» с подвешенной ракетой «Хаунд Дог».

– Цель уничтожена, – прошептал он, зажал папиросу в губах, наклонился над кучей плана и стал засасывать его в гильзу.

Никита, признанный мастер пневмозабивки, смотрел на деятельность Максима мрачно и даже немного брезгливо, но никак ее не комментировал. Он был сторонником несколько другой техники, при которой в конце папиросы сохранялось немного табаку, – дело было не столько в том, что при такой методике план не попадал в рот, сколько в преемственности по отношению к поколению шестидесятников, которых Никита очень уважал, а Максим, как и все постмодернисты, не ставил ни во что, – поэтому, забивая косяк, он просто перекручивал папиросную бумагу у начала картонного мундштука, в результате чего получалась так называемая бестабачная пятка.

Задув три косяка, Максим протянул один Никите, вторым вооружился сам и чиркнул спичкой.

– Хороший, – сказал он, затянувшись два раза, – но все-таки не план Маршалла. Ближе к тайному плану мирового сионизма, а?

– Я бы не сказал, – отозвался Никита. – Скорее, ленинский план вооруженного восстания.

– А, – встрепенулся Максим, – вроде того, который он в Разливе выращивал и морячкам давал?

– Ну. Еще был план ГОЭЛРО.

– ГОЭЛРО? – переспросил Максим. – Который на прошлой неделе курили? Не очень мне понравился. От него потом желтые круги перед глазами.

– Еще там был ленинский кооперативный план, – бормотал Никита, – план индустриализации и план построения социализма в отдельно взятой стране.

– А где «там» – там, где ты брал, или у Ленина?

– Да, – сказал Никита.

– А шалаш, – догадался Максим, – так назывался, потому что весь из шалы был сделан!

– Но плана Маршалла там не было, – заключил Никита.

Планом Маршалла назывался один удивительный сорт с Дальнего Востока, который в прошлом году проходил на дальней периферии Никитиного мира, там, где уже начинались сложные уголовные расклады и за траву намного охотнее брали патроны для «макарова», чем деньги. Плана Маршалла перепало совсем немного, но он так запомнился, что каждую новую партию неизбежно сравнивали с ним.

Добив косяк, Никита взял лупу и склонился над листом бумаги, усеянным зелеными точками.

– Что это ты разглядываешь? – поинтересовался Максим.

– А это конопляные клопы, – сказал Никита.

– Какие конопляные клопы?

– Никогда не видел? – меланхолично спросил Никита. – Ну так посмотри.

Максим переместился поближе к листу бумаги. На нем лежали обломки сухой конопли примерно одного размера, миллиметра два-три длиной, состоявшие из черенка листа и коротенького отрезка ножки, – поэтому все они были одинаковой треугольной формы. Максим прикинул, сколько времени у Никиты должно было уйти, чтобы просеять целую гору травы, собирая эти кусочки, и с уважением посмотрел на приятеля.

– Так это ж шалашка, – сказал он, – какие это клопы?

– Я тоже так думал, – сказал Никита. – А ты в лупу посмотри.

Максим взял лупу и склонился над листом. Сначала он не заметил ничего необыкновенного в увеличившихся в несколько раз обломках листьев, но потом увидел на них странные симметричные полоски и внезапно узнал в этих полосках прижатые к брюшку лапки. И сразу же, как это бывает с ребусами, где нужно выделить осмысленный рисунок в хаотическом переплетении линий, произошла удивительная трансформация – весь лист, который только что был покрыт конопляным сором, оказался усеянным небольшими плоскими насекомыми буро-зеленого цвета с длинной продолговатой головкой (ее Максим принимал за обломок ножки листа), треугольным жестким тельцем (у клопов остались, видимо, рудиментарные крылья – можно было даже различить разделяющую их тоненькую линию) и лапками, которые были поджаты к телу и сливались с ним.

– Они дохлые, – спросил Максим, – или спят?

– Нет, – ответил Никита. – Это они притворяются. А если на них долго не смотреть, то они ползать начинают.

– Никогда бы не подумал, – пробормотал Максим. – Во, один шевелится. И давно ты их заметил?

– Вчера, – сказал Никита.

– Сам?

– Не, – сказал Никита. – Показали. Я тоже не знал.

– А много их в траве?

– Очень, – сказал Никита. – Считай, в каждом корабле штук двадцать. Это как минимум.

– А почему ж мы их раньше не замечали? – спросил Максим.

– Так они же очень хитрые. И планом прикидываются. Но зато такая примета есть – за день до того, как менты придут, клопы бегут с корабля – ну, короче, как крысы. Поэтому умные люди как делают – берут коробок травы, кладут его на шкаф, а сверху накрывают трехлитровой банкой. И если клопы выползают и забираются на стены банки, умные люди сразу собирают всю траву и везут на другой флэт.

– Так что, – сказал Максим, – выходит, они в каждом косяке есть?

– Практически да. Замечал – бывает, когда куришь, что-то трещит? И запах меняется?

– Так это же семена, – сказал Максим.

– Вот, – сказал Никита, – я тоже так думал раньше. А вчера специально косяк забил одними семенами – ничего подобного.

– Так что, это…

– Да, – сказал Никита. – Они.

Косяк в руке Максима щелкнул и выпустил тонкую и длинную струю дыма, словно в нем произошло извержение микроскопического вулкана. Максим испуганно поглядел на папиросу и перевел взгляд на Никиту.

– Во, – сказал Никита. – Понял?

– Так это ж на каждом косяке бывает раза по три, – побледнев, сказал Максим.

– О чем я и говорю.

Максим замолчал и задумался. Никита сел на пол и стал надевать кеды.

– Ты чего это? – спросил Максим.

– Стремак, – объяснил Никита. – Надо погулять пойти. У тебя часы есть?

– Нету.

– Тогда включи радио. Там объявят. В три часа надо на рынке быть.

Максим протянул руку к старому «ВЭФу» и щелкнул ручкой. Передавали новости.

– Выступая на сессии Организации Объединенных Наций, – заговорил ксилофонический женский голос, – король Иордании Хусейн отметил, что американский план ближневосточного урегулирования представляется ему малоэффективным. Он заявил, что у арабских народов имеется свой план, о котором необходимо шире информировать международную общественность. А теперь несколько слов о событиях внутри страны. Из Кузбасса сообщают – на Новокраматорском металлургическом комбинате задута седьмая домна с начала пятилетки. Поясним радиослушателям, что в ранее принятой терминологии одна домна составляет десять стаканов, или сто кораблей, или тысячу косяков. Таким образом, семь ты…

Никита нагнулся над приемником и выключил его.

– Не дождемся, – сказал он. – Лучше на улице спросим.

– Тысяча косяков, – мечтательно повторил Максим и выпучил глаза. – Эй, ты слышал, что сейчас передали?

– Да, – отозвался Никита. – А что?

– И тебя ничего не удивило?

– Нет.

– Ну ты даешь, – засмеялся Максим. – Совсем скурился чувак. Ты правда, что ли, ничего не заметил?

– А что я должен был заметить?

– Про пятилетку. Ведь пятилеток нет больше.

– Пятилеток нет, – сказал Никита. – Но пятилетний план остался. Его же на пять лет вперед сушили.

– А-а! – понял Максим.

– Пойдем быстрее, – сказал Никита, выглянув в окно, – пока во дворе пусто. Еще косяк возьмем?

– Не вопрос, – сказал Максим и сунул папиросу в карман.

Никита задержался у двери.

– Стой, – сказал он, с сомнением глядя на Максима, – так не пойдет.

– Чего не пойдет?

– Вид у тебя стремный, вот чего. Переверни пилотку.

Максим послушно снял пилотку и нацепил ее желтой кисточкой вперед. Никита остался доволен и открыл дверь.

На улице дул ветер и было прохладно. Недавно прошел дождь, но асфальт уже успел высохнуть. Максим с Никитой вышли на дорогу и двинулись в гору, по направлению к блестящим воротам, образованным трубой теплоцентрали, которая выгибалась над дорогой в форме буквы «П».

– Слушай, – сказал Никита, – туда не пойдем.

– А чего?

– Вон, видишь, – сказал Никита, указывая на арку. – Что это за «Пэ» такое?

Максим поглядел вперед.

– Брось, – сказал он, – это у тебя думка начинается. Идем.

Но после Никитиных слов проходить под буквой «П» было довольно страшно, и Максим с Никитой перелезли через трубу в нескольких метрах справа от арки, промочив штаны в сырой траве и вымазав ноги в грязи. Никита внимательно посмотрел Максиму на ноги.

– Чего это ты в сапогах ходишь? – спросил он. – Жарко ведь.

– В образ вхожу, – ответил Максим.

– В какой?

– Гаева. Мы «Вишневый сад» ставим.

– Ну и как, вошел?

– Почти. Только не все еще с кульминацией ясно. Я ее до конца пока не увидел.

– А что это? – спросил Никита.

– Ну, кульминация – это такая точка, которая высвечивает всю роль. Для Гаева, например, это то место, когда он говорит, что ему службу в банке нашли. В это время все вокруг стоят с тяпками в руках, а Гаев их медленно оглядывает и говорит: «Буду в банке». И тут ему сзади на голову надевают аквариум, и он роняет бамбуковый меч.

– Почему бамбуковый меч?

– Потому что он на бильярде играет, – пояснил Максим.

– А аквариум зачем? – спросил Никита.

– Ну как, – ответил Максим. – Постмодернизм. Де Кирико. Хочешь, сам приходи, посмотри.

– Не, не пойду, – сказал Никита. – У вас в подвале сургучом воняет. А постмодернизм я не люблю. Искусство советских вахтеров.

– Почему?

– А им на посту скучно было просто так сидеть. Вот они постмодернизм и придумали. Ты в само слово вслушайся.

– Никита, – сказал Максим, – не базарь. Сам, что ли, вахтером не работал?

Слева между холмами мелькнуло море, но дорога сразу же повернула вправо, и море исчезло. Впереди никого не было. Максим полез в карман, вынул оттуда косяк и закурил.

– Ну, работал, – сказал Никита, принимая дымящуюся папиросу, – только я чужого никогда не портил. А ты, даже когда в подвале этом еще не прижился, уже был паразит. Вот я тебя картину просил на три корабля обменять, помнишь?

– Какую? – фальшиво спросил Максим.

– А то не помнишь. «Смерть от подводного ружья в саду золотых масок», – ответил Никита. – А ты что сделал? Вырезал в центре треугольник и написал «хуй».

– Отец, – с холодным достоинством ответил Максим, – чего это ты пургу метешь, а? Мы ведь это проехали давно. Я тогда был художник-концептуалист, а это был хэппенинг.

Никита глубоко вдохнул дым и закашлялся.

– Говно ты, – сказал он, отдышавшись, – а не художник-концептуалист. Ты просто ничего больше делать не умеешь, кроме как треугольники вырезать и писать «хуй», вот всякие названия и придумываешь. И на «Вишневом саде» вы тоже треугольник вырезали и «хуй» написали, а никакой это не спектакль. И вообще, во всем этом постмодернизме ничего нет, кроме хуев и треугольников.

– Художника-концептуалиста я в себе давно убил, – примирительно сказал Максим.

– А я-то думаю, чего это у тебя изо рта так воняет?

Максим остановился и открыл было рот, но вспомнил, что хотел одолжить у Никиты плана, и сдержался. Никита всегда так себя вел, когда чувствовал, что у него скоро попросят травы.

– Ты, Никита, прямо как участковый стал, – мягко сказал Максим. – Тот тоже жизнь объяснял. Ты, говорил, Максим, на производство идти не хочешь, вот всякую ерунду и придумываешь.

– Правильно объяснял. Ты от этого участкового отличаешься только тем, что, когда он надевает сапоги, он не знает, что это эстетическое высказывание.

– А сам ты кто? – не выдержал Максим. – Может, скажешь, не постмодернист? Такое же говно, в точности.

Но Никита уже успокоился, и его глаза подернулись прежней вялой меланхолией.

– А эта картина хорошая была, – сказал Максим. – «Смерть от подводного ружья». Она у тебя какого периода? Астраханского?

– Нет, – ответил Никита. – Киргизского.

– Да я же помню, – сказал Максим. – Астраханского.

– Нет, – сказал Никита. – Астраханского – это «Пленные негуманоиды в штабе Киевского военного округа». У меня тогда был длинный киргизский период, потом короткий астраханский, а потом опять киргизский. Чего Горбачеву никогда не прощу, это что Среднюю Азию потеряли. Такую страну развалил.

– Думаешь, он хотел? – спросил Максим, стараясь увести беседу как можно дальше от опасной темы. – У него просто не было четкого плана действий.

Никита не поддержал разговора. Шоссе, по которому они шли, уводило все дальше от моря; вокруг были только голые холмы, и Максим подумал, что, если опять начнется дождь, спрятаться будет некуда. Он начал замерзать.

– Пошли обратно, что ли, – сказал он. – Эй, пяточку оставь!

Никита затянулся последний раз и отдал Максиму окурок.

– Зачем обратно, – сказал он, – сейчас повернем. Тут напрямик можно выйти.

От шоссе отходила узкая асфальтовая дорога. Вдоль нее стоял длинный деревянный забор, за которым возвышались недостроенный санаторий и пара подъемных кранов. Максим с тревогой подумал, что на дороге могут встретиться собаки, но, когда Никита свернул с шоссе, молча пошел следом. Вдруг в голову ему пришла неприятная мысль.

– Слушай, Никита, – сказал он, – а чего это мы про банку говорили?

– Это ты про «Вишневый сад» рассказывал.

– Нет, – сказал Максим, – раньше. Про конопляных клопов.

– А. Это коробок травы банкой накрывают и смотрят – если клопы выползут, значит, шухер.

Папироса в руке у Максима издала треск и выпустила длинную и тонкую струю дыма, похожую на ракетный выхлоп. Максим вздрогнул.

– Так, – сказал он, – а мы почему из дома вышли?

– Стремно стало, – сказал Никита. – Я подумал, а вдруг менты придут?

– Понятно, – сказал Максим и оглянулся. – А ну пошли быстрее.

Он стал таким бледным, что Никита, поглядев на него, испугался и прибавил шагу.

– Куда спешить? – спросил он.

– Ты что, не понял ничего? – сказал Максим. – Нас сейчас брать будут.

Тут дошло и до Никиты. Он прибавил шагу, оглянулся и увидел на шоссе тормозящий у развилки желтый милицейский джип с голубой полосой вдоль борта – к сожалению, эти цвета сейчас не имели к независимой Украине никакого отношения.

– Стой, – сказал Никита и поглядел на Максима безумными глазами, – мы так не уйдем. Они на машине.

– А что ты предлагаешь?

– Давай ляжем у обочины и притворимся мертвыми. Они тогда мимо проедут и сделают вид, что нас не видят. На фига им лишнее дело заводить?

– Совсем рехнулся, – сказал Максим. – Надо спрятаться.

– А где здесь спрячешься?

– На свалке, – сказал Максим.

Слева от дороги начиналась огромная свалка. Точнее, это была не совсем свалка, а загаженная до невозможности площадка, на которой устроили склад стройматериалов – плит разных размеров и формы, бетонных кубов и труб, но мусора на ней было гораздо больше. Максим оглянулся и увидел, что милицейский джип свернул с шоссе на дорогу, по которой они с Никитой только что прошли.

– Бегом, – прошептал Максим и кинулся в щель между двумя рядами плит. Никита побежал следом. Сзади послышалось урчание приближающегося мотора, а потом стихло.

– Из машины вышли! – взвизгнул Максим, поскользнулся на мокрой доске, упал, вскочил на ноги, завернул еще за одну кладку плит и нырнул в пустую бетонную трубу, лежавшую на сырых досках перед огромной горой пустых ящиков. Никита последовал за ним. Труба была диаметром почти в два метра, так что не надо было даже особенно пригибаться; Максим с Никитой пробежали ее всю и остановились, шумно дыша, у тупика, где стены смыкались резким конусом, в центре которого оставалось отверстие примерно с голову.

– Они нас видели? – спросил Никита.

– Тише! – прошептал Максим.

– Не услышат, – сказал Никита. – Тут просто акустика такая. Не теряй голову.

– Кто голову теряет? – сказал Максим. – Я? Это я, что ли, предложил мертвым притвориться, как эти клопы?

Никита ничего не сказал и поглядел на дыру выхода – она белела метрах в пятнадцати и казалась совсем небольшой. В трубе было сыро. Никита перевел взгляд на Максима. Когда тот задумывался, его лицо менялось, теряло обычное выражение вежливого достоинства и становилось похожим на протез – таких лиц было очень много на фотографиях из архива Министерства водного хозяйства СССР, часть которого случайно попала к Никите в результате сложных двойных и тройных плановых обменов.

– Полчасика подождем, – сказал Максим, – а потом можно будет вылезти посмотреть. Тебя как, тащит еще?

– Ага, – сказал Никита.

– Меня тоже. Крутой. Я у тебя займу два корабля?

Никита кивнул.

– Черт, – сказал Максим, зная по опыту, что после условного согласия Никиты надо как можно быстрее перевести разговор на другую тему, – пилотку потерял. Наверно, когда поскользнулся.

– Нет, – попался Никита. – Ты ее раньше снял. Посмотри в карманах.

Максим полез в карман и вынул оттуда пачку «Казбека».

– Я тут одну вещь осознал, – сказал он. – Что папиросы «Казбек» на самом деле никакой не «Казбек».

– Почему?

– А посмотри. Написано «Казбек», а что нарисовано?

– Гора Казбек.

– Так это задний план, – сказал Максим. – Можно сказать, фон. А на переднем плане что?

Никита поглядел на пачку так, словно первый раз в жизни ее видел.

– Действительно, – сказал он.

– Вот то-то и оно. Черный всадник. А ты когда-нибудь думал, что это за черный всадник на переднем плане?

– Завязывай, – сказал Никита. – Опять думка начнется.

Максим собрался было что-то сказать, но Никита поднял палец.

– Тихо, – прошептал он.

Снаружи послышались голоса и сразу смолкли. Несколько минут было тихо, а потом Максим услышал ритмичный стук, словно кто-то постукивал пальцами по столу. Звук приближался, и скоро стало ясно, что это удары конских копыт. Дробное перестукивание несколько раз облетело вокруг трубы и стихло.

– Слушай, – приподнимаясь, сказал Максим, – по-моему, это мы зря в панику ударились. Чего стрематься? У нас и плана с собой больше нет. Пошли отсюда?

– Пошли, – согласился Никита и тоже встал с пола.

И вдруг в трубу подул ветер. Сначала его еще можно было принять за обычный сильный сквозняк, но не успел Максим сделать несколько шагов, как ветер достиг такой силы, что сбил его с ног и потащил назад. Никита удержал равновесие и даже прошел еще несколько метров, сильно наклонясь вперед, но ветер усилился до того, что старые дощатые ящики, лежавшие перед круглой дырой выхода, стали срываться с места и катиться в трубу. От трех или четырех Никита увернулся, но ветер заставил его опуститься на четвереньки и ухватиться за выбоины в бетоне. Он оглянулся. Максим лежал в самом конце трубы, уже заваленный ящиками, и небольшая черная дырка над его головой страшно гудела, засасывая воздух. Максим закричал, но Никита ничего не разобрал, потому что воздушный поток относил все слова назад. Мимо пролетело еще несколько ящиков, а потом один из них ударил Никиту по рукам, он разжал пальцы и вместе с ящиками покатился в конец трубы. Ветер стал еще сильнее, и ящики уже не катились по трубе, а летели в ней, сталкиваясь и ломаясь о стены. Никита закрыл уши ладонями и зажмурился, чувствуя, как гул становится все громче и тонкие доски со всех сторон вдавливаются в его тело и трещат. Ветер стих так же внезапно, как начался.

– Эй, – крикнул Никита, – Максим! Ты живой?

– Живой, – ответил Максим. – А ты где?

– Тут, где же еще, – ответил Никита.

Спина Максима упиралась в крутой бетонный скос, а все остальное окружающее пространство было загромождено переломанными ящиками так плотно, что нельзя было даже пошевелиться. Судя по голосу, Никита был недалеко, метрах в трех-четырех за мешаниной из досок и оргалитовых листов, но виден он не был.

– Что это? – спросил Максим.

– А ты что, не понял? – переспросил Никита с некоторым, как показалось Максиму, злорадством. – Это нас в косяк забили.

– Кто? Менты?

– Откуда я знаю, – сказал Никита.

– Я, кажется, ногу сломал, – пожаловался Максим.

– Так тебе и надо, – сказал Никита. – Я сколько раз говорил: не верти пятки без табака. Но теперь уже, конечно, никакой разницы. Сейчас такое будет…

– А что будет?

– А ты, Максим, сам подумай.

Но думать уже не было нужды. Опять потянуло ветром, на этот раз он принес с собой густые клубы дыма, и Максим с Никитой надолго закашлялись. Максим почувствовал волну обжигающего жара и увидел в щелях между досками красные отблески пока далекого огня. Потом все вокруг опять заволокло дымом, и Максим зажмурился – держать глаза открытыми стало невозможно.

– Никита! – крикнул он.

Никита не отвечал.

«Так, – стал соображать Максим, – я в самом конце, а косяк – это затяжек восемь. Две уже было. Значит…»

На Максима обрушилась новая волна жара, и он почувствовал, что задыхается. По его рукам и лицу потек горячий деготь.

– Никита! – опять позвал он и попытался приоткрыть глаза. Сквозь дым сверкнуло багровое сияние, уже близкое, и там, где раньше звучал Никитин голос, раздался оглушительный треск. Максим с трудом отвернул голову от дыры, в которую стягивался весь дым, и попытался вдохнуть немного воздуха. Это удалось.

«А если короткий косяк, – с ужасом подумал он, – то ведь и за пять тяг можно… Господи! Если ты меня слышишь!»

Максим попытался перекреститься, но руки были намертво зажаты наваленными вокруг ящиками.

– Господи! Да за что это мне? – прошептал он.

– Неужели ты думаешь, – послышался громовой и одновременно задушевный голос из отверстия, в которое стягивался дым, – что я хочу тебе зла?

– Нет, – закричал Максим, вжимаясь в бетон от подступившего жара, – не считаю! Господи, прости!

– За тобой нет никакой вины, – прогремел голос. – Думай о другом.