Мертвым мы безразличны.
Да, они тянутся к нам
Из могилы (клянусь, это правда),
Но сердца их не с нами.
Они просто смотрят на нас,
Равнодушно и холодно.
Стэн Райс
"Их участие”

Закрой ей лицо;
Мои глаза ослепли от слез;
Она умерла молодой.
Джон Уэбстер
Глава 6

ТАЛАМАСКА


Исследователи паранормальных явлений. Мы бдим. И мы всегда рядом.
Лондон, Амстердам, Рим

Джесс стонала во сне. Это была изящного сложения тридцатипятилетняя женщина с длинными, вьющимися рыжими волосами. Она буквально утонула в бесформенном пуховом матрасе, лежащем на деревянной кровати, которая была подвешена к потолку на четырех ржавых цепях.
Где-то в большом разбросанном доме пробили часы. Ей пора вставать. До концерта Вампира Лестата осталось два часа. Но она не может оставить сейчас близнецов.
Сон был раздражающе нечетким, как и все сны о близнецах, но те события, которые развивались в нем столь стремительно, были для нее новыми. Однако она догадалась, что близнецы вновь оказались в царстве пустыни и окружившая их толпа настроена враждебно. А сами близнецы очень изменились и побледнели. Возможно, исходящее от них фосфоресцирующее свечение всего лишь иллюзия, но казалось, что они сияют в полутьме и двигаются так плавно, как будто исполняют некий ритмический танец. Они стояли обнявшись, в то время как со всех сторон в них тыкали факелами. Но что это? С ними что-то случилось, что-то очень плохое... Одна из них теперь слепая.
Ее веки плотно сжаты, нежная кожа вокруг впалых глазниц сморщилась. Ну конечно, ей выкололи глаза. А почему вторая сестра издает такие ужасные звуки?
- Успокойся, не нужно больше сопротивляться, - сказала, слепая. Она произнесла эти слова на древнем языке, но в снах он всегда был понятен.
Но из груди второй сестры вырвался в ответ лишь жуткий гортанный стон. Она не могла говорить! Они отрезали ей язык!
"Не могу больше видеть все это, хочу проснуться!”
Но, расталкивая в стороны толпу, к ним уже пробивались солдаты, вот-вот должно было произойти нечто ужасное. Близнецы неожиданно замерли. Солдаты схватили их и оттащили друг от друга.
"Не разлучайте их! Разве вы не понимаете, что это для них значит? Уберите факелы. Не поджигайте их! Не сжигайте их рыжие волосы”.
Протягивая руки к сестре, слепая отчаянно звала ее по имени:
- Мекаре!
А Мекаре, немая, не имея возможности ответить, ревела, как раненый зверь.
Толпа расступалась, освобождая дорогу двум огромным тяжелым катафалкам, на которых стояли большие каменные гробы. На крышках грубо сделанных саркофагов были тем не менее наспех выбиты изображения человеческих лиц и тел.
"За что же близнецов собираются положить в гробы? Я не вынесу этого зрелища!”
Катафалки останавливаются, близнецов тащат к гробам, грубые каменные крышки открываются.
"Не надо!”
Слепая борется с ними, как будто видит все происходящее, но они все-таки побеждают, подхватывают ее и кладут в каменный ящик. Мекаре в немом ужасе смотрит на сестру, а тем временем и ее волокут ко второму катафалку.
"Не опускайте крышку, иначе вместо Мекаре закричу я! Я буду кричать за обеих...”
Джесс резко села с открытыми глазами. Она кричала.
Она до сих пор ощущала эхо своих криков, но в доме она одна, и никто другой слышать их не мог. Потом все стихло, и в наступившей тишине лишь слабо поскрипывала кровать, покачиваясь на цепях. В густом лесу за окнами пели птицы; удивительно, но она почему-то была уверена, что часы уже пробили шесть.
Сон быстро рассеивался. Она отчаянно пыталась удержать его, разглядеть детали, которые всегда ускользали: во что были одеты эти неизвестные ей люди, какое оружие держали в руках солдаты, лица близнецов... Но все исчезло. Остался только осадок в душе да отчетливое представление о том, что произошло, - и еще уверенность, что Вампир Лестат каким-то образом связан с этими снами.
Еще не проснувшись окончательно, она взглянула на наручные часы. Времени нет. К моменту выхода Вампира Лестата она должна быть в зале, ей нужно стоять у самой сцены.
И все же она колебалась и продолжала сидеть, задумчиво глядя на белые розы на столике рядом с кроватью. За ними в открытом окне она видела южное небо, окрашенное слабым оранжевым светом. Она взяла записку, лежавшую рядом с цветами, и перечитала ее еще раз.

"Дорогая моя!
Я только что получила твое письмо, так как нахожусь далеко от дома и прошло немало времени, пока оно наконец дошло до меня. Я понимаю твое увлечение этим созданием, Вампиром Лестатом. Его песни звучат даже в Рио. Я уже прочла присланные тобой книги. И мне известно о твоих исследованиях этого создания, проведенных для Таламаски. Что касается твоих снов о близнецах, то мы должны обсудить это вместе. Они чрезвычайно важны. Ибо подобные сны видят и другие. Но умоляю тебя - нет, я приказываю тебе: не ходи на концерт. До моего приезда ты должна оставаться на территории Сономы. Я выезжаю из Бразилии при первой же возможности.
Дождись меня.
С любовью,
Твоя тетя Маарет”.

- Маарет, прости меня, - прошептала она.
Но о том, чтобы не поехать туда, даже и помыслить невозможно. И если кто-то в мире способен ее понять, так только Маарет.
Руководители Таламаски, где она проработала двенадцать долгих лет, никогда не простят ей неподчинение их приказам. Но Маарет известно, почему она так поступает. Причиной тому сама Маарет. Маарет обязательно простит ее.
У нее кружилась голова. Кошмар по-прежнему не отпускал ее. Обстановка комнаты скрывалась в полумраке, но неожиданно сумерки сменились таким ярким светом, что его отражали даже поросшие лесом холмы. Розы тоже слегка светились, как белая кожа близнецов в снах.
Белые розы... Она попыталась вспомнить, что именно слышала о белых розах. Белые розы посылают на похороны. Но нет, Маарет, конечно, имела в виду совсем не это.
Джесс взяла обеими руками один из бутонов, и лепестки мгновенно раскрылись. Какая прелесть! Она прижала его к губам, и к ней вдруг вернулось слабое, но сияющее воспоминание о давно прошедшем лете: этот же дом, освещаемая свечами комната и Маарет, лежащая на ковре из лепестков роз; их было так много - белых, желтых, розовых, и она собирала их в ладони и прижимала к лицу и к шее.
Видела ли это Джесс на самом деле? Множество лепестков роз, запутавшихся в длинных рыжих волосах Маарет. Волосы - такие же, как у Джесс. И как у близнецов из сна - густые, вьющиеся, отливающие золотом.
Это лишь один из сотни фрагментов воспоминаний, которые ей впоследствии так и не удалось сложить воедино. Но какие из событий того восхитительного, безвозвратно ушедшего лета она помнит сейчас или не помнит, теперь уже не имеет значения. Ее ждет Вампир Лестат: даже если она не получит ответ, развязка все равно наступит, и нельзя утверждать с уверенностью, что ею не станет смерть.
Она встала и оделась. Потертая курка вместе с расстегнутой у горла мужской рубашкой и джинсами в последнее время словно превратились в ее вторую кожу. Она натянула потрепанные кожаные ботинки. Быстро прошлась по волосам расческой.
Теперь пора оставить пустой дом, в который она вторглась сегодня утром. Тяжело уходить. Но еще тяжелее было решиться прийти сюда.

***


Она дошла до конца просеки, когда еще только начало светать, и была потрясена, обнаружив, что за прошедшие пятнадцать лет здесь практически ничего не изменилось: беспорядочно выстроенное здание прилепилось к самому подножию горы, крыша и крыльцо с колоннами по-прежнему увиты голубоватыми лозами вьюнка пурпурного. Наверху, в наполовину скрытых поросшими травой склонами крошечных потайных оконцах отражался свет раннего утра.
Поднимаясь по ступенькам парадного входа с зажатым в руке старым ключом, она чувствовала себя шпионкой. Судя по всему, здесь уже много месяцев никто не появлялся. Везде только пыль и листья.
Однако в хрустальной вазе ее ждали розы, а к двери были приколоты записка и конверт с ключом.
Несмотря на усталость после ночи, проведенной за рулем машины, она много часов бродила по знакомым местам, словно исследуя их заново. Ей необходимо было пройтись по длинным полутемным галереям, по подавляющим своей величиной комнатам. Дом с его громадными балками, поддерживающими потолки из нестроганых досок, и тянущимися вверх от круглых каменных очагов заржавевшими, покрытыми сажей трубами более чем когда-либо походил на неотделанный дворец.
Даже мебель здесь была массивной - каменные столы, кресла и диваны из неполированного дерева с грудами мягких подушек, книжные полки и ниши в некрашеных кирпичных стенах.
Этот дом отличался каким-то грубоватым средневековым величием. На фоне окон, напоминающих бойницы, и каменных полов вполне органично выглядели образчики искусства племени майя, чаши этрусков и хеттские статуэтки. Дом стоял словно крепость и дарил ощущение безопасности.
Лишь творения Маарет сверкали яркими цветами, как будто заимствовали их у деревьев и неба. Память ни в малейшей степени не преувеличила их красоту. Повсюду лежали толстые, мягкие вязаные шерстяные коврики с разнообразными узорами из полевых цветов и травы, и создавалась впечатление, что под ногами у вас вовсе не коврики, а сама земля. Бесчисленное множество стеганых подушек украшали нашитые на них любопытные фигурки и странные символы. И наконец, стены были сплошь покрыты гигантскими матерчатыми коврами - своего рода современными гобеленами, на которых по-детски безыскусно были запечатлены поля и ручьи, леса и горы; солнце и луна, соседствующие друг с другом в небе, восхитительной прелести облака и даже падающие струи дождя. Мириады мельчайших лоскутков ткани, нашитые с поразительной аккуратностью, чтобы во всех подробностях воссоздать детали падающей каскадом воды или плавно опускающегося на землю листа, обладали жизненной силой примитивной живописи.
Увидев все это вновь, Джесс чуть не умерла от восторга.

***


К полудню, голодная, с кружащейся после бессонной ночи головой, она наконец осмелилась поднять засов двери, которая вела в тайные помещения без окон, расположенные внутри самой горы. Затаив дыхание, она пошла по каменному коридору. Когда она обнаружила, что библиотека не заперта, и зажгла лампу, сердце у нее бешено застучало.
Господи, пятнадцать лет назад она провела здесь самое счастливое время своей жизни. Все ее удивительные приключения, погоня за призраками по заданию Тала-маски - ничто в сравнении с теми волшебными, незабываемыми днями.
Вместе с Маарет они сидели здесь, в библиотеке, у пылающего огня. Ее приводили в восторг бесчисленные тома удивительной и восхитительной семейной истории. Родословное древо “Великого Семейства”, как неизменно называла его Маарет, - “нить, которая ведет нас по лабиринту, именуемому жизнью”. С какой любовью она доставала для Джесс эти книги, отпирала шкатулки, заполненные древними пергаментными свитками.
В то лето Джесс не смогла до конца постичь все значение того, что ей посчастливилось увидеть. Постепенно она запуталась и утратила ощущение реальности происходящего, словно папирусы, усеянные неведомыми ей письменами, возникли из мира грез. К тому времени Джесс была уже опытным археологом, работала на раскопках в Египте и Иерихоне. И тем не менее она не могла расшифровать эти таинственные иероглифы. Господи, сколько же им лет?
Много лет она пыталась вспомнить и другие документы, которые тогда видела. Наверное, однажды утром она зашла в библиотеку и обнаружила, что дверь в заднюю комнату открыта.
Мимо нескольких неосвещенных комнат она прошла по длинному коридору и наконец нащупала выключатель. Она увидела огромную кладовую: великое множество глиняных табличек, покрытых крохотными рисунками! Стоит ли сомневаться, что она подержала их в руках.
Но произошло и нечто еще, нечто такое, о чем ей никогда не хотелось вспоминать. Кажется, там был другой проход? Она была уверена в том, что где-то существовала винтовая железная лестница, уходившая в глубину, и что по ней она спустилась в комнаты нижнего яруса с гладкими земляными стенами. В старинные фарфоровые патроны были ввинчены маленькие лампочки. Дернув за цепочки, она зажгла их.
Конечно, именно так она и сделала. И конечно, она открывала тяжелую дверь из красного дерева...
В последующие годы воспоминания возвращались к ней лишь краткими вспышками: просторная комната с низким потолком, дубовые стулья, стол и скамьи, сделанные вроде бы из камня. И что-то еще, на первый взгляд показавшееся удивительно знакомым. А потом...
Позже, вечером, она уже не могла вспомнить ничего, кроме лестницы. Она внезапно проснулась и увидела в ногах своей кровати Маарет. Оказалось, что уже десять часов. Маарет подошла и поцеловала ее. От ее приятного, теплого поцелуя по телу Джесс пробежала слабая дрожь Маарет сказала, что на закате они нашли ее внизу, у речки, где она заснула на поляне. Они перенесли ее в дом.
Внизу, у речки? В течение нескольких месяцев она действительно “помнила”, как заснула. И “воспоминание” о лесной тишине и покое, о том, как пела вода среди камней, было достаточно ярким. Но сейчас она была уверена, что в действительности ничего подобного не было
Однако в этот день, пятнадцать лет спустя, она не нашла ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть ее смутные воспоминания. От нее заперли все комнаты. Даже аккуратно переплетенные тома семейной истории лежали в закрытых стеклянных футлярах, которые она не посмела вскрыть
Но никогда еще она не была так твердо уверена в безошибочности своих воспоминаний. Да, это действительно были глиняные таблички, испещренные клинописными изображениями людей, деревьев, животных. Она видела их, снимала с полок, подносила ближе к тусклому свету. И лестница, комната, которая вызвала в ее душе страх, скорее даже ужас... да... все это там...
Тем не менее в те теплые летние дни и ночи, когда она часами беседовала с Маарет или танцевала с Милем и Маарет при свете луны, здесь был настоящий рай. Сейчас уже можно забыть о той боли, которую она испытывала, пытаясь понять, почему Маарет отослала ее домой, в Нью-Йорк, и не позволяла вернуться.

"Дорогая моя!
Все дело в том, что я слишком сильно тебя люблю. Если мы не расстанемся, то моя жизнь подчинит себе твою. Тебе нужна свобода, Джесс, чтобы выработать собственные планы, устремления, мечты...”

Она вернулась сюда не затем, чтобы воскресить прежнюю боль, но для того, чтобы вновь, пусть ненадолго, познать давно покинувшую ее радость.

***


К вечеру, сражаясь с усталостью, она в конце концов вышла из дома и по длинной дубовой аллее спустилась вниз. Ей не составило труда отыскать старые тропы среди густо растущих деревьев. Равно как и окруженную зарослями папоротника и клевера поляну на крутом каменистом берегу узкой и быстрой речушки.
Однажды ее привела сюда Маарет. Вокруг царила кромешная тьма. Они ступили в воду и дальше прошли по камням. К ним присоединился Миль. Маарет налила Джесс вина, и вместе они запели песню, которую Джесс потом никак не могла вспомнить, хотя иногда вдруг ловила себя на том, что с необъяснимой точностью непроизвольно напевает странную мелодию. Осознав это, она тут же умолкала и больше уже не могла найти верную ноту.
Убаюканная перемешавшимися между собой лесными звуками, она вполне могла бы заснуть возле речки - совсем как в “воспоминании” многолетней давности.
Яркая зелень клена, отражающая редкие лучи солнца, слепила глаза. Застывшие в вечном покое красные деревья выглядели устрашающе - поистине исполинские, равнодушные ко всему, они вздымались на сотни футов ввысь, и там, чуть ниже кружевной полоски неба, смыкали свои мрачные кроны.
Она понимала к тому же, сколько сил потребует от нее намеченный на вечер концерт, где будет полно вопящих фанатов Лестата. Но она боялась сна о близнецах.

***


Наконец она вернулась в дом и взяла с собой розы и письмо. Ее старая комната. Три часа. Интересно, кто же заводит здесь часы, чтобы они всегда били вовремя? Сон о близнецах преследовал ее буквально по пятам. У нее не осталось сил для сопротивления. Она чувствовала себя здесь так чудесно. Ни единого призрака, с которыми ей приходилось иметь дело на службе. Только покой. Она легла на старую подвесную кровать, на стеганое одеяло, которое вместе с Маарет так старательно мастерила в то лето. Пришел сон, и вместе с ним вернулись близнецы.

***


Теперь у нее осталось всего два часа, чтобы добраться до Сан-Франциско, и ей опять приходится покидать этот дом - и, возможно, снова со слезами. Она проверила карманы: паспорт, бумаги, деньги, ключи.
Повесив на плечо кожаную сумку, она устремилась по длинному коридору к лестнице. Сумерки спускались быстро, и когда лес погрузится в темноту, вообще ничего не будет видно.
Когда она достигла большого зала, туда еще проникало немного солнечного света. Несколько длинных тонких лучей, в которых плясали частички пыли, пробивались сквозь западные окна и падали на огромный гобелен на стене.
При взгляде на него у Джесс перехватило дыхание. Этот гобелен всегда был ее любимым - из-за гигантских размеров и чрезвычайно сложного рисунка. Поначалу он производил впечатление множества беспорядочно нашитых маленьких заплаток - но постепенно сотни и тысячи лоскутков складывались в лесной пейзаж. Причем образ этот то появлялся, то вновь ускользал от взгляда. Именно так неоднократно происходило и в то лето, когда, захмелев от вина, она ходила взад и вперед перед этим гобеленом, то теряя изображение, то вновь находя нужный ракурс, и тогда ее глазам представали гора, лес, маленькая деревушка посреди зеленой долины.
- Прости, Маарет, - тихо повторила она.
Все, пора ехать. Ее путешествие почти завершено.
Она уже готова была отвести взгляд, как вдруг внимание ее привлекла какая-то деталь рисунка. Она присмотрелась внимательнее. Что это? Фигурки, которых она никогда прежде не замечала? Но перед глазами вновь была лишь беспорядочная смесь сшитых вместе фрагментов. Потом постепенно появился склон горы, затем - оливковые деревья и, наконец, крыши деревенских домов - желтых хижин, разбросанных по долине. Где же фигурки? Их она найти не могла. Но только до тех пор, пока опять не повернула голову, уголком глаза она увидела их на долю секунды: две крошечные фигурки в объятиях друг друга, женщины с рыжими волосами!
Медленно, едва ли не с опаской, она вновь повернулась к картине. И сердце подпрыгнуло от радости! Да, вот они. Но, может быть, это иллюзия?
Она пересекла комнату и встала прямо перед гобеленом. Затем коснулась его рукой. Да! У каждой сшитой из лоскутков куклы были по две зеленые бусинки вместо глаз, тщательно вышитый нос и красный рот! И волосы!.. Рыжие нитки, завитые неровными волнами и аккуратно прикрепленные поверх белоснежных плеч.
Она смотрела на них и не верила своим глазам. И все же это они - близнецы! В комнате стало совсем темно, а она все стояла и не могла сдвинуться с места. Последний свет заката исчез за горизонтом. Рисунок на гобелене на ее глазах превратился в неразборчивый узор.
Словно сквозь одурманивающий сон она услышала, как часы пробили четверть часа. Надо позвонить в Таламаску. Надо позвонить Дэвиду в Лондон. Необходимо рассказать ему хотя бы часть, хоть что-нибудь... Но ей хорошо известно, что об этом не может быть и речи. Что бы ни случилось с ней здесь сегодня, Таламаска никогда не узнает всей правды. При мысли об этом, у нее едва не разорвалось сердце.
Она заставила себя выйти из дома, запереть дверь, пересечь широкий портик и пройти по длинной тропе.
Она не могла до конца разобраться в своих чувствах - что ее так потрясло, почему она чуть не плачет? Это подтверждало ее подозрения, все то, о чем она давно догадывалась. И все же ей было страшно. И она действительно заплакала.
"Дождись Маарет”.
Но этого как раз делать нельзя. Маарет сумеет очаровать ее, запутать и в конце концов во имя любви увлечет прочь от тайны. Именно так все и произошло тем давним летом. Вампир Лестат не скрывает ничего. Вампир Лестат - ключевой фрагмент головоломки. Чтобы во всем удостовериться, достаточно его увидеть, дотронуться до него.
Красный “Мерседес” завелся мгновенно. Резко, так что из-под колес во все стороны полетел гравий, она дала задний ход, развернулась и помчалась в сторону узкой проселочной дороги. Верх машины остался открытым - она замерзнет, пока доберется до Сан-Франциско, но это сейчас не имеет значения. Она любила быструю езду и ощущение бьющего в лицо ледяного ветра.
Дорога резко нырнула во мрак густого леса. Сюда не в силах был проникнуть даже свет восходящей луны. С легкостью вписываясь в резкие повороты, она прибавила скорость до сорока миль. На душе у нее стало вдруг еще тоскливее, но слез больше не было. Вампир Лестат... Она почти добралась.
Выехав наконец на главную дорогу округа, она прибавила скорость, напевая что-то себе под нос, но за шумом ветра не слыша ни единого слова. Когда она, промчавшись по чудесному городку Санта-Роза, выехала на автостраду и влилась в нескончаемый поток машин, направлявшихся на юг, уже окончательно стемнело.
От воды поднимался туман, превращая в призрачные видения высившиеся по обе стороны дороги холмы. Однако само шоссе было ярко освещено. Ее возбуждение нарастало. Всего лишь через час она будет у Золотых Ворот. Печаль постепенно исчезала. Всю жизнь она была уверенной в себе, и ей всегда везло; люди осторожные, осмотрительные иногда даже вызывали у нее раздражение. И на этот раз она чувствовала, что, несмотря на роковую опасность сегодняшней ночи и острое ощущение реальной угрозы, удача ей не изменит. Ей совсем не было страшно.

***


Она считала, что родилась в рубашке, - ее нашли на обочине через несколько минут после аварии, в которой погибла ее юная мать, беременная на седьмом месяце: умирающее чрево вытолкнуло младенца, и, когда прибыла машина “скорой помощи”, девочка громко кричала, прочищая свои крошечные легкие.
Ее поместили в окружную больницу, под неусыпный надзор стерильных, холодных приборов. Две недели у нее не было даже имени, но медсестры ее обожали, прозвали “воробушком” и при любой возможности баюкали ее и пели ей песенки.
После они в течение многих лет писали ей, посылали фотографии, делились новостями, и это в значительной степени способствовало укреплению ее веры в то, что ее любят.
Именно Маарет в конце концов приехала за ней. Она заявила, что девочка осталась единственной, кто выжил из всей семьи Ривзов, проживавших в Южной Каролине, и отвезла ее в Нью-Йорк, к родственникам, которые носили другую фамилию и принадлежали к другому семейному клану. Там она и выросла - в роскошном двухэтажном особняке на Лексингтон-авеню, заботливо опекаемая Марией и Мэтью Гудвинами, которые дарили ей не только любовь, но и все, что она только могла пожелать. Пока Джесс не исполнилось двенадцать лет, с ней в комнате спала няня-англичанка.
Она не помнила, когда именно узнала, что все расходы на ее воспитание взяла на себя тетя Маарет, что она может поступить в любой колледж и выбрать любую профессию. Мэтью Гудвин был врачом, Мария - бывшей танцовщицей и преподавательницей; оба они были искренне привязаны к Джесс и возлагали на нее большие надежды. Она стала для них дочерью, о которой они всегда мечтали, и эти годы были яркими и счастливыми.
Письма от Маарет начали приходить, когда Джесс была еще совсем маленькой и не умела читать. Очень часто в конвертах с этими удивительными письмами она находила разноцветные открытки и необычные банкноты из тех стран, где жила Маарет. К семнадцати годам у Джесс накопился полный ящик рупий и лир. Но важнее было то, что в лице Маарет она обрела друга, с чувством и заботой отвечавшего на каждую ее строчку.
Именно Маарет подсказывала ей, какие книги читать, поощряла уроки музыки и рисования, организовывала летние туры в Европу и, наконец, помогла поступить в Колумбийский университет, где Джесс изучала древние языки и искусство.
Именно Маарет договаривалась о ее поездках на Рождество к родственникам в Европу: в Италии это были Скартино - семейство могущественных банкиров, жившее на вилле рядом с Сиеной; в Париже - более скромная семья Боршаров, которые были рады принять ее в своем переполненном, но веселом доме.
В то лето, когда Джесс исполнилось семнадцать, она поехала в Вену, чтобы встретиться с еще одной ветвью семьи - русскими эмигрантами, и от всей души полюбила этих молодых и пылких интеллектуалов и музыкантов. А после была Англия, где состоялась встреча с Ривзами - прямыми родственниками Ривзов из Южной Каролины, покинувших Англию много веков назад.
В восемнадцать лет она навестила семейство Петралона на вилле Санторини - богатых греков с весьма необычной внешностью. Окруженные слугами-крестьянами, они держались с почти феодальным величием. Вместе с ними Джесс отправилась в круиз на яхте - в Стамбул, Александрию и на Крит.
Джесс почти влюбилась в молодого Константина Петралона. Маарет дала ей понять, что такой брак будет с радостью одобрен всеми, но решение она должна принять самостоятельно. Поцеловав на прощание своего возлюбленного, Джесс улетела обратно в Америку, в университет, и начала готовиться к своей первой археологической экспедиции в Ирак.
В годы учебы в колледже Джесс продолжала поддерживать самые тесные отношения с семьей. Все были так добры к ней. Но тогда все были добры ко всем. Вера в семью была всеобщей. Нередко заключаемые браки внутри семьи приводили к бесконечной путанице. Представители разных ветвей часто навещали друг друга. Специально отведенные для гостей комнаты в каждом доме всегда были готовы к неожиданному приезду родственников. Родословное древо семьи корнями уходило в вечность; забавные предания о знаменитых предках, умерших триста, а то и четыреста лет назад, передавались из уст в уста. Несмотря на существенные различия между ветвями семьи, Джесс ощущала удивительную общность со всеми.
В Риме ее буквально очаровали кузены, которые под грохот стереомагнитофонов с невероятной скоростью носились на своих сверкающих черных “Феррари”, а по ночам возвращались в очень симпатичный старинный палаццо с вышедшим из строя водопроводом и протекающей крышей. Еврейские родственники на юге Калифорнии представляли собой ослепительное сборище музыкантов, дизайнеров и продюсеров, на протяжении пятидесяти лет так или иначе связанных с кино и большими студиями. В их старинном доме неподалеку от Голливудского бульвара находили себе пристанище многие безработные актеры. Джесс при желании всегда могла поселиться в мансарде; всем без исключения в шесть часов подавался обед.
Так кто же она, Маарет, эта женщина, которая всегда была для Джесс далекой, но неизменно внимательной наставницей, которая столь часто присылала ей содержательные письма и таким образом руководила ее обучением, которая всегда подсказывала ей направление жизненного пути? Джесс втайне ждала ее указаний и всегда старалась следовать им неукоснительно.
Все родственники, с которыми довелось встретиться Джесс, неизменно ощущали присутствие Маарет в их жизни, хотя виделись с ней очень редко, а потому каждый ее визит становился замечательным событием. Она была хранительницей летописи Великого Семейства, куда заносились все сведения обо всех его ветвях, под разными именами разбросанных по всему миру. Именно она часто собирала вместе членов семьи и ради объединения различных ее ветвей даже устраивала браки; именно она неизменно приходила на помощь в тяжелые времена, и ее содействие нередко решало вопросы жизни и смерти.
До Маарет была ее мать, которую теперь называли Старая Маарет, а до нее - Бабушка Маарет, и так далее, и так далее... “Маарет будет всегда” - гласила семейная поговорка, с одинаковой легкостью произносимая по-итальянски, по-немецки, по-русски, по-гречески или на идише. Это означало, что в каждом поколении одна из девочек получает это имя, а вместе с ним и обязанности, связанные с ведением семейной летописи. Во всяком случае, все считали, что дело обстоит именно так, хотя достоверные подробности не были известны никому, кроме самой Маарет.
"Когда же мы с тобой встретимся?” - вот уже много лет Джесс задавала ей этот вопрос в своих письмах. У нее скопилась целая коллекция марок из Дели и Рио, Мехико и Бангкока, Токио и Лимы, Сайгона и Москвы...
Все без исключения члены семьи были преданы этой женщине и очарованы ею, но между нею и Джесс существовала еще одна тайная и мощная связь.
В отличие от остальных Джесс с самого раннего детства испытывала “необычные” ощущения.
Джесс, например, могла читать мысли людей, хотя восприятие оставалось смутным и не облекалось в слова. Она просто “знала”, когда люди недолюбливали ее или обманывали. У нее был талант к языкам, потому что ей зачастую удавалось ухватить общий смысл фразы, даже если лексика не была ей знакома.
И еще у нее бывали видения - люди и здания находились там, где на самом деле их быть не могло.
Еще совсем маленькой из окна дома на Манхэттене она часто видела неясные очертания элегантного особняка. Он понимала, что он ненастоящий, и то, как он появлялся и исчезал - иногда прозрачный, а иногда вполне материальный, как и все другое на улице, с кружевными занавесками на окнах, за которыми горел свет, - поначалу забавляло ее. Только через много лет она узнала, что дом-призрак когда-то принадлежал архитектору Стэнфорду Уайту. Его снесли несколько десятилетий назад.
Образы людей, которые она видела, поначалу были бесформенными. Перед ее глазами на миг возникали мерцающие призраки, и очень часто такие явления сопровождались ощущением необъяснимого дискомфорта, которое она испытывала в определенных местах.
Но по мере того как она становилась старше, призраки приобретали большую четкость и исчезали не так стремительно. В один из мрачных дождливых дней она увидела прозрачную фигуру пожилой женщины, которая легкой походкой сначала приблизилась к ней, а потом прошла прямо сквозь нее. Джесс в истерике вбежала в ближайший магазин, служащие которого позвонили Марии и Мэтью. Снова и снова Джесс пыталась во всех подробностях описать взволнованное лицо женщины, мутный взгляд ее глаз, которые, казалось, не видели ничего вокруг.
Когда Джесс описывала свои видения друзьям, те чаше всего ей не верили, но тем не менее им было интересно и они умоляли ее повторить рассказ. Все это привело к тому, что у Джесс появилось неприятное сознание собственной уязвимости. В разговорах с людьми она старалась не упоминать о призраках, хотя лет с одиннадцати-двенадцати эти заблудшие души виделись ей все чаще и чаще.
Бледные, словно ищущие что-то создания мелькали перед ней даже в гуще полуденной толпы на Пятой авеню. Потом, когда Джесс уже исполнилось шестнадцать, однажды утром в Центральном парке она ясно увидела призрак молодого человека - он сидел на одной из скамеек неподалеку от нее. В парке было многолюдно и шумно, но он выглядел как-то отстранение, словно все происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения. Звуки вокруг Джесс стали вдруг затихать, как будто их поглощал призрак. Она умоляла его исчезнуть. Но вместо этого он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Он попытался заговорить с ней.
В отчаянии Джесс бежала бегом до самого дома. Теперь эти существа ее знают, сказала она Мэтью и Марии. Она боялась выходить из дома. Наконец Мэтью дал ей успокоительное, объяснив, что оно поможет ей заснуть. Чтобы ей не было страшно, он оставил дверь спальни открытой.
Пока Джесс еще пребывала между сном и явью, в комнату вошла девушка. Джесс сознавала, что эта девушка ей знакома. Ну конечно, она же из их семьи, она всегда была рядом с Джесс, они часто беседовали - так стоит ли удивляться, что она кажется такой милой, такой любящей и такой знакомой? Она была еще совсем девочкой, не старше самой Джесс.
Присев на кровать рядом с Джесс, она объяснила, что ей не о чем беспокоиться, что эти духи никогда не смогут ее обидеть. Ни один призрак еще никого не обидел. У них нет для этого ни силы, ни власти. Это всего лишь бедные, жалкие и слабые создания.
- Напиши тете Маарет, - сказала девушка, поцеловала Джесс и погладила ее по волосам.
Снотворное к тому времени подействовало, и глаза Джесс закрывались сами собой. Джесс очень хотелось спросить о той аварии, после которой она появилась на свет, но сейчас она не в силах была думать об этом.
- До свидания, душенька. - прошептала девушка, и не успела она выйти из комнаты, как Джесс заснула.
Проснулась она в два часа ночи. В квартире было темно. Не теряя времени, она начала письмо к Маарет, стараясь не упустить ни одного странного случая, какой только приходил ей на память.
Только к обеду она вдруг с удивлением вспомнила о девушке. Но это же невозможно! Она не могла жить здесь и всегда находиться рядом с Джесс! Почему же она восприняла это как должное? Даже в письме она сообщала: “Конечно, Мириам была здесь, и Мириам сказала...” А кто такая Мириам? Это имя записано в свидетельстве о рождении Джесс. Ее мать!..
Джесс никому не рассказала о происшедшем. Но она постоянно ощущала окутывающую ее теплоту. Она была уверена, что таким образом чувствует присутствие Мириам.
Через пять дней пришло ответное письмо от Маарет. Она поверила Джесс. В появлении призраков и видений нет ничего удивительного. Они определенно существуют, и Джесс не единственная, кто их видит:

"Из поколения в поколение в нашей семье появлялись люди, способные видеть духов. И как тебе известно, в старые времена они считались колдунами и ведьмами. Нередко эти способности проявляются в людях, одаренных твоими физическими данными: зеленые глаза, светлая кожа, рыжие волосы. Судя по всему, такие гены передаются в совокупности. Возможно, когда-нибудь этому найдется научное объяснение. А пока будет достаточно, если ты не станешь сомневаться в абсолютной естественности своего дара.
Однако это не означает, что они способны принести реальную пользу. Несмотря на то что духи реальны, они практически не оказывают влияния на положение вещей! Они могут вести себя по-детски, быть мстительными и лживыми. В большинстве случаев ты не в состоянии оказать помощь существам, которые пытаются с тобой связаться, и иногда тебе не остается ничего другого, кроме как просто смотреть на безжизненный призрак, то есть на визуальное отражение уже не существующей личности.
Не бойся их, но и не позволяй им отнимать у тебя время - а именно этим они любят заниматься, когда узнают, что ты способна их видеть. Что касается Мириам, ты должна сообщить мне, если увидишь ее снова. Но так как ты выполнила ее просьбу, написала мне, то я не думаю, что она сочтет необходимым вернуться. По всей вероятности, в отличие от большинства тех, кого тебе случается видеть, она не унижается до прискорбного фиглярства. Пиши мне обо всем, что тебя пугает. Но постарайся не рассказывать об этих существах другим. Те, кто не способен их видеть, никогда тебе не поверят”.

Это письмо стало для Джесс поистине бесценным. В течение многих лет она повсюду носила его с собой - в кошельке или в кармане. Маарет не только поверила ей; Маарет помогла ей разобраться в сути происходящего и научиться жить со столь мучительной способностью. Все, о чем писала Маарет, казалось вполне разумным.
Впоследствии Джесс иногда пугалась духов и все же делилась своей тайной с самыми близкими друзьями. Но в целом она следовала советам Маарет, и эти способности уже не причиняли ей беспокойства. Такое впечатление, что они словно вдруг засыпали. Иногда она забывала о них надолго.
Письма от Маарет стали приходить еще чаще. Маарет превратилась в ее наперсницу, ее лучшую подругу. После поступления в колледж Джесс вынуждена была признать, что Маарет, с которой она только переписывалась, стала ей более близкой, чем кто-либо. Но она давно смирилась с мыслью, что, возможно, они никогда не встретятся.
Но однажды вечером - Джесс училась тогда на третьем курсе Колумбийского университета - она открыла дверь своей квартиры и обнаружила, что повсюду горит свет, в камине пылает огонь, а возле железной подставки для дров стоит высокая, стройная рыжеволосая женщина с кочергой в руках.
Какая красавица! Таково было самое первое и ошеломляющее впечатление Джесс. Лицо с умело наложенным макияжем можно было бы отнести к восточному типу, если бы не удивительно яркие зеленые глаза и струящиеся по плечам густые, вьющиеся рыжие волосы.
- Дорогая моя, - сказала женщина. - Я - Маарет.
Джесс кинулась в ее объятия. Но Маарет перехватила ее и нежно удержала на расстоянии, как будто намереваясь получше рассмотреть. Потом, словно не осмеливаясь выразить свои чувства как-либо иначе, она покрыла Джесс поцелуями, при этом ее туго затянутые в перчатки руки едва касались предплечий Джесс. Это были восхитительно трогательные мгновения. Джесс погладила мягкие, пышные рыжие волосы Маарет. Совсем такие же, как у нее.
- Дитя мое, - прошептала Маарет, - именно такой я мечтала тебя увидеть. Ты даже не представляешь, как я счастлива!
В тот вечер Маарет казалась истинным воплощением единства противоположностей. Невероятно сильная, и поразительно сердечная. Стройная, с тончайшей талией и в то же время величественная. В ней ощущалась некая загадочность, присущая помещенным в витрине модного магазина манекенам, жутковатая таинственность женщины, превратившейся в скульптуру. Когда они вместе выходили из квартиры, полы ее длинного коричневого шерстяного плаща грациозно всколыхнулись. И тем не менее им было чрезвычайно легко и спокойно друг с другом!
Ах, какой длинной была та проведенная вместе ночь: они побывали в галереях, в театре, а потом отправились ужинать, хотя Маарет совсем не хотела есть. Это от волнения, объяснила она. И даже не сняла перчатки. Ей просто хотелось выслушать Джесс. А Джесс без умолку говорила обо всем на свете - об университете, о своих археологических исследованиях, о том, что она мечтает отправиться на раскопки в Месопотамию.
Все это так отличалось от общения в письмах. Они даже прогулялись по Центральному парку в кромешной тьме, поскольку Маарет сказала, что бояться им совершенно нечего. И ведь тогда казалось, что в этом нет ничего особенного. Все было так прекрасно и необыкновенно, как будто они бесстрашно бродили по тропам зачарованного леса, переговариваясь между собой приглушенными от волнения голосами. Божественное ощущение полной безопасности! Незадолго до рассвета Маарет оставила Джесс в квартире, пообещав в самое ближайшее время пригласить ее в Калифорнию, где в горах Сономы у Маарет был дом.
Однако приглашение последовало лишь через два года. Джесс только что получила степень бакалавра и в июле собиралась отправиться на раскопки в Ливан.
"Ты должна приехать на две недели”, - написала Маарет. Вместе с письмом в конверте лежал билет на самолет. В аэропорту ее встретит “дорогой друг” Миль.

***


Странности начались с момента ее приезда, хотя в то время Джесс об этом не думала.
Взять хотя бы Миля - высокого, представительного мужчину с длинными волнистыми светлыми волосами и глубоко посаженными голубыми глазами, который вез ее из аэропорта на север, в округ Сонома. В его движениях и тембре голоса, равно как и в его аккуратной манере вести машину было нечто жутковатое. Одет он был как типичный скотовод: в костюм из сыромятной кожи и даже сапоги из кожи аллигатора; общему стилю не соответствовали лишь изящные черные лайковые перчатки и большие очки в золотой оправе с тонированными синими стеклами.
И в то же время он был очень веселым, искренне радовался ее приезду, и сразу же ей понравился. Они не успели еще доехать до Санта-Розы, а она уже рассказала ему историю всей своей жизни. Такого красивого смеха, как у него, Джесс никогда не слышала. Но пару раз при взгляде на него Джесс чувствовала странное головокружение. С чего бы это?
Да и сам дом показался Джесс крайне необычным. Кому могло прийти в голову сделать все здесь именно так? Начать с того, что он стоял в самом конце почти непроезжей, немощеной дороги, а его задние комнаты врезались непосредственно в гору, словно были вырыты какими-то огромными машинами. А балки, поддерживавшие крышу? Неужели они действительно из калифорнийского мамонтового дерева? Должно быть, они футов двенадцать в обхвате, не меньше. И кирпичные стены, тоже явно очень древние. Неужели европейцы появились в Калифорнии так давно, что... Впрочем, какое это сейчас имеет значение? Достаточно того, что дом просто великолепен. Ее приводили в восторг круглые железные очаги, звериные шкуры на полу, огромная библиотека и старая обсерватория с древним латунным телескопом.
Она полюбила и добросердечных слуг, ежедневно приезжавших из Санта-Розы, чтобы прибрать в доме, постирать, приготовить роскошную еду. Ее не беспокоило даже вынужденное многочасовое одиночество. Ей нравилось гулять в лесу. Она ездила в Санта-Розу за книгами и газетами. Она внимательно рассматривала гобелены. В доме было множество предметов материальной культуры древних людей; она не могла определить их принадлежность, но с удовольствием изучала.
Джесс не испытывала никаких неудобств. Установленные на высокой горе антенны обеспечивали прием телеканалов со всего мира. В подвале был оборудован кинотеатр: экран, проектор и широчайший выбор фильмов. В теплые дни она купалась в пруду с южной стороны дома. С наступлением сумерек, неизбежно приносивших с собой холодный воздух Северной Калифорнии, во всех очагах ярко пылал огонь.
Кончено, самым большим открытием для нее стала семейная летопись - бесчисленные тома в кожаных переплетах, заключавшие в себе многовековую историю Великого Семейства и родословные древа всех его ветвей. Она буквально затрепетала от волнения, обнаружив сотни фотоальбомов и сундуки, заполненные живописными портретами - от крошечных овальных миниатюр до огромных, покрытых толстым слоем пыли холстов.
Она залпом проглотила историю Ривзов из Южной Каролины, ее прямых родственников, вполне преуспевающего семейства до Гражданской войны, но разорившегося впоследствии. При виде их фотографий у нее едва не разорвалось сердце. Наконец-то! Ведь это ее предки, и она действительно похожа на них; в их лицах она узнавала собственные черты: такая же светлая кожа, такое же выражение лица! У двоих были даже такие же, как у нее, длинные, вьющиеся рыжие волосы. Для Джесс, приемного ребенка, это было особенно важно.
Только к концу своего пребывания в доме, дойдя до свитков, испещренных древними латинскими и греческими надписями и даже египетскими иероглифами, Джесс начала осознавать истинное значение семейной летописи. Позже она так и не смогла точно вспомнить, как именно обнаружила глиняные таблички в одном из глубоких подвалов. Но беседы с Маарет навсегда сохранились в памяти. Они часами обсуждали семейные предания.
Джесс умоляла допустить ее к анналам семьи. Ради этой библиотеки она готова была отказаться от дальнейшей учебы. Она мечтала расшифровать и привести в порядок древние записи, занести их в компьютер. А почему бы не опубликовать историю Великого Семейства? Столь длинное родословное древо, без сомнения, в высшей степени необычно, если вообще не уникально. Даже родословные коронованных особ Европы ведут свое начало лишь с периода средневековья.
Маарет с терпением отнеслась к восторженному порыву Джесс, напомнив ей, что это неблагодарный, требующий больших затрат времени труд. В конце концов, это всего лишь история жизни одной семьи на протяжении веков; иногда в документах содержатся только имена или краткие описания бедных событиями жизней, даты рождения и смерти и сведения о переселениях.
О таких беседах в памяти остались самые лучшие воспоминания: мягкий, приглушенный свет в библиотеке, восхитительный запах старой кожи и пергамента, аромат свечей и пылающий в очаге огонь. А возле него - Маарет, прекрасный манекен с зелеными глазами за слабо затененными стеклами очков. Работа с этими документами, предостерегает она, может поглотить Джесс целиком и лишить ее чего-то более важного. Значение имеет само Великое Семейство, а не его летопись. Гораздо важнее жизнеспособность и энергия каждого поколения, общение с родными и близкими и любовь к ним. Летопись призвана лишь способствовать этому.
Ничего и никогда прежде Джесс не хотела так сильно, как заняться этим делом. Маарет непременно позволит ей остаться! Она проведет в этой библиотеке много лет и когда-нибудь дойдет до самых истоков Великого Семейства!
Лишь много позже она увидела во всем этом поразительную тайну, причем только одну из многих, с которыми ей довелось столкнуться в то лето. Лишь много позже в памяти Джесс всплыло множество мелочей, которые лишили ее душевного покоя...
Почему, к примеру, Маарет и Миль никогда не появлялись до наступления темноты? Они объясняли ей, что целыми днями спят, - но разве это объяснение? И тогда возникает другой вопрос: где они спят? В течение дня их комнаты оставались пустыми, двери стояли распахнутыми настежь, гардеробы ломились от экзотических и весьма импозантных нарядов. На закате оба вдруг возникали словно ниоткуда. Обычно Джесс поднимала голову и видела стоящую возле очага Маарет - потрясающе одетую, с безупречно наложенным макияжем и сверкающими в неровном свете огня драгоценностями. У стены молча стоял Миль в неизменной мягкой коричневой куртке из оленьей кожи и в лосинах.
Но когда Джесс интересовалась причинами столь странного распорядка жизни, Маарет давала чрезвычайно убедительные объяснения: у них очень светлая кожа, они терпеть не могут солнечный свет и к тому же вечно засиживаются допоздна. Да, действительно. Подумать только, в четыре утра они все еще спорили о политике или истории, причем судили обо всем с необыкновенно странной и удивительной точки зрения, употребляя в разговоре древние названия городов. А иногда они вдруг начинали очень быстро разговаривать на каком-то неизвестном языке, принадлежность которого Джесс определить не могла, не говоря о том, чтобы понимать, о чем идет речь. Благодаря своим экстрасенсорным способностям она иногда улавливала суть беседы, но незнакомые звуки сбивали ее с толку.
Было также совершенно очевидно, что какие-то обстоятельства, связанные с Милем, причиняли Маарет боль. Быть может, он ее любовник? Нет, едва ли.
А еще Маарет и Миль часто разговаривали друг с другом так, словно могли читать мысли. Вдруг ни с того ни с сего Миль мог сказать: “Но я же просил тебя не беспокоиться”, - хотя Маарет не произнесла вслух ни слова. Иногда они точно так же обращались и к Джесс. Она совершенно уверена, что однажды Маарет позвала ее и пригласила в большую столовую, при этом Джесс могла бы поклясться, что голос прозвучал только в ее голове.
Да, конечно, Джесс была экстрасенсом. Но неужели Миль и Маарет тоже сильные экстрасенсы?
Следующей странностью можно считать обеды - появление на столе любимых блюд Джесс. Не было никакой необходимости объяснять слугам, что ей нравится, а что - нет. Они и без того знали! Каждый вечер в меню были именно те блюда, которые она любила больше всего: улитки, печеные устрицы, мясо-гриль, говядина по-веллингтонски... А вино! Таких восхитительных марочных вин ей до тех пор никогда не доводилось пробовать. Но Маарет и Миль практически ничего не ели - или ей только так казалось? Бывало и так, что они за ужином даже не снимали перчатки.
А как относиться к странным гостям, бывавшим в доме? Таким, как Сантино, черноволосый итальянец, который как-то ночью пришел пешком в сопровождении весьма юного спутника по имени Эрик. Сантино уставился на Джесс как на экзотическое животное, потом поцеловал ей руку и подарил роскошное кольцо с изумрудом - через несколько дней оно необъяснимым образом исчезло. Два часа Сантино о чем-то спорил с Маарет на все том же неизвестном языке и в конце концов ушел вне себя от ярости вместе с взволнованным Эриком.
Происходили в доме и весьма странные ночные приемы. Разве не просыпалась Джесс дважды часа в три или четыре утра, когда в доме было полно гостей? Во всех комнатах смеялись и разговаривали люди. И всех их отличало нечто общее: очень белая кожа и удивительные глаза, совсем такие же, как у Миля и Маарет. Но Джесс была такой сонной, что даже не помнила, как возвращалась в кровать. Осталось только воспоминание о том, что в какой-то момент она оказалась в окружении очень красивых молодых людей и они подали ей бокал вина... А в следующий момент наступило утро. Она лежала в своей кровати. В окно светило солнце. Дом был пуст.
В совсем не подходящее для этого время Джесс также слышала шум вертолетов и рокот небольших самолетов. Но никто об этом ни словом не обмолвился.
Но Джесс была так счастлива! Подобные мелочи не имели ровным счетом никакого значения. Объяснения Маарет мгновенно развеивали все сомнения Джесс. И тем не менее странно, что Джесс, всегда так уверенная в себе, столь быстро меняла свое мнение. Она легко и быстро могла разобраться в своих чувствах и на самом деле отличалась упрямством характера. Однако при этом ее отношение к каждому слову Маарет было двойственным. С одной стороны: “Бог мой, какая нелепость!” С другой: “Ну конечно!”
И Джесс было слишком весело, чтобы придавать значение мелочам. Первые несколько вечеров они с Маарет и Милем беседовали об археологии. И Маарет оказалась кладезем знаний, хотя некоторые ее идеи представлялись весьма странными.
Например, она настаивала на том, что причиной возникновения сельского хозяйства послужило желание людей, прекрасно существовавших благодаря охоте, иметь в своем распоряжении галлюциногенные травы, способствующие достижению состояния религиозного транса. А еще они хотели делать пиво. “Этому нет ни единого археологического подтверждения? Ну и что? Продолжай раскопки, Джесс, и ты сама во всем убедишься”.
Миль прекрасно читал стихи; Маарет иногда садилась за пианино - играла она очень медленно, задумчиво. На пару ночей снова появился Эрик и с восторгом пел вместе с ними.
Он привез с собой японские и итальянские фильмы, и они с удовольствием их смотрели. Особенное, хотя и довольно страшное впечатление произвел “Квайдан”. А итальянский фильм “Джульетта и духи” заставил Джесс разрыдаться.
Казалось, все эти люди проявляли к Джесс неподдельный интерес. Миль задавал ей невероятно странные вопросы. Курила ли она хоть раз в жизни сигарету? Какой вкус у шоколада? Как она осмеливается ездить одна с молодыми мужчинами в автомобилях или заходить в их квартиры? Разве она не понимает, что они могут ее убить? Она чуть не расхохоталась. Нет, серьезно, такое вполне может случиться, настаивал он. Обсуждая эту тему, он пришел в невероятное возбуждение: “Ты только загляни в газеты! В современных городах мужчины охотятся на женщин, как на оленей в лесу!”
Джесс предпочитала отвлекать его от столь опасного предмета и переводить разговор на путешествия. Его описания тех мест, где ему довелось побывать, были восхитительны. Много лет он провел в джунглях Амазонки. Однако он категорически отказывался летать на “аэроплане” - это чересчур опасно. А вдруг он взорвется? И еще ему не нравились “одеяния из ткани” - слишком уж непрочные.
Однажды Джесс пришлось пережить весьма странные мгновения, и связано это было с Милем. Они обедали вдвоем и, как всегда, разговаривали. Она рассказывала ему о призраках, которых иногда видела, и он грубо обозвал их не то безмозглыми мертвецами, не то сумасшедшими покойниками. Она невольно расхохоталась. Но ведь он прав: духи действительно часто вели себя как безумные - и это ужасно. Действительно ли мы перестаем существовать, когда умираем? Или задерживаемся где-то, пребывая в состоянии тупого оцепенения, и время от времени в самые неподходящие моменты являемся смертным и делаем бессмысленные заявления медиумам? Случалось ли хоть когда-нибудь призраку сказать нечто достойное внимания?
- Но речь идет, конечно же, только о земных духах, - сказал Миль. - Кто знает, куда мы уходим, когда наконец освобождаемся от плоти и ее соблазнов?
Джесс к тому времени уже довольно-таки сильно опьянела и вдруг почувствовала, как ее охватывает непреодолимый ужас, - она вспомнила призрачное видение старинного особняка Стэнфорда Уайта и духов, бродящих в нью-йоркской толпе. Она поспешила сосредоточить взгляд на Миле, который впервые за все время был без перчаток и темных очков. Какой же он все-таки симпатичный, этот Миль, и какие у него удивительно голубые глаза с черными точечками в центре.
- К тому же, - сказал Миль, - существуют и испокон веку существовали духи, которые никогда не имели плоти и крови и по этой причине очень злятся.
Что за странная идея?!
- Откуда тебе это известно? - спросила Джесс, по-прежнему глядя Милю прямо в глаза.
Миль был действительно очень красив. Его красота складывалась из его недостатков: ястребиный нос, слишком выступающая вперед челюсть, худое лицо, обрамленное непослушными волнистыми волосами соломенного цвета. Даже глаза слишком глубоко посажены, но несмотря на это особенно выделяются на лице. Да, именно красив... Вот бы обнять его, поцеловать, пригласить в постель... Влечение, которое Джесс на самом деле испытывала к нему всегда, стало вдруг непреодолимым.
И тут в голову ей пришла совершенно бредовая мысль: он не человек - он только притворяется человеком. Это же так очевидно! И в то же время абсолютно нелепо! Если это не человеческое существо, то, черт возьми, кто же? Он явно не дух и не призрак. В этом нет никаких сомнений!
- Мне кажется, нам не дано знать, что реально, а что нереально, - сама того не желая, произнесла она. - Бывает, ты смотришь на что-то очень долго, и вдруг это что-то начинает казаться тебе чудовищно безобразным.
И она отвернулась от него, переведя взгляд на вазу с цветами, стоявшую в центре стола. Увядшие чайные розы, роняющие лепестки, папоротник, пурпурные циннии... Они тоже выглядели абсолютно чуждыми, подобно тому как всегда воспринимаются насекомые, и в какой-то мере даже жуткими! Что же они такое на самом деле? Потом ваза разбилась на части, вода разлилась.
- О, прошу прощения, я не хотел! - вполне искренне воскликнул Миль.
Все произошло именно так, и в этом нет сомнений. Но за этим ничего не последовало. Миль ускользнул в лес, прогуляться, а перед уходом поцеловал ее в лоб. Он хотел было коснуться ее волос, но рука задрожала, и он, видимо, раздумал.
Конечно, Джесс после этого выпила еще. Откровенно говоря, она вообще пила тогда слишком много. Но никто, казалось, этого не замечал.
Время от времени они втроем выходили из дома и при свете луны танцевали на просеке. Это не был какой-то определенный танец. Глядя на небо, они просто двигались кругами, каждый сам по себе. Иногда Миль, не разжимая губ, напевал какой-нибудь мотив, а иногда Маарет пела что-то на неизвестном языке.
Да что же тогда случилось с ее головой, если она могла часами проделывать такие вещи? И почему у нее даже мысли не возникало хоть раз поинтересоваться, почему у Миля столь странная привычка носить в доме перчатки или гулять в темноте в очках от солнца?
А однажды утром, задолго до рассвета, Джесс легла в кровать совершенно пьяная, и ей приснился кошмар: Миль и Маарет жестоко ссорились, и Миль без конца повторял:
- А что, если она умрет? Что, если ее убьют, что, если она попадет под машину? Что, если, что, если, что, если...
В конце концов слова слились в оглушительный рев.
Несколько ночей спустя разразилась ужасная - и последняя - катастрофа. Миль вернулся после достаточно долгого отсутствия. Джесс весь вечер пила бургундское. Потом она стояла с ним на террасе, он поцеловал ее, и она потеряла сознание, но тем не менее сознавала, что происходит. Он обнимал ее, целовал ее грудь, в то время как она соскальзывала в бездонную черноту. И тут снова появилась девушка, та самая, которая приходила к ней в Нью-Йорке, когда ей было так страшно. Однако Миль не мог видеть эту девушку, а Джесс уже точно знала, что она - Мириам, ее мама, и Джесс понимала, что Мириам очень испугана. Неожиданно Миль отпустил Джесс.
- Где она? - сердито крикнул он.
Джесс открыла глаза. Рядом стояла Маарет. Она с такой силой ударила Миля, что он отлетел назад и исчез за перилами террасы. Джесс с криком подбежала к перилам, случайно оттолкнув при этом девушку.
Далеко внизу, на просеке, стоял Миль, целый и невредимый. Невероятно, но так оно и было. Он уже поднялся на ноги и отвесил Маарет низкий церемонный поклон. Из окон нижнего этажа на него падал свет, и он послал Маарет воздушный поцелуй. Она казалась печальной, но улыбнулась. Едва слышно пробормотав что-то, она слегка взмахнула рукой, словно прощаясь и давая ему понять, что не сердится.
Джесс была в отчаянии - она боялась гнева Маарет, но, заглянув в ее глаза, поняла, что причин для беспокойства нет. И только тут Джесс заметила разорванное на груди платье. Она ощутила жгучую боль в том месте, куда ее целовал Миль, а когда повернулась к Маарет, то почувствовала, что ей не по себе и она не способна расслышать даже собственные слова.
Каким-то образом Джесс вновь оказалась в своей кровати. В длинной фланелевой рубашке она сидела, опираясь на подушки, и рассказывала Маарет, что опять приходила мама, она видела ее на террасе. Но это составляло лишь часть их беседы, потому что они уже несколько часов обсуждали “все это”. Что именно “все это”? Маарет сказала, что она все забудет.
Господи, как же она потом старалась вспомнить! Неясные фрагменты и обрывки воспоминаний мучили ее много лет. Распущенные волосы Маарет - очень длинные и густые... Вдвоем с Маарет они, точно призраки, бродят по темному дому, Маарет поддерживает ее и время от времени останавливается, чтобы поцеловать... И Джесс обнимает ее... Тело Маарет словно камень, но камень, способный дышать...
Они оказались внутри горы, в потайной комнате, где тихо гудели и мигали красными огоньками массивные компьютеры. А на огромном прямоугольном экране в десятки футов высотой светилось электронное родословное древо невероятных размеров. Так это и есть Великое Семейство, история которого насчитывает несколько тысячелетий?! Да, действительно, оно восходит от одного корня. Как это было принято у народов древности, схема выстраивалась по материнской линии. У древних египтян, например, наследниками престола считались потомки женщин, принадлежавших к царскому дому. Тот же обычай позднее возник у еврейских племен - и сохранился по сей день.
Тогда все казалось Джесс ясным и понятным - древние имена, места, самые истоки... Господи, неужели она знала даже, как и откуда все началось? Перед ее глазами развернулась головокружительная картина, связавшая сотни поколений! Она увидела, как росла, множилась семья, перемещаясь из древних государств Малой Азии в Македонию, далее - в Италию, потом на север Европы и, наконец, в Новый Свет! Подобную схему можно создать для любой семьи!
Никогда после, как Джесс ни старалась, она не могла восстановить в памяти детали электронного древа. Маарет сказала, что она все забудет. Чудо, что ей удается припомнить хоть что-то.
Но что еще произошло? Что послужило реальным поводом к их долгой беседе?
Она помнила, что Маарет плакала. Она плакала навзрыд и всхлипывала, как маленькая девочка, но в те минуты Маарет была очаровательна, прелестна как никогда: лицо ее смягчилось и при этом слегка светилось, а немногочисленные тоненькие морщинки на нем были практически незаметны. Впрочем, в полумраке Джесс видела ее не слишком отчетливо. Она помнила лицо, светившееся в темноте, словно белый уголек, взволнованное выражение затуманенных слезами зеленых глаз в обрамлении светлых ресниц, сверкающих, как будто на них брызнули золотом.
В ее комнате горели свечи. За окном виднелась высокая стена леса. Джесс умоляла, возражала. Боже, о чем же все-таки они тогда спорили?!
"Ты забудешь об этом. Ты не будешь помнить ничего”.
Когда утром Джесс открыла глаза, за окном светило солнце. Но она уже знала, что все кончено - они уехали. В первый момент она ничего не могла вспомнить, кроме одного: было произнесено нечто решительное и бесповоротное.
На столике у кровати она нашла записку.

"Дорогая моя!
Тебе не следует оставаться с нами. Боюсь, что все мы полюбили тебя чересчур сильно, и это может вскружить тебе голову и помешать осуществлению твоих планов.
Надеюсь, ты простишь нам столь внезапный отъезд. Я твердо уверена, что для тебя так будет лучше. Машина отвезет тебя в аэропорт - об этом я договорилась. Твой самолет улетает в четыре часа. В Нью-Йорке тебя встретят Мэтью и Мария.
Поверь, я люблю тебя больше, чем можно выразить словами. Дома тебя будет ждать мое письмо. Когда-нибудь, через много лет, мы вновь вернемся к семейной истории. И тогда ты сможешь стать моей помощницей, если, конечно, захочешь. Но пока что это не должно поглотить тебя. Не должно увести в сторону от жизни.
С безграничной любовью,
Вечно твоя
Маарет”.

С тех пор они с Маарет ни разу не встретились.
Джесс по-прежнему получала от нее письма, исполненные любви, внимания и заботы. Но предложений приехать в гости не поступало. Джесс больше не приглашали в дом в Сономском лесу.
В последующие месяцы Джесс буквально засыпали подарками: очаровательный старинный особняк на Вашингтон-сквер в Гринвич-виллидж, новая машина, весьма значительные поступления на банковский счет и, как всегда, авиабилеты в любые страны мира - для посещения других членов семьи. И кроме того, Маарет в значительной степени финансировала археологические исследования Джесс в Иерихоне. Фактически из года в год она давала Джесс все, чего бы та ни пожелала.
Тем не менее то лето оставило в душе Джесс глубокую рану. Однажды в Дамаске ей приснился Миль, и она проснулась в слезах.

***


Воспоминания нахлынули потоком в Лондоне, где Джесс работала в Британском музее. Она так и не поняла, что послужило тому причиной. Возможно, внушение Маарет: “Ты забудешь...” - просто утратило свою силу. Однако могло быть и другое объяснение. Однажды вечером на Трафальгарской площади она увидела Миля - или человека, похожего на него как две капли воды. Он стоял довольно далеко и пристально смотрел на Джесс. Но едва только их взгляды встретились и она приветственно взмахнула рукой, он повернулся и пошел прочь, ни намеком не показав, что узнал ее. Она побежала, пытаясь догнать его, но он бесследно исчез.
Боль и разочарование терзали душу Джесс. Однако через три дня она получила анонимный подарок - браслет из кованого серебра. Как она вскоре выяснила, это была древняя кельтская реликвия, и, судя по всему, бесценная. Мог ли Миль послать ей столь дорогую и красивую вещь? Ей так хотелось в это верить.
Крепко сжимая браслет в руке, она ощущала его присутствие. Она вспоминала ту давнюю ночь, когда они говорили о безмозглых призраках. Она улыбнулась. Как будто он снова был рядом с ней, сжимал в своих объятиях и целовал. В первом же письме она рассказала Маарет о подарке. С тех пор она носила браслет, не снимая.
Джесс вела дневник, куда записывала каждое воспоминание, все, что возвращалось к ней в снах или в мимолетных проблесках памяти. Но она ни словом не обмолвилась об этом в письмах к Маарет.
В Лондоне она пережила любовное приключение, но все закончилось крахом, и она чувствовала себя довольно одинокой. Именно тогда к ней пришли люди из Таламаски, и жизнь в корне переменилась.

***


В то время Джесс обитала в старом особняке в Челси, неподалеку от дома, в котором когда-то жил Оскар Уайльд. Джеймс Уистлер, равно как и автор “Дракулы” Брэм Стокер, в свое время тоже жили по соседству. Джесс очень понравилось ее новое жилище. Однако, снимая комнаты, она и понятия не имела, что здесь уже много лет хозяйничают привидения. В течение первых нескольких месяцев Джесс пришлось столкнуться с целым рядом весьма странных явлений. То были слабые, мерцающие видения, какие можно часто наблюдать в подобных местах, - “визуальные отражения уже не существующих личностей”, как назвала их Маарет, то есть людей, которые жили здесь раньше. Джесс просто не обращала на них внимания.
Но когда однажды остановивший ее репортер объяснил, что пишет статью о доме с привидениями, она довольно откровенно рассказала ему обо всем, что видела. Речь шла о вполне обыкновенных для Лондона призраках - о пожилой женщине, выходившей из кладовой с кувшином в руках, о мужчине в сюртуке и цилиндре, как правило появлявшемся на лестнице буквально на несколько мгновений.
В результате опубликованная статья получилась весьма мелодраматичной. Джесс явно наговорила лишнего. Автор сообщал, что она постоянно общается с такого рода существами, назвал ее “экстрасенсом” и “природным медиумом”. Кто-то из йоркширских Ривзов позвонил ей, чтобы поддразнить насчет статьи. Джесс тоже сочла ее забавной, и не более. А в целом ее это ничуть не интересовало. Она с головой ушла в свои исследования в Британском музее. Все другое просто не имело никакого значения.
Но через некоторое время после выхода газеты Джесс позвонили люди