БЛАГОВЕЩЕНИЕ

               Вода, отстаиваясь, отдает
               осадок дну, и глубина яснеет.

               Меж голых, дочиста отмытых стен,
               где глинян пол и низок свод; в затворе
               меж четырех углов, где отстоялась
               такая тишина, что каждой вещи
               возвращена существенность: где камень
               воистину есть камень, в очаге
               огонь -- воистину огонь, в бадье
               вода -- воистину вода, и в ней
               есть память бездны, осененной Духом,--

               а больше взгляд не сыщет ничего,--

               меж голых стен, меж четырех углов
               стоит недвижно на молитве Дева.
               Отказ всему, что -- плоть и кровь; предел
               теченью помыслов. Должны умолкнуть
               земные чувства. Видеть и внимать,
               вкушать, и обонять, и осязать
               единое, в изменчивости дней
               неизменяемое: верность Бога.

               Стоит недвижно Дева, покрывалом
               поникнувшее утаив лицо,
               сокрыв от мира -- взор, и мир -- от взора;
               вся сила жизни собрана в уме,
               и собран целый ум в едином слове
               молитвы.
                    Как бы страшно стало нам,
               когда бы прикоснулись мы к такой
               сосредоточенности, ни на миг
               не позволяющей уму развлечься.
               Нам показалось бы, что этот свет
               есть смерть. Кто видел Бога, тот умрет,--
               закон для персти.
                         Праотец людей,
               вкусив и яд греха, и стыд греха,
               еще в Раю искал укрыть себя,
               поставить Рай между собой и Богом,
               творенье Бога превратив в оплот
               противу Бога, извращая смысл
               подаренного чувствам: видеть все --
               предлог, чтобы не видеть, слышать все --
               предлог, чтобы не слышать; и рассудок
               сменяет помысл помыслом, страшась
               остановиться.
                         Всуе мудрецы
               об адамантовых учили гранях,
               о стенах из огня, о кривизне
               пространства: тот незнаемый предел,
               что отделяет ум земной от Бога,
               есть наше невнимание. Когда б
               нам захотеть всей волею -- тотчас
               открылось бы, как близок Бог. Едва
               достанет места преклонить колена.

               Но кто же стерпит, вопрошал пророк,
               пылание огня? Кто стерпит жар
               сосредоточенности? Неповинный,
               сказал пророк. Но и сама невинность
               с усилием на эту крутизну
               подъемлется.
                              Внимание к тому,
               что плоти недоступно, есть для плоти
               подобье смерти. Мысль пригвождена,
               и распят ум земной; и это -- крест
               внимания. Вся жизнь заключена
               в единой точке словно в жгучей искре,
               все в сердце собрано, и жизнь к нему
               отхлынула. От побелевших пальцев,
               от целого телесного состава
               жизнь отошла -- и перешла в молитву.

               Колодезь Божий. Сдержана струя,
               и воды отстоялись. Чистота
               начальная: до дна прозрачна глубь.
               И совершилось то, что совершилось:

               меж голых стен, меж четырех углов
               явился, затворенную без звука
               минуя дверь и словно проступив
               в пространстве нашем из иных глубин,
               непредставимых, волей дав себя
               увидеть,-- тот, чье имя: Божья сила.
               Кто изъяснял пророку счет времен
               на бреге Тигра, в огненном явясь
               подобии. Кто к старцу говорил,
               у жертвенника стоя. Божья сила.

               Он видим был -- в пространстве, но пространству
               давая меру, как отвес и ось,
               неся в себе самом уставы те,
               что движут звездами. Он видим был
               меж голых стен, меж четырех углов,
               как бы живой кристалл иль столп огня.
               И слово власти было на устах,
               неотвратимое. И власть была
               в движенье рук, запечатлевшем слово.

               Он говорил. Он обращался к Ней.

               Учтивость неба: он Ее назвал
               по имени. Он окликал Ее
               тем именем земным, которым мать
               Ее звала, лелея в колыбели:
               Мария! Так, как мы Ее зовем
               в молитвах: Благодатная Мария!

               Но странен слуху был той речи звук:
               не лепет губ, и языка, и неба,
               в котором столько влажности, не выдох
               из глуби легких, кровяным теплом
               согретых, и не шум из недр гортани,--
               но так, как будто свет заговорил;
               звучание без плоти и без крови,
               легчайшее, каким звезда звезду
               могла б окликнуть: "Радуйся, Мария!"

               Звучала речь, как бы поющий свет:

               "О, Благодатная -- Господь с Тобою --
               между женами Ты благословенна --"

               Учтивость неба? Ум, осиль: Того,
               Кто создал небеса. Коль эта весть
               правдива, через Вестника Творец
               приветствует творение. Ужель
               вернулось время на заре времен
               неоскверненной: миг, когда судил
               Создатель о земле Своей: "Добро
               зело",-- и ликовали звезды? Где ж
               проклятие земле? Где, дочерь Евы?
               И все легло на острие меча.

               О, лезвие, что пронизало разум до
               сердцевины. Ты, что призвана:
               как знать, что это не соблазн? Как знать,
               что это не зиянье древней бездны
               безумит мысль? Что это не глумленье
               из-за пределов мира, из-за грани
               последнего запрета?
                              Сколько дев
               языческих, в чьем девстве -- пустота
               безлюбия, на горделивых башнях
               заждались гостя звездного, чтоб он
               согрел их холод, женскую смесив
               с огнем небесным кровь; из века в век
               сидели по затворам Вавилона
               служанки злого таинства, невесты
               небытия; и молвилась молва
               о высотах Ермонских, где сходили
               для странных браков к дочерям людей
               во славе неземные женихи,
               премудрые,-- и покарал потоп
               их древний грех.
                         Но здесь -- иная Дева,
               в чьей чистоте -- вся ревность всех пророков
               Израиля, вся ярость Илии,
               расторгнувшая сеть Астарты; Дева,
               возросшая под заповедью той,
               что верному велит: не принимать
               языческого бреда о Невесте
               превознесенной. Разве не навек
               отсечено запретное?
                              Но Вестник
               уже заговорил опять, и речь
               его была прозрачна, словно грань
               между камней твердейшего, и так
               учительно ясна, чтобы воззвать
               из оторопи ум, смиряя дрожь:
               "Не бойся, Мариам; Ты не должна
               страшиться, ибо милость велика
               Тебе от Бога".

                         О, не лесть: ни слова
               о славе звездной: все о Боге, только
               о Боге. Испытуется душа:
               воистину ли веруешь, что Бог
               есть Милостивый? -- и дает ответ:
               воистину! До самой глубины:
               воистину! Из сердцевины сердца:
               воистину! Как бы младенца плач,
               стихает смута мыслей, и покой
               нисходит. Тот, кто в Боге утвержден,
               да не подвижется. О, милость, милость,
               как ты тверда.
                         И вновь слова звучат
               и ум внимает:
                         "Ты зачнешь во чреве,
               И Сын родится от Тебя, и дашь
               Ему Ты имя: Иисус -- Господь
               спасает".
                         Имя силы, что во дни
               Навиновы гремело. Солнце, стань
               над Гаваоном и луна -- над долом
               Аиалон!
                    "И будет Он велик,
               и назовут Его правдиво Сыном
               Всевышнего; и даст Ему Господь
               престол Давида, пращура Его,
               и воцарится Он над всем народом
               избрания, и царствию Его
               конца не будет".

                              Нет, о, нет конца
               отверстой глуби света. Солнце правды,
               от века чаянное, восстает
               возрадовать народы; на возврат
               обращена река времен, и царство
               восстановлено во славе, как во дни
               начальные. О, слава, слава -- злато
               без примеси, без порчи: наконец,
               о, наконец Господь в Своем дому --
               хозяин, и сбываются слова
               обетований. Он приходит -- Тот,
               чье имя чудно: Отрок, Отрасль -- тонкий
               росток процветший, царственный побег
               от корня благородного; о Ком
               порой в загадках, а порой с нежданным
               дерзанием от века весть несли
               сжигаемые вестью; Тот, пред Кем
               в великом страхе лица сокрывают
               Шестикрылатые --

                              Но в тишине
               неимоверной ясно слышен голос
               Отроковицы -- ломкий звук земли
               над бездной неземного; и слова
               текут -- студеный и прозрачный ток
               трезвейшей влаги: Внятен в тишине,
               меж: голых стен, меж четырех углов
               вопрос:
                    "Как это будет, если Я
               не знаю мужа?"
                         -- Голос человека
               пред крутизной всего, что с человеком
               так несоизмеримо. О, зарок
               стыдливости: блюдут ли небеса,
               что человек блюдет? Не пощадит --
               иль пощадит Незримый волю Девы
               и выбор Девы? О, святой затвор
               обета, в тесноте телесной жизни
               хранимого; о, как он устоит
               перед безмерностию, что границ
               не знает? Наставляемой мольба
               о наставлении: "как это будет?" --

               Дверь мороку закрыта. То, что Божье,
               откроет только Бог. На все судил
               Он времена: "Мои пути -- не ваши
               пути". Господне слово твердо. Тайну
               гадания не разрешат. Не тем,
               кто испытует Божий мрак, себя
               обманывая сами, свой ответ
               безмолвию подсказывая, бездне
               нашептывая,-- тем, кто об ответе
               всей слезной болью молит, всей своей
               неразделенной волей, подается
               ответ.
                    И Вестник говорит, и вновь
               внимает Наставляемая, ум
               к молчанию понудив:
                              "Дух Святой --
               тот Огнь живой, что на заре времен
               витал над бездной, из небытия
               тварь воззывая, возгревая вод
               глубь девственную,-- снидет на Тебя;
               и примет в сень Свою Тебя, укрыв
               как бы покровом Скинии, крыла
               Шехины простирая над Тобой,
               неотлучима от Тебя, как Столп
               святой -- в ночи, во дни -- неотлучим
               был от Израиля, как слава та,
               что осияла новозданный Храм
               и соприсущной стала, раз один
               в покой войдя,-- так осенит Тебя
               Всевышнего всезиждущая сила".

               О, сила. Тот, чье имя -- Божья сила,
               учил о Силе, что для всякой силы
               дает исток. Господень ли глагол
               без силы будет? Сила ль изнеможет
               перед немыслимым, как наша мысль
               изнемогает?
                         Длилось, длилось слово
               учительное Вестника -- и вот
               что чудно было:
                         ангельская речь--
               как бы не речь, а луч, как бы звезда,
               глаголющая -- что же возвещала
               она теперь? Какой брала пример
               для проповеди? Чудо -- о, но чудо
               житейское; для слуха Девы -- весть
               семейная, как искони ведется
               между людьми, в стесненной теплоте
               плотского, родового бытия,
               где жены в участи замужней ждут
               рождения дитяти, где неплодным
               лишь слезы уготованы. И Дева
               семейной вести в ангельских устах
               внимала -- делу силы Божьей.
                                   "Вот
               Елисавета, сродница Твоя,
               бесплодной нарицаемая, сына
               в преклонных летах зачала; и месяц
               уже шестой ее надеждам".
                                   Знак
               так близок для Внимающей, да будет
               Ей легче видеть: как для Бога все
               возможно -- и другое: как примера
               смирение -- той старицы стыдливо
               таимая, в укроме тишины
               лелеемая радость -- гонит прочь
               все призраки, все тени, все подобья
               соблазна древнего. Недоуменье
               ушло, и твердо стало сердце, словно
               Господней силой огражденный град.

               И совершилось то, что совершилось:

               как бы свидетель правомочный, Вестник
               внимал, внимали небеса небес,
               внимала преисподняя, когда
               слова сумела выговорить Дева
               единственные, что звучат, вовеки
               не умолкая, через тьму времен
               глухонемую:
                         "Се, Раба Господня;
               да будет Мне по слову Твоему".

               И Ангел от Марии отошел.