И наконец-то я поняла, откуда во мне ощущение, что я где-то про себя читала.
ИБСЕН!
ИБСЕН!
ИБСЕН!

Н о р а (невозмутимо). Я хочу сказать, что я из папиных рук перешла в
твои. Ты все устраивал по своему (*448) вкусу, и у меня стал твой вкус или я
только делала вид, что это так, - не знаю хорошенько. Пожалуй, и то и
другое. Иногда бывало так, иногда этак. Как оглянусь теперь назад, мне
кажется, я вела здесь самую жалкую жизнь, перебиваясь со дня на день!.. Меня
поили, кормили, одевали, а мое дело было развлекать, забавлять тебя,
Торвальд. Вот в чем проходила моя жизнь. Ты так устроил. Ты и папа много
виноваты передо мной. Ваша вина, что из меня ничего не вышло.
Х е л ь м е р. Нора! Какая нелепость! Какая неблагодарность! Ты ли не
была здесь счастлива?
Н о р а. Нет, никогда. Я воображала, что была, но на самом деле никогда
этого не было. (...)

Х е л ь м е р. Ах ты, ослепленное, неопытное созданье!
Н о р а. Надо же когда-нибудь набраться опыта, Торвальд. (...)

Н о р а. Что ты считаешь самыми священными моими обязанностями?
Х е л ь м е р. И это еще нужно говорить тебе? Или у тебя нет
обязанностей перед твоим мужем и перед твоими детьми?
Н о р а. У меня есть и другие, столь же священные.
Х е л ь м е р. Нет у тебя таких! Какие это?
Н о р а. Обязанности перед самой собою.
Х е л ь м е р. Ты прежде всего жена и мать.
Н о р а. Я в это больше не верю. Я думаю, что прежде всего я человек,
так же как и ты, или, по крайней мере, должна постараться стать человеком.
Знаю, что большинство будет на твоей стороне, Торвальд, и что в книгах
говорится в этом же роде. Но я не могу больше (*450) удовлетворяться тем,
что говорит большинство и что говорится в книгах. Мне надо самой подумать об
этих вещах и попробовать разобраться в них. (...)
Н о р а. Ах, Торвальд, я ведь не знаю хорошенько, что такое религия.
Х е л ь м е р. Что ты говоришь?
Н о р а. Я знаю это лишь со слов пастора Хансена, у которого готовилась
к конфирмации. Он говорил, что религия то-то и то-то. Когда я высвобожусь из
всех этих пут, останусь одна, я разберусь и в этом. Я хочу проверить, правду
ли говорил пастор Хансен или, по крайней мере, может ли это быть правдой для
меня.
Х е л ь м е р. Нет, это просто неслыханно со стороны такой молоденькой
женщины! Но если тебя не может вразумить религия, так дай мне задеть в тебе
хоть совесть. Ведь нравственное-то чувство в тебе есть? Или - отвечай мне -
и его у тебя нет?
Н о р а. Знаешь, Торвальд, на это нелегко ответить. Я, право, и этого
не знаю. Я совсем как в лесу во всех этих вопросах. Знаю только, что я
совсем иначе сужу обо всем, нежели ты. Мне вот говорят, будто и законы
совсем не то, что я думала. Но чтобы эти законы были правильны - этого я
никак не пойму. Выходит, что женщина не вправе пощадить своего умирающего
старика отца, не вправе спасти жизнь мужу! Этому я не верю.
Х е л ь м е р. Ты судишь, как ребенок. Не понимаешь общества, в котором
живешь.
Н о р а. Да, не понимаю. Вот и хочу присмотреться к нему. Мне надо
выяснить себе, кто прав - общество или я.
Х е л ь м е р. Ты больна, Нора. У тебя жар. Я готов подумать, что ты
потеряла рассудок.
Н о р а. Никогда еще не бывала я в более здравом рассудке и твердой
памяти.

Так что, вопроса " а права ли Нора?" больше нет.
Права, права, права.