antidictatura все записи автора memorial-nic.org/iofe/50.html

Этюд об оптимизме

Сучья война как парадигма
современного политического процесса

Сложный и опасный период политической жизни страны, в котором мы оказались в последнее время, породил постоянную потребность в реальных политических прогнозах, а вместе с этим – интерес и к тому, что долгое время было на задворках общественного сознания, – к социальным теориям общества. Тут-то и обнаружилось, что все разновидности марксизма дискредитированы, западная социология практически неизвестна никому, да и надежд на ее применимость к нашей фантастической реальности мало, астрология хороша на кухне, но недостаточно убедительна. Надо было что-то делать, слова «социализм», «административно-командная система», «бюрократия» стали расхожими терминами. В конечном счете опыт прожитого семидесятилетия оказался уникален и не сводим к набору известных аналогий из европейской политической истории, а суть своеобразия нашего государственного устройства – в тотальности государства, в принятии его в качестве псевдорелигиозной сверхценности. Иные тоталитарные государства все-таки признавали нечто вне и выше государства – «кровь и почву», например, наше же знало лишь свои собственные интересы и за власть готово было заплатить любой кровью и любой почвой (Брестский мир). Но государство – это всего лишь абстракция, и когда мы говорим о государстве, фактически мы имеем в виду тех людей, которые им управляют. Начнем исходить из этого и зададимся простым вопросом из области социальной психологии. Каков источник психологии тотальной власти, и чему такая психология соответствует? Если рассмотреть известные нам исторически сложившиеся социальные группы, то не покажется удивительным, что психология «беспредела» характерна в полной мере лишь для отношений воровского сообщества, «блатной кодлы» к внешнему «фраерскому» миру, отношений, которые не предусматривают никаких, даже формальных, ограничений, в отличие, например, от военных действий, такие ограничения предусматривающих. Идентичность системы отношений воры <-> мужики и партия нового типа <-> народ просто бьет в глаза. И это не случайный казус, а выражение глубокого соответствия, связанного с самыми основами социума – с ценностными установками, принятыми обществом, с его идеологией и метаидеологией. Любой разговор об экономике и хозяйстве так или иначе связан с иерархией ценностей, принятых данным сообществом.

Поясним это на примере. Ясно, что в хозяйственной системе общины кришнаитов сырая морковка – более ценный продукт, чем вареная картошка, а вареная картошка более ценна, чем жареное мясо. Но командир дивизии, организующий подсобное хозяйство своей части, наверное, будет придерживаться иной ценностной пирамиды.

Переходя непосредственно к нашему вопросу, следует отметить, что идеализация разбойничества свойственна не только героическому романтизму, лежащему в основе революционного мировоззрения, она, вообще говоря, является обычной компонентой народного сознания, и здесь помимо собственных Разиных можно напомнить и о европейских Робин Гудах. В благоприятных условиях такая идеализация вполне может послужить основой принятия разбойничьей психологии за нормативную (обычно этому противостоят религиозные установки и ценности). Для России же эта опасность как реальная ощущалась уже давно. Здесь в первую очередь нужно вспомнить Пушкина с его особым вниманием к пугачевщине и страхом перед возможным появлением «Пугачева из русского университета», постоянно возвращавшегося к этой теме. Алеко, Дубровский, Швабрин – эволюционный ряд прототипов героев революции.

Философия разбойничьей вседозволенности была сформулирована большевиками уже в революцию 1905 года, а дальнейшая практика «эксов» лишь укрепила ее. Завоевав государственную власть, большевики сразу заявили себя носителями психологии ничем не ограниченного и теоретически обоснованного произвола.

Знание того, что многие из них были лично порядочными и образованными людьми (впрочем, и прямых бывших уголовников было достаточно) ничего не опровергает, так как личная порядочность этих людей имела место лишь «среди своих», по отношению к внешнему миру они были безжалостны и не стеснены, т.е. проявляли себя как носители собственного «закона». Но власть, принявшая психологию разбойничьей шайки, оказывается вовлеченной в соответствующий естественный ход событий.

Если проследить за отечественной историей с этой точки зрения и в терминах лагерной и блатной терминологии, то мы сможем обнаружить некоторые любопытные явления, знание которых может быть нам полезно и сегодня. Так, история террора двадцатых и начала тридцатых годов – это приведение в повиновение «мужиков» и «фраеров» с целью ликвидации самих помыслов о сопротивлении. «Деньги ваши – будут наши» и «не тебя гребут – не подмахивай» – фактически это все укрепление завоеваний великой революции. Разумеется, при работе с большим скоплением публики необходимо, чтобы напарник отводил глаза обещаниями каких-либо выгод. Тут деятельность идеологического аппарата и пропаганда «страны дураков» с ее райскими кущами, молочными реками и кисельными берегами была как нельзя более уместна.

Тридцатые годы связаны с двумя важными процессами. Во-первых, привлеченная по необходимости к соучастию во власти масса приблатненных фраеров, «полуцвета» (людей, отказавшихся от примата нравственных норм, т.е. принявших принципы воровской морали, но не входящих в кодлу как таковую – по Орвеллу, «внешняя партия»), чьими руками все и делалось, была очищена от тех, кто всерьез воспринял весь этот «понт» насчет земного рая («левых коммунистов»), и от тех, кто всерьез воспринял свою роль в партии и государстве («правых коммунистов»), дисциплинирована и приведена в повиновение паханам. Во-вторых, был начат поиск контакта с реальным низовым воровским миром. Тезис о социально-близких, звучавший еще с двадцатых годов, был развит. Культура сама собой сориентировалась на героизацию блатного мира. Но контакта в целом не произошло. Воровской мир, получая свои блага и льготы в лагерях, т.е. истинных ареалах своего существования (гражданам это было мало заметно), на союз не шел.

Интересно, что в 30-е годы аналогичная проблема существовала и в США. Возникшая организованная преступность искала контактов с органами власти (что, собственно, и означало становление мафии), но находила их лишь в небольшом объеме. Как обычно, процесс, который в европейской традиции развивался снизу вверх, в российской традиции шел сверху вниз, от правительства («единственного европейца»).

Все изменила война. Отправленные на фронт из лагерей воры вернулись запятнавшими себя сотрудничеством с властями, «суками». Тут в конце сороковых годов и произошло наиболее значительное событие в советской истории – «сучья война» (война на уничтожение между «ворами в законе», отвергавшими любой альянс с начальством, с «ментами», и более прогрессивными «суками», такой альянс признававшими). Война была долгой, жестокой, кровопролитной и окончилась победой сук. Как всякое действительно уникальное и поворотное событие, она осталась не замеченной современниками. Значение ее оказалось колоссальным (фактически это было завершение революции, начатой в 1917). Отныне начала осуществляться прямая смычка между аппаратом власти и преступным миром (т.е. между двумя кодлами). С конца сороковых – начала пятидесятых годов мир начальства, мир «блата» стал эквивалентен «блатному» миру (как в физике инерционная масса оказалась эквивалентна гравитационной). В шестидесятых и семидесятых сложилась устойчивая система симбиоза воровской системы распределения с коррумпированным политическим аппаратом. Но мафиозные структуры, как мы знаем по опыту Запада (например, по истории взлета и упадка итальянской мафии в США), устойчивы только в течение двух поколений, а далее начинают разрушаться с тенденцией выхода в нормальную экономику.

В наших условиях механизм разрушения сложившихся форм воровства оказался связан со структурными изменениями. Дело в том, что кодла функционировала в виде партхозаппарата. Причем партийная, идеологическая, политическая власть находилась в прямом контакте с воровской распределительной системой, хозяйственные же структуры были связаны с ней поначалу косвенно. Однако подпольное производство все время росло, и когда естественным образом начали развиваться тенденции выхода в нормальную экономику (существующую, разумеется, за границей, а не внутри страны), реальные преимущества получила хозяйственная элита. Так возникло понятие перестройки, означающее вполне реальную вещь – подвижку власти от партхозаппарата к хозпартаппарату. Задача хозаппарата оказалась облегчена и тем, что «политики» предыдущего поколения бездумно объявили мужикам даты установления земного рая, и теперь, по прошествии установленных сроков, их наследникам пришлось провести замену идеологической системы. И хотя провести смену идеологии оказалось несложно, альтернативная иерархия, которую можно было призвать, уже существовала (православная церковь уже давно была приведена в повиновение злодеям, а для оправдания нищеты она годится намного больше, чем догматы о грядущем изобилии), собственные идеологически мотивированные позиции политической власти оказались подорванными. Необходимость более тесных связей с внешним рынком вызвала и осуществление некоторых косметических процедур имитационного характера («гласность», попустительство оппозиции и т.п.).

В целом же, оценивая эволюцию нашего социума, следует признать, что перестройка (и постперестройка) на деле означала следующий этап саморазвития блатного тоталитаризма – распространение сучьей войны на все общество в целом (т.е. осуществление тотальной криминализации общества). Результатом этой структурной передвижки явилось сращение «теневой экономики», воровского инобытия хозаппарата с мафиозными рэкетирами, традиционно тяготеющими к административно-политическим кругам. Для того, чтобы оценить ситуацию, как она выглядит сегодня, следует иметь в виду прежде всего принципиально имитационный, нетворческий характер всего жизнеустройства блатного мира. Основные функции – воровство, насилие, имитация – продолжают работать, как они работали раньше. Это означает, что основной формой хозяйственной деятельности реально может стать только распродажа ресурсов (тут богатство страны служит ей плохую службу), единственная в настоящее время возможная форма контактов с нормальной экономикой. Насилие как сущность и имитация как видимость останутся сутью политики реальной власти, которая все больше будет декорировать себя как административно-хозяйственная.

Все это очевидно и не стоило бы теоретизирований, если бы не одно существенное обстоятельство. Тотальность государственной структуры естественным образом привела к тому, что этими основополагающими воровскими принципами оказалось заражено все общественное сознание даже в самых далеких от воровских дел кругах. Мы знаем о моральной допустимости хищения у государства, принятой на всех этажах общества, о подозрительности и нелюбви к творческим и просто работающим одиночкам и т.д. и т.п. И даже зародившиеся в последние бурные годы общественные течения, пытающиеся осознать ситуацию в стране и по возможности оказать на нее благотворное влияние, оказываются пронизанными теми же принципами. Тут в качестве примера можно напомнить страсти об отъеме или разделе собственности КПСС («грабь награбленное») или то, что все основные направления общественной мысли, объективно выражающие реальную ситуацию, связаны не столько с темой созидания, сколько с темой расточения (здесь нас интересует не объективная необходимость лозунга, а пафос как таковой): растраты человеческих ресурсов («свобода эмиграции!»), растраты территории («национальное государство»), растраты материальных ресурсов («совместные предприятия») или растраты и человеческих и материальных ресурсов («вернуться к доперестройке»).

Практически важным является установление возможности определения имитационного характера общественных структур. Сразу следует сказать, что критериев абсолютной подлинности не существует и существовать не может, так как все, что может быть формализовано, может быть и имитировано. Однако можно предложить, как узнавать структуры имитационные (мы говорим об имитационном характере вне зависимости от сознательных установок участников тех или иных общественных движений). Попросту там, где говорят об устроениях и систематически забывают говорить о ценностях, мы находимся в области общественных видимостей и не должны удивляться непродуктивности деятельности и отсутствию взаимопонимания. Здесь имеются в виду левые, которые говорят о демократии и не поминают о свободе, правые, которые говорят о церкви и не поминают о Боге, патриоты, которые говорят о нациях и не поминают о земле, консерваторы, которые говорят о профессиональности и не поминают о компетентности (здесь, наверное, необходимо пояснить, что у нас понятия «профессионал» и «специалист» совершенно неравнозначны, вспомним, что нами столько лет занимались именно профессиональные управители, сколько у нас было профессиональных маршалов, идеологов, сельхозначальников и т.п., были ли они специалистами – вот вопрос). Пожалуй, добавим сюда и коммунистов, которые говорят о партии и не поминают об объективных законах экономики, и получим весь спектр наших разномыслий, ведущих в никуда.

Полная криминализация общества, по-видимому, имеет два выхода. Первый вариант, известный из истории мафиозных структур западных стран, – это их саморазрушение при длительном контакте с нормальной экономикой и нормальной общественной жизнью. Имитация, становясь постоянной компонентой, рождает достаточно устойчивые островки возможного оздоровления общества, но обычно это дело нескольких поколений, причем полного устранения криминального элемента из жизни общества не происходит (Латинская Америка). Второй вариант, известный из собственной истории, это «рубиловка», т.е. взрывное уничтожение власти ссученной криминальной верхушки мужиками (необходимая компонента – присутствие военных, в нашей истории власовцев и бандеровцев), что ведет к распадению социума опять на «мужиков» и «воров», т.е. к разрушению тотальности (соборности) государства. Какой вариант предпочтет отечественная история – это предстоит нам узнать в самом ближайшем будущем.

Август 1991