Сидим с подружкой в кафе, болтаем, как водится, о всяких глупостях. Мне приносят латте, а ей чай. Достаю трубочку, облизываю ее, чуть прикрыв глаза, отпиваю из кружки маленький глоток. Моя собеседница замолкает, слегка розовеет и отвешивает комплименты моему поведению, возведя его в ранг "соблазнительных, нацеленных на всех присутствующих".
На занятиях, слушая краснеющего юношу, который, запинаясь через слово от волнения, рассказывает мне про фашизм в Германии и Италии, я, погруженная в мир тоталитарных государств, рисую себе в воображении Гитлера, который вещает народу о его прекрасном будущем, о его индивидуальности и непоколебимом превосходстве. И все это переживается мною настолько волнительно, что вспоминается привычка касаться кончиком мизинца губ, которая трансформировалась из привычки грызть ногти. Юноша в конец теряется, а Е.А. смотрит с упреком, мол, ты по что мальчика смутила, развратная девка?
Снова на занятиях, преподаватель - молодой, строгий, суровый учитель. Сдавать ему зачеты - одно удовольствие для моей мазохистской натуры. Смущаясь его взглядов, стыдясь того, что не знаю ответы на какие-то вопросы, роюсь в учебнике. Рука попеременно бегает от кудряшек, наматывает их на палец, ко рту, касаясь уголков губ. В зачетке твердая пятерка. В душе почти непонимание. По дороге домой - куча кудахтанья от знакомой, которая "видела, как он смотрел".
В столовой покупаю себе трехслойное печенье: вафелька, крем, вафелька. Подсаживаюсь за стол, расстегиваю молнию чуть-чуть - очень душно, когда вокруг 7 человек, а столик расчитан на четверых. Откусываю от печенюшки нижнюю вафельку, языком занося ее в рот полностью. Слизываю крем. По взглядам вокруг понимаю, что моя детская привычка отделять слои друг от друга воспринимается окружающими сегодня как что-то возбуждающее.

Где грань между детскими привычками, которые с возрастом несколько эволюционируют, и сексапильностью?
Есть ли смысл убирать из себя эту совершенно ненарочную сексуальность, в которой, по замыслу "автора", нет ни грамма секса на самом-то деле?