Пушкин, он ведь почему вдруг стал таким популярным – ну, нашим всем, матрешками, шоколадками и отдельными томиками стихов? Думается мне, это потому что он явился просто-таки олицетворением любимого народного принципа: «Будь проще и люди к тебе потянутся». Он пил, гулял, грыз ногти, в детстве и не в детстве был дразним «обезьяной», и писал про ножки и афедроны после сентиментальных и выспренних стенаний Батюшкова. Женщины его опять же любили и не боялись – так и говорили: «Ах дусик АлексанСергеич, ну подите же сюда, мерзкий вы шалунишка да отэпиграммьте меня, сильвупле!»
«Бусде! – говорил Пушкин и сочинял что-нибудь вроде: «Ваши сиськи так неблизки «Ваши груди как на блюде…» – ну, там, в зависимости от того, чья это была жена, и не забывая ввернуть что-нибудь про Гебу, Хвостова и венерины ножки, глядишь – и отэпиграммил.
Так и жил – а в 37 лет храбро убился на дуэли, оставив долгов больше, чем эпиграмм – ну чем не народный герой?
А вот Лермонтов - глядел угрюмо, про сиськи писал как-то вяло, в карты не играл, жил с пенсионеркой – бабушкой. Чуть что – сразу белый плащ, сразу байронические мотивы и железные стихи, облитые яростью и злостью. Даже на дуэли повел себя по-европейски, пацифистом. И не сказав даже: «Мартынов, сука ты, а не король!*», позволил себя застрелить.
Не по-нашему это, господа.
* Старая история, родом из жаркого города Баку, как мне рассказывали. Автобус – едут мама, южная такая мама, знойная, вся – темперамент и бубны, вся – на нервах. А рядом с ней – сыночка. А у сыночки на голове кастрюля, для виду обмотанная полотенцем, чтоб не было так заметно. Видимо, юный гений натянул себе кастрюлю на голову, а снять не может. И везут его к врачу или куда-нибудь, чтобы снять. Мама – зла, сын – счастлив. Вертится, улыбается и спрашивает маму: «Мамааа, я – король?». Мать – с чувством – «Сссука ты, а не король!»
