Блин! |
С тэгами бардак какой то ...! 
Ещё получил новенький аппарат Sony 828 нарадоваться не могу вот только не пойму на кой фиг мне третий фотоаппарат ...
|
|
Вот это прикололся ... |
|
|
Блин и не жалко совсем. |
|
|
Извиняюсь за отсутствие... |
Пытался понять себя :-( Понять что происходит и главный вопрос нахуя ?
Просветвления вроде достиг подобно как в той притче !!!
Спросите в какой ?
Вот в этой:
Учитель Чхишвабрашван сидел и медитировал возле забора. Рисовал мягкой кистью иероглифы мира и смирения. Но вышел тут хозяин забора - русский по национальности. Он не понимал иеороглифов и спросил: Какого хуя ты мне весь забор изосрал? И ёбнул Учителя лопатой по голове. Учитель, пролежав 2 часа без сознания, проснулся с веселой улыбкой и сказал: Воистину, говори с людьми на понятном языке! После этого Учителя увезли в психиатрическую лечебницу, откуда он вышел через 5 лет просветленным в рот ни ебаться.
(c) Воффка
|
|
ХА!!!!!!!!!!!!!!!!! |
|
|
Шаги к горизонту или несколько ударов ниже пояса. |
Шаги к горизонту или несколько ударов ниже пояса.
Сигарета очень плохо тянулась. Советская. Не люблю советские. А тут ещё “Столица” в мягкой упаковке. Отсыревшая. Гадость.
Глаза слезятся от дыма. От дыма? Зачем врать самому себе, это просто слёзы, обыкновенные слёзы отчаяния.
Господи, как больно!
Больно? А что такое боль? И можно ли эту боль убить болью физической?
Беру сигарету и резко прижимаю к левой руке. А, чёрт! Нервы срабатывают моментально и рука отдёргивается. Так, повторим. Ещё раз. Ещё.
На тебе, на, сволочь. За всё. Получи, собака!
Смятая сигарета летит в проём между этажами.
А боли почти нет.
Ничего, она ещё придёт. Потом, когда боль внутри отступит, начнёт болеть рука и ещё долго будет напоминать мне о том вечере, когда я сидел на лестничной клетке в два часа ночи и размышлял о жизни. О войне и врагах. О Шаге к Горизонту.
Я открываю блокнот и, щурясь (мало света, глаза болят и слезятся) вывожу неровным почерком:
Медленно бьют часы
Нехотя ухает гром,
Кто-то должен уйти.
Кто-то, не я – так кто?
Я не хочу уходить,
Я не могу – боюсь…
Медленно бьют часы,
В дом мой заходит грусть.
Что ж, заходи, садись.
Выпей со мной чайку,
Поговорим за жизнь,
Вместе прогоним тоску.
Впрочем, зачем её гнать?
Нам хорошо втроём.
Медленно бьют часы,
А мы сидим и пьём.
А мы сжигаем мосты,
Чтобы другим дать свет.
Медленно бьют часы.
Били… Теперь уже нет.
Где – то вдали глухо ударяют и замолкают часы. Или это только кажется?
А может, в этом мире всё только кажется? И вы, и я, и этот холод, пронизывающий землю своими щупальцами?
Вы чувствуйте холод?
Падает снег.
Его не может в мае, но он падает. Хорошо.
Кто сказал, что снег холодный и мокрый? Нет, он тёплый и пушистый. Как шуба матери.
Я подхожу к окну, распахиваю его и делаю шаг вперёд. К Горизонту.
Башлачёв тоже однажды шагнул в окно. Шагнул, чтобы уйти. А мне уходить некуда, и я это прекрасно знаю. Я уже и так ушел. Я хочу вернуться.
Светляки звёзд мигают над головой. Кажется, зовут меня к себе.
Да? Вы ждёте меня?
Я иду.
- Ди – ма – а – а!
Голос настигает меня и, подобно лассо, захватывает ноги, тянет к земле.
Я хватаюсь за лучи звёзд, обдирая руки, пытаюсь карабкаться вверх, но руки скользят по хрустальным лучам, и, оставляя на них кровавые следы, я съезжаю вниз. Под ноги людям.
Кто – то наступает мне на лицо, кто-то бьёт поддых, но я всё-таки встаю.
Люди спешат куда-то, выкатив свои стеклянные глаза, не замечая ничего и никого вокруг.
Вон два человека на полном ходу столкнулись, но даже не заметили этого, прошли друг сквозь друга и, как ни в чём не бывало, побежали дальше.
Оказывается, сквозь людей можно проходить, как сквозь туман. Главное – не замечать их при этом, и весь секрет.
Вон куда-то спешит – аж пыль столбом – солдат. На его лице отчётливый отпечаток кирзового сапога. А вон спортсмен пробежал, штангист, видно. На лице след грифа от штанги. А вот, да-а-а, это аппаратчик, видать. Не иначе у него на лице кто – то посидел.
- Да, такие яркие, - отвечает второй, - и так близко!
Что это? Ещё живые?
Я оборачиваюсь.
Мальчик лет одиннадцати, светловолосый, растрёпанный слегка, в светло-синей пионерской рубашке и шортах стоит рядом с девушкой лет восьми, держит её за руку, и они смотрят… в лужу.
Давай дотронемся до них, а? – девчушка протягивает руку и тут же отдёргивает. – Фу, они вовсе не тёплые, а мокрые и противные… Идём отсюда. И зачем они нужны, эти звёзды?
Это чтоб ночью светло было, когда фонари выключают, - авторитетно говорит мальчик.
Где – то высоко в небе гаснут звёзды, лишь их отражения продолжают тускло светить из луж.
Дети исчезают в толпе, а у меня перед глазами ещё долго стоят глазёнки мальчишки. Тусклые, ничего не выражающие, словно донышки от бутылок. Мёртвые.
- Ди-ма-а-а!
Ночь заполняет город, вытесняя с улиц людей и машины, загасив собой фонари.
Я остался один. Хотя почему “остался”? Зачем обманывать самого себя, я ведь и был один. Всегда.
А где-то, на другом конце города, есть человек, которому я, может быть, нужен, и который точно нужен мне.
И, кашляя от противного сигаретного дыма, я иду туда. Иду по опустевшему ночному городу. Город умер. Мой город мёртв… Да, именно так: Мой горд мёртв уже давно.
Остались храмы и витрины,
Полуистлевшие картины,
Полуиспитое вино.
Мой город мёртв уже давно.
Мои пророки все распяты,
Мои стихи огнём объяты,
И мне, поверьте всё равно.
Мой город мёртв уже давно,
А я истлеть успел едва ли,
В полузаброшеном подвале,
Где в детстве я смотрел кино.
Я ГОРОД. МЁРТВ УЖЕ ДАВНО . . .
В ночи кто-то тихо плачет. Кто это?
- Эй, кто там? Кто плачет?
Тишина.
Это, наверное, ветер. Или эхо.
Много лет тому назад, в другом городе (но тоже ночью) мой друг, отвернувшись, говорил зло. Не мне – себе:
- Эта проклятая планета- настоящая тюрьма народов!
- Ты не забывай, - ответил ему кто-то (может, даже я), мы все здесь добровольцы…
Боже мой! Где же ты? За что ты обрёк меня на эти страдания, на одиночество?
“Ты доброволец… ” – шепчет листва.
И я иду. Я командор. Мне нельзя стоять.
Вон кто – то, спотыкаясь и падая, и снова поднимаясь, карабкается по почти отвесной скале к заснеженной вершине.
Боже, как я ему завидую. Да, ему тяжело, да, он может погибнуть, обморозится, но он видит свою цель, свою вершину и приближается к ней.
А я? Приближаясь или наоборот, отдаляюсь?
Судя по холоду приближаюсь, наверное.
Вот ещё шаг к горизонту. Я делаю шаг вперёд – горизонт два шага назад.
Так и движемся. Сухим языком – по растрескавшимся губам, Пустые глазницы Отвыкли от горечи слёз. Я взял в руки Солнце – Обжегся, почувствовал власть. Я верил в свободу – Но кровь обагрила мой сон. Я шёл к горизонту, По людям как по цветам, Давая в награду Пощёчины вместо грёз. И мысли чужие Я даже не пробовал красть, Я просто их брал у друзей, Давая стон. И вот я один, Зато как я как небо – велик. Я свой горизонт поломал, Наступив на друзей. Из лёгких я с кровью Последний свой выдавил крик: “Воды! Хоть немного!” Но нету в округе людей…
Шаги.
Кто-то, не могу различить его лица, подходит ко мне.
Здравствуй мальчик.
Мальчик? Да он что, совсем свихнулся?
- Здравствуй, мальчик.
Мальчик? И тут я вспоминаю. Мальчик…
“… На улице безутешно, словно в истерике, заливается плачем ветер, роняя на землю слёзы, хлопает резными ставнями, расшатывает калитку. Где-то вдалеке воет собака. Похоже бездомная.
Светловолосый мальчик сидит в неудобной позе, прислушиваясь к печальному вою…”
Я вспоминаю. КОМНАТА. КОМНАТА, которую нельзя покидать. КОМНАТА, в которой сосредоточена вся вселенная. И мальчик. Это ведь я. Как давно это было… КОМНАТА? Так значит?
Я с ужасом смотрю на незнакомца, а он с ужасом смотрит на меня. Лица его не рассмотреть, только звезды – там, положено быть глазам.
- Кто ты? – с ужасом спрашиваю я, чувствуя, что такой знакомый и привычный мир рушится, сминается, теряет свои очертания.
Вон исчез дом, фонарь. Куда-то пропал кусок неба, а вместо него перегородка, деревянная балка, осыпающаяся штукатурка. Слева появилась книжная полка. Впереди – дверь балкона. Развалюха – диван. КОМНАТА.
Не такая, как я её помню, без камина, больше похожа на коморку. Но она. Несомненно.
У моего собеседника вдруг начинает проявляться лицо, как на фотобумаге. И вот он сидит передо мной, смотрит на меня с укором карими глазами. Светловолосый мальчишка, лет десяти. Я.
Это сейчас у меня тёмные волосы, в детстве они были ближе к соломенному цвету, а с возрастом вот, потемнели.
- Зачем ты это сделал? – спрашивает он.
- Что?
- Зачем ты вернулся в комнату?
Зачем?
Дзинь-Дзинь, что-то звенит на улице, ударясь о брусчатку тротуара, и, не переставая звенеть, катится вниз по улице.
Это с неба падают звёзды.
Моё призрачное королевство, королевство, где я был королём в изгнании, мессией, Командором, тает. Я снова один.
Хуже. Я наедине с самим собой. Не придуманным, настоящим.
- Ты любишь боль, - тихо продолжает мальчик, - ты пронизал болью весь свой мир. Почему?
- Не знаю, - устало говорю я, пытаясь отвести глаза. Не могу.
А ведь знаю, неверное, как приятно чувствовать боль, чувствовать, что тебе хуже, чем другим. Мне всегда нравились мученики.
- Чего ты хочешь? Красиво сесть в тюрьму, с чувством выполненного долга? Или тебя больше привлекает расстрел, пуля точно в сердце или под сердце, алое пятно на белоснежной рубахе, голова на коленях друга и последние слова типа: ”Я сделал всё, что мог. Извините, не успел… ”. Как там у тебя:
Он смертельно и цепко,
Кровь ручьями и слёзы из глаз,
И дрожат посинелые губы,
Отдавая последний приказ…
Я молчу. Что я могу сказать? Врать самому себе? Глупо и смешно. Смешно, как жизнь.
За окном кто-то воет. Протяжно и жалобно, словно жалуясь Богу Всеединому на свою судьбу.
- Что это? – спрашиваю я.
Мальчик печально улыбается.
- Ты забыл? Это ведь собака, та самая, бездомная.
И снова тишина. Только часы печально отмеряют время. Тик-так, тик-так, тик-так… И когда тиканье и тишина, давящая, разрывающая на части, становится невыносимыми, я снова начинаю говорить.
- Значит, я по-прежнему в комнате? И люди, окружающие меня – только плод моего воображения?
- Ты опять ничего не понял, - грустно отвечает мальчик, - они не менее и не более реальны, чем ты. Просто они тоже сидят в своих КОМНАТАХ, в своих мирах, творят судьбу, придумывает свой фатум. Каждый для себя, и вместе для всего мира.
Помнишь, один твой друг доказывал, что живёт в несовершенном мире? Это правда. Но тот, кто говорил, что случайностей и несовершенства нет, тоже прав. И тот, кто утверждает, что все это нам только снится, прав не меньше того, кто говорит, что Бога нет.
- А бог есть?
- Ты веришь в него?
- Да.
- Значит, есть. В твоей Комнате.
- А вообще?
- Из чего складывается это “вообще”? Из чего складывается весь этот мир? Из людей и Комнат, из Комнат и людей.
- Почему я не помню своего детства? – внезапно спрашиваю я.
- Потому что у тебя не было детства, - грустно улыбнулся мальчик, - ты родился уже взрослым в тот момент, когда закрыл дверь в Комнату и оставил меня в холодном лесу. Одного. В этот момент на свет появился ты.
Шаги на лестнице.
С потолка мерно капает по капле вода.
Отвалился кусок штукатурки.
Где-то вдали жалобно воет собака.
- Хочешь увидеть своих богов? – вдруг спрашивает мальчик.
Я не отвечаю. Я просто смотрю за окно.
Там абсолютно незнакомый пейзаж… Поле всё усыпанное звёздами, большими и маленькими, тусклыми и яркими. И на тоже звёзды всех цветов и оттенков. Вот одна, опоясавшись огненным хвостом, рванула в объятия Земли, но не погасла и не разбилась, нет, просто упала и осталась сиять среди янтарной россыпи звёзд-росинок.
Где-то заржала лошадь, ещё одна, по фиолетовому небу, волоча за собой ярко-золотую колесницу Гелиоса, промчались кони, выбивая из звёзд фонтаны разноцветных искр.
Вся эта картина завораживает и притягивает своей необычностью, волшебностью. Заиграла тихая музыка, словно кто-то невидимый, постукивает серебряным язычком по струнам и они отвечают ему ласковым сияющим смехом.
Они появились откуда-то сбоку; росинки-звёздочки отлетели в сторону, словно уступая им дорогу. Их было двое. Высокие, красивые, с длинными волосами, лицами, наполненными грустью и страданием. Молодые и старые одновременно, как Боги. Впрочем, это и были Боги. Мои Боги. И они пели. Их голоса, звонкие и яркие, как первые лучи рассвета, разносились над всем полем, уносились куда-то вдаль, и таяли в бесконечных глубинах космоса.
Эй, скачите, кони,
Разрывая путы
Времени и космоса,
Связывая звёзды.
Мы поём в два голоса,
Песни – наши слёзы.
Вечность нам могилою, заживо закопаны
Жизнью награжденные, жизнью мы прокляты.
Боги обречённые, мы в грехе, как в копоти,
Мы мертвы пожизненно,
Мы слепы всезнанием,
Наша ограниченность-
Нашим оправданием.
В сером ряду личность –
Это лишь страдание …
Эй, скачите, кони, годы разрывая.
Мы уходим в вечность, мы идём, страдая.
Песня – бесконечность, слёзы наше знамя…
“Слёзы – наше знамя…” – повторила сестрёнка-Ночь, пряча эту картину.
- Неужели это – Боги?
- Это твои Боги. Разве ты не знаешь, что Бог-создатель многолик, и к каждому поворачивается другим лицом? Многоликий Брама.
В окно влетел петух. Ярко-рыжий, даже близко к золотистому. Он покосился на мальчика красным глазом и неожиданно спросил:
- Можно кричать?
- Подожди ещё рано.
Петух кивнул и удобно примостился на полке, рядом с распятием.
Мальчик вдруг протяну ко мне свою ладошку. Я не успел даже отреагировать: раз, и ладонь вошла мне в грудь. Раз – и обратно.
В руках мальчишки что-то негромко тикало: тик-так, тик-так.
- Что это? – спросил я.
Сердце. Твоё. Хочешь – на, посмотри.
Я взял его в руки. Тяжелое, величиной с кулак. Отливает разными цветами и тикает. Как часы. Как что??? Часы???
Мальчик кивнул:
- Ты ведь Командор, зачем тебе сердце?
- Но как же, - я не знал, что сказать, - но ведь без него нельзя…
Как видишь, это просто глупые предрассудки. Иметь сердце так же не обязательно, как, допустим, честь, совесть. Зачем оно тебе?
А действительно, зачем?
- Я человек, и у меня должно быть сердце. Должно.
- Ты хочешь сказать, что эта тикалка тебя больше не устраивает?
- Нет. Где моё настоящее сердце? Я хочу его обратно! Верни его мне!
- Хорошо.
Я опять не успел ничего сделать. Да что там сделать, даже понять ничего не успел. Мальчик быстро сунул руку под футболку. Что-то захрустело.
В его раскрытых ладонях было сердце. Настоящее, истекающее кровью.
К горлу подступил горький комок.
- Что это?
- Ты ведь хотел своё сердце? Вот оно, возьми.
Я автоматически протянул руки, и мальчик вложил в них сердце.
Оно билось не механически, как часы, нет. В его биении чувствовалась жизнь и большая сила.
- Пора, - сказал петух.
- Да, сейчас. – отмахнулся мальчик. – Ну что, возьмёшь его?
- А ты?
- Не беспокойся, всё будет хорошо. У нас есть возможность отдавать своё сердце, не теряя его.
- У кого “у нас”?
- У ТЕХ, КТО СВЕТ. У НЕСУЩИХ СВЕТ. У Рыцарей Ночи. У Богов.
- Что опять Боги?
- “Ищи богов в себе…” – с улыбкой процитировал мальчик, - так что, берёшь?
- Беру.
- Но будет очень не сладко.
- Беру.
- И ты не сможешь больше запираться в Комнате.
- Беру.
- И ты не сможешь стоять, придётся всё время идти, падать, вставать и снова идти, и так всегда, без права на вечный покой, на нирвану, на долгий сон и смерть.
- Беру.
Мальчик кивнул.
Сердце вспыхнуло у меня в руках и исчезло, не оставив пепла, и тут же что-то ухнуло у меня в груди, словно Царь-колокол. И ещё раз. Бум, бум, бум.
- Пора, - печально сказал мальчик.
- Ку-ка-ре-ку! – заорал петух, - Ку-ка-ре-ку! В третий раз повторяю: “Ку-ка-ре-ку!!!”
Фигура мальчика начала медленно таять.
- Стой! – бросился я к нему, - ты куда? Вернись! Я не хочу тебя терять!
- Ты меня не потеряешь, мы ещё встретимся. Обязательно! Только, главное, не давай тёмным силам снова заменить на часы твоё сердце, иначе не узнаешь меня, - прошептал мальчик. И всё. Исчез.
Исчезли и петух, и КОМНАТА. Я сидел на скамейке, в городе Свердловске. Перед глазами стоял мальчик. Вот он улыбнулся, подмигнул и, посадив петуха себе на плечо, зашагал по росе к звёздам, не касаясь трав. И я верил что он обязательно дойдёт.
… Ласково светило солнце. Немного болела левая рука. Что там? А, ожёг. Я поправил напульсник, чтоб не было следов. Незачем расстраивать друзей.
“Чёрт”, - подумал я, - “весна, солнце. Хорошо!”
Неожиданно, впервые за много лет, пришло воспоминание, как давно в детстве, вот точно так же, в конце мая, я сидел на скамейке во дворе дома, любовался проплывающими облаками и мечтал о будущем, обязательно счастливом и интересном. Что ж, будущее в наших руках!
Послышались торопливые шаги и из дома выбежал мальчишка лет двенадцати. Я встал и протянул руку.
- Привет.
- Привет, - ничуть не удивившись столь раннему визиту, улыбнулся он, - у нас есть полчаса до школы. Идём.
И мы пошли. Полчаса – это ведь так много!
“Ку-ка-ре-ку” – заорал где-то петух, но этот мальчишка исчезать не собирался…
|
|
Бесит! |
Стиль одежды Унисекс ... как стирание границ между полами ...
Я понимаю когда мужская одежда на девушке подчёркивает её женственность ... но когда смотришь на человека и теряешься в догадках кокого он пола ... эт кошмар полный!
|
|
<P class=12 style="MARGIN: auto 0cm 6pt; |
Ожидание
Она была сложена идеально: тонкие, четкие линии ее тела гармонично сочетались с округлостью форм и даже белый цвет стройнил ее. Она могла быть одной среди тысячи других, и в тоже время, могла стать первой и единственной для кого-то. Она ждала того часа, той минуты, когда он найдет, увидит, захочет ее. Ждать было тяжело. Оглядываясь вокруг и видя многих, таких же как она, ожидающих своей очереди, ей хотелось вырваться, отделиться от них, стать другой, непохожей ни на кого, а потом... А вот что потом - неизвестно! И это было хуже, чем ждать. Это было страшно. Она чувствовала, как страх сжимает ее изнутри, и казалось, что от него по всему телу бегут глубокие, корявые морщины и ломают ее. Нет, нельзя бояться! Страх портит товарный вид! И она продолжала ждать.
Ждала, ждала, пока не дождалась. Если бы ее попросили объяснить ясно и вразумительно, как она поняла, что ожидание кончилось, она бы не смогла. Это было на уровне интуиции, на уровне шестого-десятого чувства, которое подсказывает каждой из них, что время пришло, и ожидание оправдалось, сбылось. Еще не видя, она чувствовала тепло его тела, слышала его запах. Ей было все равно, какой он: молодой или старый; блондин, брюнет, рыжий, лысый; с голубыми или карими глазами - это все мелочи, которые не имеют никакого значения в тот, главный момент. Главное, что она чувствовала, что ритм его дыхания совпадает с ее внутренним ритмом. Ни ему, ни ей не надо было привыкать, подстраиваться друг к другу. Они сразу двигались в едином темпе, мечтали и стремились к одному и тому же, дополняли друг друга, составляя из двух равных частей одно целое.
Потом были руки, его пальцы. Такие мягкие и упругие, ласковые и требовательные одновременно. Пока он, разминая, гладил ее, все тело наполнялось пред ожиданием и ей хотелось быть еще стройнее, еще больше, что бы продлить эти минуты. И в то же время уже хотелось чего-то большего, более близкого, интимного. Он чувствовал то же, что и она. И вот, наконец они - его губы, такие манящие, зовущие, чуть влажные и приоткрытые только для нее.
Яркая вспышка, легкая боль и весь огонь, дремлющий и зреющий все это время внутри нее, вырывается наружу. Вздох - и она рассыпается на тысячу мелких частей, выдох - и она воспаряет высоко-высоко в небо, вздох - и она вся внутри него, растворяется в нем, выдох - и все вокруг кажется призрачным, не реальным. Вздох, выдох, вздох, выдох...
Все кончилось. Все было именно так, как она ждала. На мгновение очнувшись, она приоткрыла глаза, удовлетворенно вздохнула и...
Затянувшись последний раз, он затушил ее в пепельнице и, положив оставшуюся пачку сигарет в карман, вышел из кухни.
|
|
Голая женщина - это пошлость, обнаженная - это |
|
|
Не покидать комнату. |
На улице безутешно, словно в истерике, заливается плачем ветер, роняя на землю слёзы, хлопает резными ставнями, расшатывает калитку. Где-то вдалеке воет собака. Похоже, бездомная.
Светловолосый мальчик сидит в неудобной позе, прислушиваясь к печальному вою. Ему жаль собаку, но чем он может помочь ей?
Тихо, словно нехотя, потрескивают дрова в печи, - огонь, обычно оживлённо набрасывающийся на любой предложенный корм, нынче почему- то вялый.
Натужно взвизгивает входная дверь, раздаётся кашель, и, через несколько секунд, минут, часов, раздаются шаги. На лестнице.
Ветр плачет, собака воет, мальчик сидит, кто-то идёт…
Кто? Какое это может иметь значение, если мальчик знает : у его двери шаги стихнут, никто не войдёт. Никто и никогда.
Мальчик прислушивается. Каждую ночь одно и то же :ветер, собака, ставни, шаги….
Мальчик мог бы выйти на улицу и попытаться найти собаку, привести её сюда, накормить. Раньше он так и делал. Распахнув дверь, выбегал, сопротивляясь порывам ветра, не обращая внимания на колючий мелкий дождик, вглядываясь в ночь.
Но не было собаки. Нигде.
И утомлённый мальчик возвращается домой, к огню. В свою комнату.
Ветер бушует, собака воет, мальчик сидит. И ждёт.
Нет, он уже не надеется, что вот-вот откроется дверь и войдут родители.
Не войдут. Уже.
Ну, а вдруг? И мальчик оживает – он ещё верит в чудеса.
Иногда.
Он остался один на всей планете. Единственное живое существо в этом странном и непонятном мире. Были ещё и другие, но их нет уже. Не осталось никого.
Шаги на лестнице. Идущий заметно прихрамает, и воображение мальчика рисует: седой старик с тростью в руке. Хотя нет, без трости. Не слышно её стука.
Мальчик мечтает. Фантазии – единственное, что помогает сберечь ему рассудок на этой планете, населённой одними лишь призраками.
Вой всё ближе. Кто сказал, что собака бездомная. Нет, пёс должно быть, породистый и имеется хозяин, выгнавший её под дождь. Собаке, наверное обидно: столько лет служить верой и правдой, и вот…
Собачья преданность…. Собачья служба… Собачья погода… Собачья судьба…
По лицу мальчика текут слёзы.
“Бедная собачка…”, -шепчут его губы. Неужели её хозяин настолько бессердечен, что не пустит нё в дом? Нет, не может быть. Здесь не место для людской жестокости. И словно в ответ на мысли мальчика вой прекращается – собака вернулась домой. К хозяину.
Мальчик представляет, как она ластится и благодарно лижет руку и ему опять становится грустно.
У него не будет своей собаки. Никогда.
Хлопают ставни, плачет ветер. Мальчик сидит у камина и смотрит на языки пламени.
- Эй, сынок, ты где? – Доносится из прихожей. Это отец.
Мальчик резко вскакивает, растрепав свою аккуратную причёску, бросается к двери и замирает… Нет, это не отец. Отца уже нет. Давно.
Опять шаги за дверью. Звон ключей.
Мальчик возвращается к камину, смотрит на огонь, пляшущий невёсёлый танец на куче хвороста. Огонь единственное, во что можно верить. Единственный друг. Друг, которому можно доверится, с которым можно беседовать. Обычно мальчик разговаривает с огнём мысленно, и только стихи он произносит вслух . Может быть, тайно надеясь, что магия слов разрушит чары комнаты…
Он рассказывает не спеша и, казалось бы, спокойно, но эта безмятежность, затишие в океане перед бурей, выдаёт его чувства. Чьи это стихи? Он не знает. Такое случается с ним частенько – вдруг из ничего возникает готовое стихотворение – и он сразу поверяет его огню. Вот как сейчас:
Звон ключей и шаги в коридоре
В коридоре, где темень и сырость
Кто там бродит, не ведая горя,
Что в темнице давно позабылось.
Звон ключей, стук дверей. “Ну откройте!
Отоприте скорей эту клетку!
Подождите, куда вы! Постойте!
Не виновен я, право, поверьте!”
Мальчик замолкает, выжидающе глядя на огонь, и тот шелестит:
А шаги убегают всё дальше,
И тюремщик всё дальше уходит,
Он проверил надёжность засова,
И закрыл на него свою совесть.
На несколько секунд устанавливается тишина, не нарушаемая даже потрескиванием веток. Но это не надолго.
За окном поднимается солнце. Начинается день. Где-то далеко петух, но в крике его не слышно бодрости и радости, - похоже грустно петуху. Грустит, как и мальчик.
Ветер приносит с улицы голоса людей и шум машин.
Но здесь, на этой планете, не осталось ни людей, ни машин. Никого.
Мальчик сидит на кроватке у камина и смотрит на огонь.
С неба доносится ужасающий грохот. Это заходит на посадку санитарский крейсер – пират. Он садится каждое утро, строго по времени. Прежде мальчик выбегал на шум, но как бы он не напрягал зрение, повсюду перед ним простирались поля и леса. И ни дорог, ни кораблей, ни вообще следов жизни. Никаких. Никаких…
Когда он последний паз видел живого человека? Года три тому назад. На свой девятый день рожденья. Боже, как давно это было!
Теперь мальчик лишь изредка покидает свой дом. Сидя в комнате, можно вообразить, что вокруг всё как и раньше: кричат живые петухи, спорят реальные люди, воют всамоделишные псы, и мир представляется таким уютным и спокойным!
Главное не покидать комнату. Не покидать чтобы не разочаровываться.
Мальчик сидит в напряженной позе, смотрит на огонь, привычно прислушиваясь к голосам с улицы.
Главное – не покидать комнату.
Мальчик усвоил это, но пройдёт какое – то время, и, плюнув на доводы здравого смысла, хлопает дверью, уходя в ночь. Бежит, куда глаза глядят.
И не то, что бы он смерился разыскать людей. Нет. Просто что-то в душе его восстаёт против бездействия.
Он движется. Маленький и одинокий. Узник – властитель планеты.
Он идёт долго, не разбирая дороги, презрев ненастье и страх. Стремится достичь зыбкой черты, которую именовали кто как: одни – горизонтом, другие – мечтой.
Он знает: раньше ли, позже ли, на его пути вырастет дом, тот, от которого он так стремился бежать. Естественно, не именно тот, покинутый, а такой же. С ничьими шагами, хлопающими ставнями и комнатой, которую не следует покидать.
А ведь действительно, для чего покидать комнату, в которой есть всё. Всё, что только может понадобится человеку в жизни. И даже более того.
Всё, кроме ещё хотя бы одного человека, любого живого существа. Кто бы не зашел в комнату она пуста. И даже если входят двое – в комнате остаётся один. Вернее, они будут там оба, но не видя друг друга, не слыша… Это всё КОМНАТА, её жуткие шутки с пространством, временем, человеком…
В этой комнате все радости жизни – к вашим услугам. Совсем ничего невозможного. Совершенно. Хотите вина? Пожалуйста, - всё что есть лучшее и никаких ограничений. Женщины? Сколько и какие угодно! Желаете королевства, миллионы поданных, шикарный дворец? Нет ничего проще. Но всё это здесь, в Комнате.
Мальчику доступно всё это. Когда – то ему нравилось быть космонавтом, сражаться на других планетах, спасать принцесс. Но если бы это было настоящим? Более реальным, чем вой собаки или шаги на лестнице. Но во всех мирах он оказывался одинок и чувствовал это.
Космос – просто огромное кладбище,
Колумбарий гигантских размеров,
А планеты – обильные пастбища,
Но меж ними миллионы барьеров.
Может, ад был давно заброшен,
Не пылают в нём грешники более,
Для страданий есть лучший способ –
Можно мучить людей на воле.
Пусть костры не дымятся – знайте,
Вы живёте в Аду, но не в мире,
За грехи свои отвечайте – За грехи, что давно забыли.
Одиночество – вот та мера,
Что назначил вам бог расплатой,
Ведь не даром отсутствует вера:
Доброта на кресте распята.
Космос – просто огромное кладбище,
Звёзды – это пылают души,
Доля наша – карабкаться выше
Скоро звёзды, наверно, потушим.
Если нет – полыхнём тогда сами
К чёрту жизнь, это просто скука,
Ад взорвём мы своими руками.
А что дальше - всё та же мука…
Мальчик не знал имени человека, написавшего эти стихи, помнил только его лицо – в кровоподтёках, сведённое судорогой боли. Мальчик видел, как толпа свалила поэта с ног и принялась бить. И это было похоже на какой – то диковинный танец – люди, сбившись кучей дрыгали ногами, подпрыгивали, размахивали руками и что – то кричали. Но в близи это не казалось танцем – слишком мало человеческого оставалось в лицах людей. Отец, прижав мальчика к себе, шептал: «не сотри, сынок, не надо тебе…» Но мальчик смотрел. И видел, как поэта подтащили к выкопанному на площади столбу. Дальнейшее мальчик помнил смутно. Огонь. Было много огня. И ещё ему почудилось, что высоко в небе ярко вспыхнула звезда, и потянувшийся от неё луч коснулся костра, и по нему, словно по цирковому канату, в высь поднялся человеческий силуэт. И показалось, ветер, стряхнув в костёр брызги дождя, подписал приговор: «Одиночество» так шипел огонь.
Это было очень, очень давно. Ещё тогда, когда люди уединялись в КОМНАТАХ не ненадолго. Возвращались – и снова уходили. Поэт предупреждал: настанет час, когда никто не станет выходить из жилищ, но над ним только смеялись. И тогда он поджог несколько домов…
Явился ветер, воет собака…
Мальчик сидит, положив голову на руки, неотрывно глядя на огонь. Сколько людей может одновременно находиться в комнате? Мальчику это не известно. Он знает только, что КОМНАТА всегда пуста. Всегда. Таков закон. Лишь покинув комнату, можно встретить других людей. Но есть ли смысл покидать её? Здесь в ней одной, сосредоточены миры, а люди… Что люди.
Стоит пожелать - и появятся сотни, тысячи и все как один будут послушны вашим мыслям. И трудно, почти невозможно, отличить их от настоящих людей. Разве это существенно, что им недоступны эмоции, а только имитация их? Вам нет дела до фальши в оттенках? А мальчик их ощущает … Еда и огонь – вот всё, что требуется ему от комнаты.
Вечерами он сидит, прислушиваясь к рёву ветра и вою собаки. Иногда, не выдержав, он выбегает на холод искать бедное, всеми оставленное существо – и не находит.
Он возвращается в комнату, садится у камина и фантазирует. В фантазиях меньше лжи, чем в даруемом комнатой. Проходит время, и, прихватив еду, он снова отправляется в путь, спешит догнать мечту, встретить такого же, как и сам.
Вспомните, торопясь домой или на роботу, читая книгу или попросту размышляя, вы случайно не встречали мальчишку, не замечающего людей, идущего, презрев непогоду, занятого лишь борьбой со своим горем, имя которому - одиночество.
Встречали? Тогда я прошу вас, если он снова повстречается вам, покиньте на время свой уютный мир, оставьте свою Комнату и поспешите ему на помощь.
Только, пожалуйста, не ломитесь в закрытую дверь – в комнате человек всегда один. Таков закон.
|
|
Вот это отдохнули ... блин. |
|
|
Я всё сказал .. |
|
|
Слово "чувствовать" вводит в заблуждение; речь |
|
|
Безупречность |
|
|
Дети, которые пели весь день, завтра песню опять |
|
|
