На крыше


– Послушай… – он сел, привалился к печной трубе, и медленно расправил лапой левое ухо. – За что?..

– Ну-у-у, – протянул Трубочист и задумчиво почесал спину ершиком. – Наверное, не за глупые вопросы.

– Нет, правда! – он вскочил и, заложив лапы за спину, стал ходить по крыше. – Я действительно не понимаю. За что они так?.. Зачем я им нужен?

– Наверное… ты им нравишься, – невнятно проговорил Трубочист, экстатически водя ершиком по спине. – На вкус и цвет…

– Что? Что им нравится? Неужели эти белые уши? – оскальзываясь на ледяной крыше, он шагнул к Трубочисту и рванул себя за бледные меховые тряпочки, которые развернулись к солнцу и сразу же начали просвечивать розовым. – Эти… недоруки?

– Эй, прекрати! – Трубочист брезгливо отпихнул белые мягкие лапы и поудобнее уселся на трубе. – Если ты сегодня себе не нравишься, так и скажи. И нечего приплетать сюда людей.

– Тебе хорошо, – вздохнул Заяц и с ненавистью уставился на собственное отражение в ледяной лужице. – Ты себя любишь. Всегда. Я так не могу.


Он пнул свое отражение и начал рывками стаскивать с шеи розовый бант.


– А почему бы и нет? В конце концов, я мужчина в самом расцвете сил. – Трубочист улыбнулся и стал медленно переодевать твердые, блестящие раздвоенные носки: с правой ноги на левую, с левой – на правую.


Заяц всхлипывал, уткнувшись в надорванный розовый бант. Над крышами медленно вставало солнце.