Сегодня День Рождения твоей бывшей. Мы отмечаем его: она, я, Т., ты и твой друг. Комната погружена в полумрак, она освещается только тоненькими дрожащими огоньками многочисленных свечей, расставленных всюду. Идеальная, будто взятая из книжки или фильма, романтическая обстановка.
Я растянулась на диванчике, как ленивая кошка. Сегодня я прекрасна, и я это знаю. Воздух, протянувшийся бесконечным пространством между нами, электризуется от наших взглядов. Плящущие по стенам и лицам отблески огня и неизбежно следующие за ними тени добавляют глубины моей красоте. Сегодня они вместо косметики, которую я так не люблю, и так и не научилась нормально использовать. На мне простое бархатное платье тёмно-рыжего цвета с тоненькой каймой из озорно поблёскивающих пайеток на поясе и по краю декольте. Одна бретелька упала, обнажая округлое плечо. Я лежу на боку, намеренно. Эта поза придаёт моей фигуре очертания песочных часов, такие же плавные и женственные. Тяжёлые бусы из шоколадного цвета бисера изящной змейкой вьются передо мной, также распростёртые на диване. Они мешаются с моими волосами. Бисер, локоны, пайетки на платье - всё это ловит отблески свечного огня и наполняет очертания моего тела мерцающим светом. Я похожа на сказку, сошедшую со страниц старинной книжки с картинками, и это вовсе не моё самомнение: я вижу, чувствую это. Это отражается на лицаз всех присутствующих, это висит в заряженном, будто предгрозовом воздухе. И только я знаю, каким дождём прольются эти облака.
Мы едим апельсиново-миндальный торт, весь вечер пекла его. То ли духовка плохо работает, то ли торт решил отразить ту неразбериху, что царит у меня в голове, но на наших тарелках сплошные развалины. Рыхлое, влажное тесто так и норовит распасться. Что ж, по крайней мере вкусно. Я знала, что буду печь этот торт. Даже специально захватила пригоршню специй из дома: две гвоздичинки, три стручка кардамона, немного мускатного ореха. И не важно, что отмечаем мы её День Рождения. Этот торт я пекла для тебя. Его плоть расползается обжигающей (только из духовки!) тёрпкой сладостью по языку.
Я вальяжно щурюсь. Идёт степенная, мирная беседа. Я не особо участвую, но время от времени вставляю свои пять копеек. Ты отточенным движением разливаешь самбуку по бокалам из плотного стекла. Щелчок, ещё одно пламя прибавилось к свечным - твоя зажигалка. Прозрачная жидкость в стаканах загорается синевато-оранжевым пламенем, как газовая конфорка. Ты задумчиво вертишь стаканы в руке, один за другим - ровно-ровно чтобы не обжечься, как фокусник. Что и говорить, выглядит завораживающе. Огонь рождает золотые искры в твоих волосах - они чуть темнее, чем мои, но искры точно такого же оттенка. В этот вечер мне кажется, что это очередная пустая мелочь, которая нас роднит.
Ты подаёшь мне один из стаканов. Мы встречаемся взглядами, легонько, почти незаметно соприкасаемся пальцами, передавая нагретый стеклянный сосуд из рук в руки. Это длилось всего секунду, но на миллиметрах кожи, тронутых тобой, остались невидимые ожоги. Мне кажется, я чувствую тепло твоей руки там, где ты касался стакана. Но это практически наверняка только след от совсем недавно полыхавшего там огонька. Я отхлёбываю. Неприятный пряно-приторный алкоголь с резким ароматом аниса проскальзывает вниз по горлу, оставляя за собой хвост ощущений, как комета. Я морщусь и прячу гримасу за старательным отделением вилкой очередного кусочка торта. Его вкус особенно приятен после глотка самбуки.
Love is a flame, a devil's thing, a violent storm about to be born. Пламя свечей - всего лишь бледное эхо того, что горит у меня в груди. Наверное, это просто след от самбуки. Наверное... Наверняка... И этот шторм, что вот-вот разыграется, это напряжение, такое ощутимое, такое реальное - это всего лишь духота от десятков свечей. Всего лишь... See the flame in my hand? If you're playing with fire, you're playing in Hell! Да хоть бы и так, хоть бы и в Аду. В тот вечер, Адом была невозможность коснуться тебя. Тогда я совсем забыла о том, каким бывает настоящий Ад. Что ж, в своё время ты любезно напомнил мне об этом. А пока я тянусь за новым глотком ликёра. Он немного остыл, но такой же резкий и пряный на языке...
...мы вываливаемся за дверь выхода на крышу. У меня в голове шумит от самбуки и притяжения, окрепшего за вечер до магнетизма невероятной силы. Как там писал Пастернак? "Сними ладонь с моей груди, мы провода под током". Я шлёпаю босиком по красному ворсу ковра, выстилающему пол в твоей парадной. Голова идёт кругом. Я соображаю хорошо, но от ощущения красоты вечера мне хочется немного побаловаться, и я нарочно слегка криво ступаю, чтобы дать тебе проявить джентльменство и предложить руку для опоры. Я получаю желаемое, но опираюсь совсем слегка, чтобы не испортить дессерт - и сладкое имеет к нему слабое отношение. Мы опять ходили курить на крышу, и не понять, мои щеки такие розовые от ветра или от выпитого. Даже ночной воздух не смог выветрить хмель из меня. Я пахну дымом от вишнёвого табака. Сзади подол слегка влажный от сидения на жестяной крыше. В тёплом воздухе мои плечи сами собой расправляются. Мы идём вниз, возвращаясь в твою квартиру, но твой друг ещё стоит на крыше, покуривая трубку. Он обеспечивает нам драгоценные минуты надёжного алиби. Грех ими не воспользоваться. И всё же меня не покидает мысль, что гораздо больший грех - это ты сам. И это делает тебя ещё более неотразимым - ах, какое клише. Моя собственная мелодраматичность и предрасположенность к расхожим образам из Голливуда смешат меня. Мне хочется глупо и пьяно улыбаться во весь ряд своих не вполне ровных зубов. Терпения не хватило брекеты доносить. Ты терпеливо держишь меня под локоть, наблюдая, как я осторожно одолеваю лестничный пролёт, ступенька за ступенькой. Ты осушал стаканы самбуки с большей прытью, чем я. Твоя печень, конечно, привычнее, но я вижу, что алкоголь коснулся и тебя своей магией. Твои глаза блестят сильнее, чем обычно, и губы дрожат в ленивой улыбке, еле различимо притаившейся на самых уголках рта.
Мы прошли всего полтора пролёта, когда мир крутится вокруг меня, и я оказываюсь с тобой лицом к лицу, спиной к стене, ты слишком близко. Твоё жаркое дыхание пахнет анисом, когда, как поцелуй, достигает моих полуоткрытых губ. Свет лампы режет глаза, я полузакрываю их - в том числе и от предчувствия того, что будет. Тут не надо быть ясновидящим. Надо просто уметь ждать. Секунда, стук сердца... Я опустила глаза, чтобы не видеть твоих - и я вижу только твои губы, узкие, близкие...
Твоё тело касается моего рывком, внезапно. Губы, торс, одна ладонь сгребла оба моих запястья в охапку, заломив их над моей головой. Ровно настолько больно, чтобы это было приятно. Теперь твои губы у виска, под самой линией волос, совсем близко к уху. Дыхание покидает меня короткими, рваными выдохами. Мои ноги чувствуют грубую плотную ткань твоих оранжевых джинсов, и неумолимо расходятся под напором твоего колена. Ты опускаешься ниже, отпускаешь мои запястья, и они медленно сползают вниз по стене, будто живут своей жизнью. Я чувствую каждую неровность штукатурки их кожей, и царапющие ощущения и прохлада являются составной частью того, что скоро затопит мой рассудок совсем, бесповоротно. Твоя правая рука ложится мне чуть выше колена, там, где начинается подол. Она медленно двигается вверх, и я захлёбываюсь воздухом, как если бы тонула. SOS, спасите наши души. Но нет, уже поздно... Ползущий вверх вместо с движением твоей ладони бархат ласкает моё бедро, как продолжение твоей руки. Его шероховатая мягкость похожа на кошачий язык. Выше, выше, выше... Твои пальцы нащупывают резинку моего нижнего белья. Скажи, что ты чувствовал, когда моя ладонь крепко сомкнулась на твоём плече, а зубы слегка прикусили шею? Что чувствовал, когда я слегка дёрнулась, стоило твоему пальцу оказаться внутри меня? Я не знаю этого, не могу знать. Могу знать только, что чувствовала я, отчаянно глотая пыльный воздух фойе, каждый следующий вдох громче другого.
- Тс-с-с, - ты прикладываешь палец мне к губам, воровато кивая на молчаливые двери в этом лестничном пролёте, и тут же слегка шипишь, когда я прикусываю этот палец.
Мы впиваемся друг другу в губы, и непонятно, на что это похоже больше: на любовь или на каннибализм. Я стараюсь сдержаться и не шуметь, но чем дальше, тем менее возможным это представляется...
...с последним глубоким выдохом судороги в моём теле прекращаются, и я обмякаю у тебя на плече, слабая, из меня только верёвки вить.
- У тебя пальцы... в кровище, - выдавливаю я из себя.
- Почему? - поднимаешь ты брови.
Как тебе объяснить... догадывайся сам. Я отвожу взгляд, провожу рукой от ворота твоей рубашки ниже, ниже... Когда я добираюсь до заметной выпуклости в твоих джинсах, ты снова шипишь, будто брызнули водой на горячий камень. Возможно, даже ощущения в чём-то схожи... Ты садишься на красный плюш ковровой дорожки. Твои глаза потемнели, зрачок расширен и голубого в них почти не видно. Чёрная, жадная тьма, которая так и ждёт, пока ты в неё упадёшь и растворишься без следа. Ты протягиваешь мне руку, ладонью вверх. Жадно, шёпотом, произносишь те же слова, что скажешь месяцем позже, в другой части этой же страны, в отеле:
- Иди сюда.
А я также молча повинусь. Тогда я была готова сделать всё, что прикажешь, даже то, чего втайне боялась. Твои крепкие руки берут меня за плечи, притягивают к тебе... я понимаю, что не могу этому противостоять. Сегодня будет всё, даже если это не входило в мои планы никогда - наполовину от страха, наполовину от женской смекалки и интуиции. Ты анисовый на вкус... Я готова пить твоё сладкое алкогольное дыхание прямо из твоих губ всю оставшуюся ночь, и тут мы слышим звук лифта и замираем. Лифт едет откуда-то снизу к нам, вверх. Мы вспоминаем, что потеряли счёт времени, и наше и без того хлипкое алиби уже давно вышло за пределы срока годности. Мы инстинктивно пригибаемся к полу, пытаясь скрыться, когда двери лифта раскрываются. Это было бы глупо и по-детски, не спаси это нас на самом деле. Из лифта выходит мой спутник. Он уверен, что мы на крыше, поэтому не смотрит на лестницу. Чётким, быстрым шагом он идёт прямо к выходу в ночной холод. Я давлюсь нервным смехом. Ты берёшь меня за руку, рывком поднимаешь, и мы бежим вниз по лестнице что есть мочи, как парочка нашкодивших детей. Когда он вернётся, мы будем уже внутри. Мне кажется, что это конец, что не раскусить такой наивный обман невозможно. Что я смогу ответить, если он спросит что-нибудь? И всё же Пушкин точно подметил: "Ах, обмануть меня нетрудно! Я сам обманываться рад". Если правда слишком тяжела, проще закрыть на неё глаза... А мы бежим, держась за руки, и моя кровь гоняет адреналин, страсть и самбуку по венам. Я чувствую себя пьяной этим вечером, пьяной тобой, пьяной жизнью. Это одно из лучших ощущений в моей жизни, хотя сейчас я понимаю ещё острее, что оно было таким прекрасным именно потому что я знала: это не продлится долго. Острые камни, на которые падать после этой высоты, слишком неизбежны и слишком тверды. И всё же это был редкий шанс на то самое, про что поют песни, снимают фильмы и пишут книги. Это было нереально, слишком хорошо, слишком много... and I was loving every second of it. Я была как берсерк, опившийся отвара из мухоморов. С песней и потрясанием боевого топора я шла на то, что, я точно знала, будет смертью. Смертью моей прежней жизни, прежней меня. Но раз ты был тем, кто за руку доведёт меня до тогда ещё неясного и размытого будущего, даже такого, то я была готова идти. И я шла, красный ворс щекотал мне ноги... и я шла, и ударилась пальцем об порог, когда переступала его, и пьяно хихикала себе в ладонь... и шла, и шлёпнулась на надувной матрас, где мы спали, как куль с мукой, волосы нимбом разметались по простыне... и комната вокруг меня тоже медленно шла, медленно кружилась, а ты накидывал на меня покрывало и оставил на лбу поцелуй, и ушёл-шёл-шёл... а потом из меня ушло сознание, и пришёл сон. А потом был новый день... Как будет и завтра. Как будет и когда-то, когда я высыплю очередную пригоршню острых камешков-воспоминаний из моих ботинков - иногда они просто впиваются слишком сильно и мешают идти вперёд. А я должна идти.