«Итак, я умираю. Я вступил в зону какого-то смрада. Такое впечатление, что смрад этот исходит не от меня, а от самого мира. Хотя, конечно, от меня.

Нелёгкое это дело — умирать. Слово «тяжесть» действительно здесь самое точное. Не в смысле какой-то боли, а в смысле чего-то пугающего своей бессмысленностью, какой-то бесконечной инертностью и висящего на тебе как гиря, от которой уже не освободишься.

 

Мои жалкие, возможно изначально обречённые на вечную жалкость потуги выжить.

А вот взять бы — и не заниматься пиздостраданиями, а решить бы проблемы. Как?!.. Почему?!.. А никак и не почему.

 

Я теперь даже отжаться не могу без того, чтобы не разболелась шея и спина. И, кстати, я довольно медленно печатаю. В любом случае, много энергии трачу на то, чтобы это делать, соображать, что нажимать. Писатель, который медленно печатал, хехе.

Ну, что сказать об этой зоне умирания. Тут, кстати, довольно уютно, спокойно. Даже нельзя сказать, что скучно. Как-то никак. Что, впрочем, и понятно, хехе.

 

Наверное, я всё-таки человек, которому везло. Отсюда мои весьма прохладные, созерцательные и какие-то случайные что ли отношения с жизнью и людьми. Существами.

 

Есть всё-таки что-то интересное в этой случайности. Можно ли сказать, что это своего рода мудрость? Не знаю. Другие, возможно, могут похвастать каким-то внутренним стремлением к жизни, которое, по крайней мере, заставляет их «делать всё, что в их силах».

Имеется ли у меня такое? Да, наверное, что-то есть, конечно. Просто более слабое, чем у многих.

 

В Париже пасмурно, свежо,

Куда-то идти,

Слышать шум машин,

Замерзать и согреваться,

Делать какие-то дела,

Погружаться в какую-то суету,

С кем-то встречаться,

Пересекаться,

Не помнить вечеров»