Непосредственный наш командир, начальник оперативно-планового товарищ Савин каждое утро начинал с развода. Мы четверо рядовых бойцов выстраивались перед ним по стойке смирно и начиналось. Обычно стартовал развод с минуты молчания. Савин долго прикуривал сигарету от нескольких спичек, ломая их, как красноармеец фашистов, или долго щелкая зажигалкой, как винтовкой с заклинившим патроном. Потом он отхлебывал горячий чай, обжигался, чертыхался, курил и долго и пристально смотрел на нас. Под его ледяным взглядом мы замирали, как бандерлоги перед удавом, а потом хором начинали каяться во всех своих косяках. По-крайней мере, так предполагалось. В начале службы я и в самом деле очень сильно волновался. Но уже месяца через три мандраж прошел. И, скорчив испуганные лица, мы просто ждали, когда Савин начнет свою традиционную речь.

Например:
- Меня бл%, за@@@@ весь этот цирк! Развели здесь понимаешь Филоновщину! (это по фамилии рядового Филонова) Семеновщину! Карапеть... Карапетья... &%^&@@@? ну короче, тоже развели!

Конкретное содержание речи каждый раз было разное, но язык и смысл все время одни и те же. Товарищ майор пытался донести до нас, какие мы все придурки,и если мы придурки, так дальше и будем придуриваться, то он нам такую придурошную жизнь устроит, что нам придуркам мало не покажется. Было в его речах и немало конструктива, касающегося интимных отношений между подчиненным и начальником. Например, это он первый донес до меня, что если подчиненный г@вно, то значит и его начальник г@вно, и за это он кое-кому кое-что кое-куда натянет без лишних проволочек.

Также помню его искреннее возмущение, когда я, не подумав, дал стирательную резинку подполу из кабинета напротив.
- Ты что, твою мать, хочешь чтобы мы тут с голой задницей остались? Ты должен все сюда тащить. а не растаскивать, - и майор закончил свою гневную речь практическим уроком. Мы пошли к этому же подполу и ушли из него уже с новой ручкой, причем Савин даже ее не просил. Просто во время разговора взял ее со стола, начал крутить, постукивать, вертеть между пальцами, потом положил в карман и мы вернулись в родные пенаты.Честно признаюсь, что я так и не научился с таким изяществом тырить чужие вещи.

Но вот к чему Савин приучил быстро, это к планированию. На каждом вечернем разводе он давал нам задания за которые мы должны были утром отчитываться. Как в сказке про Золушку. Мы бодро кричали "есть" и шли работать. Потом шли спать. Потом, когда всё успокаивалось и оперативные офицеры дежурные начинали бухать или подремывать, мы опять шли работать. А утром докладывали о выполненном задании. Тогда Савин ругал нас меньше обычного, но вечером давал заданий еще поболе и потяжелее (тоже, кстати, как в сказке).
Так продолжалось до тех пор, пока с утра я не стал докладывать о неуспехах. Я получал свою порцию ругани и презрения, но объем работ увеличиваться перестал. И я уже тихо-мирно дотянул до конца срока.

Конечно, через некоторое время, набив шишки и руки, мы стали успевать в несколько раз больше, но на утренних поверках продолжали упорно докладывать "товарищ майор, не успели то-то и то-то". Таким образом, если вначале службы я спал по 3-4 часа, то где-то уже через полгода часы сна и бодрствования чуть ли не сравнялись. Утром мы получали задание и спокойно расползались по щелям досыпать, поскольку все было давно уже выполнено накануне.

Тем паче расползаться было куда. В нашем распоряжении был целый подвал, имитирующий заземленный пункт управления. А владел им веселый гоблин Кокошин. Гоблин не потому что похож, а потому что из своего подвала почти не вылазил. Но это уже другая история.