Перечитываю "Град обреченный" Стругацких и как-то по-особому этот роман ощущаю и понимаю сейчас. Он получился у АБС пророческим, особенно, если наблюдать то, что сейчас происходит в Киеве. Страшно до чего были правы АБС уже тогда, в 70-х.  Неужели эта спираль так и будет повторяться, словно никто не понял те уроки, которые преподали нам события 93 года в Москве. А ведь становится все страшнее и больше жертв.

" -- Нет, ты ехай, ехай, -- сказал Стась. -- Ехать можно. Смотреть только не надо... Пани, -- он повернулся к Сельме, -- вам смотреть совсем не надо, отвернитесь, вон туда смотрите... а лучше вообще не смотрите.

У Андрея перехватило горло, он поглядел на Сельму и увидел ее расширенные на все лицо глаза.

-- Давай, Юра, давай... -- бормотал Стась. -- Да гони ты ее, стерву, что ты плетешься! Быстро ехай! -- заорал он. -- Вскачь! Вскачь!..

Лошадь помчалась вскачь, дома слева кончились, туман вдруг отступил, рассеялся, и открылся Павианий бульвар -- источник шума, несомненно, находился здесь. Шеренга грузовиков с двигателями, работающими вхолостую, охватывала бульвар полукольцом. В грузовиках и между грузовиками стояли люди с белыми повязками, а по бульвару среди горящих деревьев и кустов бегали с воплями и визгами люди в полосатых пижамах и совершенно обезумевшие павианы. Все они спотыкались, падали, карабкались на деревья, срывались с ветвей, пытались спрятаться в кустах, а люди с белыми повязками стреляли, не переставая, из винтовок и пулеметов. Множество неподвижных тел усеивало бульвар, некоторые дымились и тлели. С одного из грузовиков с длинным шипением излилась огненная струя, клубящаяся черным дымом, и еще одно дерево, облепленное черными гроздьями обезьян, вспыхнуло огромным факелом. И кто-то завопил нестерпимо высоким фальцетом, перекрывая все шумы: "Я здоровый! Это ошибка! Я нормальный! Это ошибка!.." Все это, трясясь и подпрыгивая, отдаваясь острой болью в ребрах, опалив жаром и обдав вонью, оглушив и ударив по глазам, пронеслось мимо и через минуту осталось позади, мерцающий туман вновь сомкнулся, но дядя Юра еще долго гнал лошадь, отчаянно гикая и размахивая вожжами.

"Это черт знает что, -- тупо твердил про себя Андрей, обессиленно привалившись к Сельме. -- Это же черт знает что такое! Они же сумасшедшие, они ополоумели от крови... Безумцы овладели городом, кровавые безумцы овладели, теперь всему конец, они же не остановятся, они же потом возьмутся за нас..."

-- Митинг какой-то, -- сказал дядя Юра, обернувшись.
-- Это уж как водится... --  уныло  согласился  Стась.  -- Если уж  взялись  расстреливать,  значит,  тут  же и митинги... Объехать никак нельзя?
     -- Погоди, браток, а  зачем  нам объезжать? -- сказал дядя Юра. -- Надо послушать, что людям говорят. Может, насчет солнца чего скажут... Гляди, здесь наших полно.
     Гул затих,  и  над толпой, усиленный микрофонами, раздался надсадный яростный голос:
     -- ...И еще раз повторяю: беспощадно!  Мы очистим Город!..От грязи!..  От  нечисти!..  От  всех  и всяческих тунеядцев!.. Воров -- на фонарь!..
     -- А-а-а! -- проревела толпа.
     -- Взяточников -- на фонарь!..
     -- А-а-а!
     -- Кто выступает против народа, будет висеть на фонаре!
     -- А-а-а!
     Теперь Андрей  разглядел говорившего. В самом центре толпы возвышался клепаный борт какой-то военной машины, а над бортом, вцепившись в  него  обеими  руками,  озаренный  голубым  светом прожектора, качался взад-вперед всем своим длинным, затянутым в
черное  туловищем  и разевал  в  крике  запекшийся  рот  бывший унтер-офицер вермахта, а ныне руководитель партии  Радикального возрождения Фридрих Гейгер".

Аркадий и Борис Стругацкие "Град обреченный" (1972 г.)