А то, что ушло, никогда не вернется.
А то, что затихло, не ляжет на струны.
Над сказочным миром холодные солнца,
Холодные солнца и страшные луны.

Герои погибли. Герои пропали.
Герои устали от вечной погони.
Им тоже хотелось бы жить без печали,
Но то, что ломает, наверное, сломит?..

Бумажные птицы в ладони богини
Смеются, и плачут, и смотрят на руку.
Чуть-чуть не смирятся. И станут ничьими.
Чуть-чуть не поверят. И выйдут из круга.

Дни в сказке опять по-весеннему ясны,
Здесь всё успокоится мало-помалу.
Герои бессмертны. А книги прекрасны
Возможностью чудной вернуться к началу.
Мария Громова

Ангел подошёл и прикоснулся к женщине.
- Бог, но она такая нежная?
-Да, она нежная - согласился Творец. – Но я её сотворил и крепкой. Не представляешь сколько она может вытерпеть и сколько всего сделать.
- А она умеет думать? - спросил ангел.
Бог уверил:
- Она не только умеет думать, она может аргументировать и доказывать.
Тогда ангел что-то заметил, протянул руку и дотронулся до щеки женщины.
- Ой, кажется эта модель пропускает воду. Говорил же тебе, что ты пробуешь слишком много всего в неё поместить.
- Не протекает, - опровергнул творец. - Это слеза!
- А зачем ей слеза?! - удивился Ангел.
Господь разъяснил:
- Через слёзы она может проявить свою радость, переживания, боль, разочарование, одиночество и гордость.
Ангел был восхищен.
- Господь, да ты гений! Ты всё точно обдумал, потому что женщина и вправду необыкновенная!

.

Помню день -- прозрачно- белый...

Чаек крик и моря гладь...
Арбуз сочный,переспелый...
День, ну просто --благодать!

Рядом ТЫ, со мной, как прежде..
Сладких губ снимаешь пыл...
Нежность глаз твоих -- безбрежна!--
Как давно -- таким ТЫ был.

Ветер легким дуновеньем
Разрывал ажурность пены...
Бередил воображенье--
Голос чувственной Сирены...

И - звала в пучину моря...
И - взлетала в поднебесье
Дочь Форкиса -- демон горя,
Увлекая в море -- песней.

Не ведунья я, но знаю...
Перельется через край
Вся любовь твоя земная...
...Ты меня -- не обижай...

А потом -- ДУША болела...
Ощущая холод --- кожей...
Этот день, прозрачно белый
Был на СЧАСТЬЕ -- так похожий.

Судьба ослабит вдруг поводья,

И, не найдя ключи от рая,
я звездной полночью сегодня

тебя
желаньем
загадаю...

И жизнь не сможет дать отсрочку...

Уже заказаны билеты...

Ты загадай
сегодня
ночью
меня...
желанием заветным...

И все случится... в одночасье...

Лишь протянуть навстречу руки.

Проплачены
минуты
счастья
годами
долгими
разлуки...

Жизнь дарит человеку в лучшем случае
одно-единственное неповторимое мгновение,
и секрет счастья в том, чтобы это мгновение
повторялось как можно чаще.

О. Уайльд

Когда любовь остывает,
ее нужно или разогреть, или выбросить.
Это не тот продукт, который
хранится в прохладном месте..

Эдит Пиаф

Зеркало, которому женщины
верят больше всего,
это глаза мужчины...

Зигмунд Графф

Ночь каплей яда в бокале... И жизнь, как струна,
туго натянута... Лучше не тронь до рассвета...
Если есть ОН, значит, где-то должна быть ОНА?
Только, вот, где? Остается вопрос без ответа...
Сделав глоток, погружаешься в призрачный сон...
(вот оно, счастье, лежит, ожидает на блюдце)...
Если ОНА есть, то, видимо, где-то есть ОН?
Но разминулись пути...
и обратно никак не сойдутся...

В оцепенении время... Всё прахом: надежды, мечты...
Снова прореха возникла в туманном рассвете.
Хрупкое "Я" верит в существование "ТЫ",
средь миражей на большой многолюдной планете...
Будет любовь, как и прежде, тревожить умы,
противоядием став бесконечно отчаянной ночи.
Где-то блуждает по свету заветное "МЫ"...
Где-то блуждает...
и всё отыскаться не хочет..

Побудь со мной... ещё немножко... дай себя обнять... Мы помолчим... слова нам ни к чему, когда мы рядом... Ты будешь, как тогда, своим теплом меня пленять и нежностью, такою неподдельною, во взгляде... Я... буду пальцами руки бродить неспешно по губам и целовать твои прикрытые глаза дыханьем теплым... "Продлитесь в вечность" - прикажу минутам как рабам, рисуя сердце, на двоих одно, на запотевших стеклах... смотря в глаза и видя в них отчаянье с мольбой, прижму к груди тебя, родная... бережно, с любовью... И став единым целым - "вдох и выдох" здесь с тобой, замру... как будто ангел снов твоих у изголовья...
Побудь со мной...прошу...пусть только лишь во снах и грезах с памятью...тепло... покой душе пусть снится... В календарях моих остались только осень и весна... и тихий шепот в пустоту "Ты снишься мне...."

Никуда не деться от фортуны,
От судьбы своей не убежать,
Только - что попутный ветер дунул -
Крылья сразу начали дрожать,

Распахнулись, перья распушили,
Трепет крыльев волей не унять!
Если крылья полетать решили,
То тебе придётся полетать.

Не пытайся вновь сложить их вместе,
Зачехлить их даже не мечтай!
И не стой, пожалуйста, на месте,
Слушай крылья за спиной - взлетай!

Крылья, словно совесть, не обманут,
Никогда тебя не подведут.
Унесут тебя в другие страны,
Но потом назад тебя вернут!

Крылья - это нашей жизни струны,
Только научись на них играть...

Сердце стонет одной струной
Словно ищет в ночи кого-то
Перепутаны сны и ноты
Этой странной хмельной весной

Не забыть, не шагнуть назад
Улыбаясь другим прохожим
Вдруг поймаю такой похожий
Удивленный знакомый взгляд

Мне рисует теплом рассвет
На губах и щеках узоры
Но на окнах закрытых - шторы
Как письмо, где лишь слово «нет»

Я, возможно, еще вернусь
И друг друга мы где-то встретим
Слышишь? - шепот доносит ветер
Это я
За Тебя
Молюсь...

Давным-давно в старинном городе жил Мастер, окружённый учениками. Самый способный из них однажды задумался: «А есть ли вопрос, на который наш Мастер не смог бы дать ответа?» Он пошёл на цветущий луг, поймал самую красивую бабочку и спрятал её между ладонями. Бабочка цеплялась лапками за его руки, и ученику было щекотно. Улыбаясь, он подошёл к Мастеру и спросил:
— Скажите, какая бабочка у меня в руках: живая или мёртвая?
Он крепко держал бабочку в сомкнутых ладонях и был готов в любое мгновение сжать их ради своей истины.
Не глядя на руки ученика, Мастер ответил:


— Всё в твоих руках.

Это сон или полеты в облаках

Может всё это приснилось, может быть.
Потому и просыпаться не хочу.
Может памяти понравилось дразнить,
Теми днями, где без памяти лечу.
Направляя ветер к поднятым рукам.
Позабыв про притяжение и вес.
К самым чистым, самым белым облакам.
Этих светлых, этих искренних небес.
Дай почувствовать небесный этот вкус.
Эту лёгкость в переполненной груди.
Всё вернётся и растерянность и грусть.


Дай взлететь ещё, а после-разбуди…




Это сон или полеты в облаках...
Я не знаю... и не помню. Ну и пусть
Я лечу в Твоих ласкающих руках
И назад, на землю, больше не вернусь

Нас уносит вдаль прозрачный лунный свет
И не важно, что там будет впереди
Я не знаю, это - сон? А, может - нет
Дай взлететь еще... а после - не буди...

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже,
не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях.
Я любил тебя больше, чем
ангелов и самого, и поэтому дальше теперь
от тебя, чем от них обоих.
Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне,
как не сказано ниже, по крайней мере,
я взбиваю подушку мычащим "ты",
за горами, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты
как безумное зеркало, повторяя

"То,что дозволено Юпитеру,
не дозволено быку..."

Каждый перед богом наг.
Жалок, наг и убог.
В каждой музыке Бах,
В каждом из нас Бог.
Ибо вечность - богам.
Бренность - удел быков...
Богово станет нам
Сумерками богов.
И надо небом рискнуть,
И,может быть, невпопад.
Еще нас не раз распнут
И скажут потом: распад.
И мы завоем от ран,
Потом взалкаем даров ...
У каждого свой храм.
И каждому свой гроб.
Юродствуй, воруй, молись!
Будь одинок, как перст!..
...Словно быкам - хлыст,
Вечен богам крест.

Ночи,
когда после длительных скитаний
разнообразные мысли
назначали встречу
у длинной колонны Прямой Кишки
на широкой площади Желудка.

...Но этой ночью
другой займет мое место.
Сегодня ночью
я не буду спать на Савеловском
вокзале.
Сегодня ночью
я не буду угадывать
собственную судьбу
по угловатой планете.
Сегодня ночью
Я Возьму Билет
До Бологого.
Этой
ночью
я не буду придумывать
белые стихи о вокзале,--
белые, словно бумага для песен...
До свиданья, Борис Абрамыч.
До свиданья. За слова спасибо.

В этом
полузабытом сержантами
тупике Вселенной
со спартански жесткого
эмпээсовского ложа
я видел только одну планету:
оранжевую планету циферблата.

Голубые вологодские Саваофы,
вздыхая,
шарили по моим карманам.
Потом, уходя,
презрительно матерились:
"В таком пальте..."
Но четыре червонца,
четыре червонца
с надписями и завитками,
-- я знаю сам,
где они были,
четыре червонца --
билет до Бологого.

Это были славные ночи
на Савеловском вокзале,
ночи,
достойные голоса Гомера

Вчера наступило завтра, в три часа пополудни.
Сегодня уже "никогда", будущее вообще.
То, чего больше нет, предпочитает будни
с отсыревшей газетой и без яйца в борще.

Стоит сказать "Иванов", как другая эра
сразу же тут как тут, вместо минувших лет.
Так солдаты в траншее поверх бруствера
смотрят туда, где их больше нет.

Там -- эпидемия насморка, так как цветы не пахнут,
и ропот листвы настойчив, как доводы дурачья,
и город типа доски для черно-белых шахмат,
где побеждают желтые, выглядит как ничья.

Так смеркается раньше от лампочки в коридоре,
и горную цепь настораживает сворачиваемый вигвам,
и, чтоб никуда не ломиться за полночь на позоре,
звезды, не зажигаясь, в полдень стучатся к вам.

Издержки духа -- выкрики ума
и логика, -- вы равно хороши,
когда опять белесая зима
бредет в полях безмолвнее души.

О чем тогда я думаю один,
зачем гляжу ей пристально вослед.
На этот раз декабрь предвосхитил
ее февральских оттепелей свет.

Какие предстоят нам холода.
Но, обогреты давностями, мы
не помним, как нисходят города
на тягостные выдохи зимы.

Безумные и злобные поля!
Безумна и безмерна тишина их.
То не покой, то темная земля
об облике ином напоминает.

Какой-то ужас в этой белизне.
И вижу я, что жизнь идет как вызов
бесславию, упавшему извне
на эту неосознанную близость.

10 декабря 1960

Все дальше от твоей страны,
все дальше на восток, на север.
Но барвинка дрожащий стебель
не эхо ли восьмой струны,

природой и самой судьбой
(что видно по цветку-проныре),
нет, кажется, одной тобой
пришпиленной к российской лире.

ноябрь - декабрь 1964

Ты, Муза, недоверчива к любви,
хотя сама и связана союзом
со Временем (попробуй разорви!).
А Время, недоверчивое к Музам,
щедрей последних, на беду мою
(тут щедрость не уступит аппетитам).
И если я любимую пою,
то не твоим я пользуюсь кредитом.

Не путай одинаковые дни
и рифмы. Потерпи, повремени!
А Время уж не спутает границ!
Но, может быть, хоть рифмы воскрешая,
вернет меня любимой, арку птиц
над ней то возводя, то разрушая.

К семейному альбому прикоснись
движением, похищенным (беда!)
у ласточки, нырнувшей за карниз,
похитившей твой локон для гнезда.

А здесь еще, смотри, заметены
метелью придорожные холмы.
Дом тучами придавлен до земли,
березы без ума от бахромы.

Ни ласточек, ни галок, ни сорок.
И тут кому-то явно не до них.
Мальчишка, атакующий сугроб,
беснуется -- в отсутствие

Осень -- хорошее время, если вы не ботаник,
если ботвинник паркета ищет ничью ботинок:
у тротуара явно ее оттенок,
а дальше -- деревья как руки, оставшиеся от денег.

В небе без птиц легко угадать победу
собственных слов типа "прости", "не буду",
точно считавшееся чувством вины и модой
на темно-серое стало в конце погодой.

Все станет лучше, когда мелкий дождь зарядит,
потому что больше уже ничего не будет,
и еще позавидуют многие, сил избытком
пьяные, воспоминаньям и бывшим душевным пыткам.

Остановись, мгновенье, когда замирает рыба
в озерах, когда достает природа из гардероба
со вздохом мятую вещь и обводит оком
место, побитое молью, со штопкой окон.



И. Бродский

Дом был прыжком геометрии в глухонемую зелень
парка, чьи праздные статуи, как бросившие ключи
жильцы, слонялись в аллеях, оставшихся от извилин;
когда загорались окна, было неясно -- чьи.
Видимо, шум листвы, суммируя варианты
зависимости от судьбы (обычно -- по вечерам),
пользовалcя каракулями, и, с точки зренья лампы,
этого было достаточно, чтоб раскалить вольфрам.
Но шторы были опущены. Крупнозернистый гравий,
похрустывая осторожно, свидетельствовал не о
присутствии постороннего, но торжестве махровой
безадресности, окрестностям доставшейся от него.
И за полночь облака, воспитаны высшей школой
расплывчатости или просто задранности голов,
отечески прикрывали рыхлой периной голый
космос от одичавшей суммы прямых угло

УТОЧНЕНИЕ

Откуда ни возьмись -
как резкий взмах -
Божественная высь
в твоих словах -
как отповедь, верней,
как зов: "за мной!" -
над нежностью моей,
моей, земной.
Куда же мне? На звук!
За речь. За взгляд.
За жизнь. За пальцы рук.
За рай. За ад.
И, тень свою губя
(не так ли?), хоть
за самого себя.
Верней, за плоть.
За сдержанность, запал,
всю боль - верней,
всю лестницу из шпал,
стремянку дней
восставив - поднимусь!
(Не тело - пуст!)
Как эхо, я коснусь
и стоп, и уст.
Звучи же! Меж ветвей,
в глуши, в лесу,
здесь, в памяти твоей,
в любви, внизу
постичь - на самом дне!
не по плечу:
нисходишь ли ко мне,
иль я лечу...